Спасти тебя

«Вы придумали план. Вы решили спасти его от смерти. А потом напились, потому что план — это одно, а страх — другое. И в мокром ноябрьском переулке вы встречаете того, кого спасаете. И говорите ему, что любите. Не как люди — как облака. Как носки. Как всё, что не умеет врать.»*

Разговор затянулся до одиннадцати. План родился в муках — через споры, через «а если», через «нет, это не сработает». Банчан сидел на подоконнике, курил, иногда вставлял свои пять копеек. Чанбин записывал в телефон — он был единственным, кто сохранял хладнокровие. Джисон сначала бесился, потом успокоился, потом начал предлагать гениальные идеи, которые все отвергали.

— Слушайте, — сказал он под конец. — А если просто спустить колёса у машины? Он же не поедет на спущенных.

— Запасное колесо есть, — ответил Минхо. — Он найдёт.

— Тогда украсть машину. Угоним в другой район, поставим в гараж, скажем, что эвакуировали.

— А если он спросит, кто эвакуировал?

— Скажем, что мусорная полиция.

— Нет такой.

— Будет.

Чанбин закрыл лицо рукой. Банчан затушил сигарету.

— Ладно, — сказал он. — План такой. Семнадцатого февраля мы все будем рядом с Феликсом. Круглосуточно. Сменяем друг друга. Я, Чанбин, Джисон, ты, Хёнджин. — он кивнул на Минхо и Хёнджина. — Ключи от машины заблаговременно прячем. Если он найдёт — угоняем машину нахуй в неизвестном направлении. Если он сядет за руль — блокируем дорогу своей тачкой.

— А если он въедет в нас? — спросил Джисон.

— Тогда мы его остановим.

— И разобьёмся сами?

— Лучше мы, чем он, — сказал Хёнджин.

Тишина повисла в комнате. Джисон посмотрел на него, хотел пошутить, но не смог.

— Ладно, — сказал Чанбин, пряча телефон. — План есть. Теперь нужна железобетонная реализация. Никаких срывов, никаких «ой, я забыл». Мы все взрослые люди. Ну, почти.

— Почти, — усмехнулся Банчан.

— Всё, — Минхо встал, потянулся. Спина хрустнула. — Расходимся. Завтра начнём готовиться.

Они вышли на улицу. Ночь была холодной, ноябрьской, небо чистое, звёзды висели низко, как будто их можно было достать рукой. Дышать было больно — холод обжигал лёгкие.

— Кто куда? — спросил Джисон.

— Я в студию, — сказал Банчан. — Чанбин, подбросишь?

— Да.

— А я домой, — Джисон зевнул. — Завтра рано вставать.

Они разошлись. Остались Хёнджин и Минхо.

— Пойдём, — сказал Минхо. — Купим соджу. Я не хочу домой.

— А Феликс?

— Он гуляет. Сказал, вернётся поздно.

Хёнджин кивнул. Они пошли в круглосуточный магазин — тот самый, угловой, с облезлой вывеской и вечно пьяным продавцом. Взяли две бутылки зелёного соджу, пачку кимчи, пластиковые стаканчики. Вышли, сели на лавочку у подъезда.

— За что пьём? — спросил Минхо, открывая бутылку.

— За спасение, — ответил Хёнджин.

— За спасение, — повторил Минхо.

Разлили. Выпили. Соджу обожгло горло, разлилось теплом по груди. Потом ещё. Потом ещё.

Через час они уже не сидели на лавочке — они шли по улице, шатаясь, цепляясь друг за друга, как два пингвина в ураган.

— Я тебе скажу, — Минхо размахивал пустой бутылкой, — бабочки... они... они красивые. Но Феликс их боится. С детства. Маленький был, бабочка села на нос, он заорал так, что соседи вызвали полицию.

— Неправда, — Хёнджин икнул.

— Правда! Я там был! Мне было пять лет, а ему три. Он орал, а бабочка сидела. Потом приехали полицейские, а бабочка улетела. Они думали, что мы шутим.

— Ты пьян, — сказал Хёнджин.

— Я трезв, как пони, — обиделся Минхо. — Пони — они трезвые всегда. Потому что они пони.

— Пони не пьют.

— А зря.

Они свернули в переулок. Фонарей здесь было мало, один горел через раз, второй не горел вообще. Лужи замерзли, хрустели под ногами. Хёнджин смотрел под ноги, чтобы не упасть, и вдруг увидел чьи-то кроссовки. Белые, грязные, со следами засохшей грязи.

— Феликс? — спросил он, поднимая голову.

Феликс стоял перед ними. В куртке нараспашку, без шапки, с красными щеками. Глаза широкие, рот открыт. Он смотрел на Хёнджина, на Минхо, на пустые бутылки в их руках.

— Вы... вы пьяные? — спросил он.

— Нет, — ответил Минхо. — Мы летаем.

— Что?

— Мы облака, — вставил Хёнджин. — Облака не пьют. Они просто... влажные.

Феликс потрогал Хёнджина за лоб. Тот был горячим, но не от температуры — от алкоголя.

— Вы оба ебанулись, — сказал Феликс. — Зачем столько соджу?

— Чтобы не думать о смерти, — честно ответил Минхо. И засмеялся. Смех был истерическим, надрывным, не похожим на обычный.

Феликс перевёл взгляд на Хёнджина.

— А ты? Ты чего?

— Я люблю тебя, — сказал Хёнджин. — Как облако. Облако не умеет врать. Облако просто плывёт. Я плыву к тебе.

— Ты пьян, — Феликс покраснел.

— Пьян, — согласился Хёнджин. — Но люблю всё равно. И носки твои люблю. Синие, с дыркой. И веснушки. И то, как ты смеёшься, когда никто не видит. — Он замолчал, потом добавил: — Я боюсь, Феликс. Очень боюсь. Не за себя. За тебя.

Феликс стоял, не в силах пошевелиться. Минхо в это время пытался обнять фонарь.

— Смотри, — говорил Минхо столбу. — Ты похож на бабочку. Нет, на пони. Нет, на бабо-пони. Я тебя назову Бони. Ты мой друг.

— Минхо, — Феликс дёрнул брата за рукав. — Идём домой.

— Не хочу домой. Хочу к пони.

— Пони нет. Идём.

— А Хёнджин?

Хёнджин стоял, прислонившись к стене, и смотрел в небо.

— Звёзды, — сказал он. — Они как веснушки. Как у Феликса.

— Вставай, — Феликс подхватил его под руку. — Идём.

— Куда?

— Ко мне. Или к тебе. Я не знаю.

— Ко мне нельзя. Чонин убьёт. — Хёнджин покачал головой. — Он сказал, что если я приведу пьяного Феликса, он выпорет меня ремнём.

— Чонин не выпорет, он сам пьёт.

— Это другое. Он младший.

Феликс понял, что один не справится. Он посадил Хёнджина на лавочку, оттащил Минхо от фонаря, достал телефон. Набрал Банчана.

— Алло? — голос Банчана был сонным.

— Банчан, спасай, — сказал Феликс. — Они напились. Оба. Хёнджин говорит, что любит меня как облако. Минхо обнимается с фонарём. Я не могу их увести.

— Где вы?

— В переулке за магазином. Напротив твоего дома, кажется.

— Жди. Через десять минут буду.

Банчан приехал через семь. На своей старой машине — той самой, на которой он иногда подвозил Хёнджина. Вышел, посмотрел на компанию.

— Пиздец, — сказал он. — Феликс, грузи Хёнджина в машину. Минхо — твой, справишься?

— Справлюсь, — Феликс кивнул.

Они загрузили Хёнджина на заднее сиденье. Он сразу уткнулся носом в стекло и засопел.

— Куда его? — спросил Банчан.

— Ко мне нельзя, — сказал Феликс. — Чонин убьёт. К тебе?

— Ко мне можно. — Банчан сел за руль. — Ты иди с Минхо. Завтра Хёнджин проспится, я его привезу.

— Спасибо.

— Не за что. — Банчан завёл машину. — Феликс, он правда тебя любит. Даже пьяный это видно.

Феликс не ответил. Только махнул рукой.

Машина уехала. Феликс остался с Минхо. Тот стоял, обнимая себя за плечи, и смотрел на звёзды.

— Ты как? — спросил Феликс.

— Я хороший брат? — спросил Минхо.

— Лучший.

— А почему я не смог тебя спасти тогда?

Феликс замер. Вопрос повис в воздухе, холодный, как ноябрьский ветер.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он осторожно.

— Ничего, — Минхо покачал головой. — Пойдём домой. Холодно.

Они пошли. Минхо шатался, Феликс поддерживал его под руку. Они прошли мимо фонарей, мимо спящих домов, мимо лавочки, на которой они когда-то сидели. Минхо всю дорогу молчал. Только у подъезда сказал:

— Феликс, ты не садись за руль. Пожалуйста. Не в феврале.

— Почему?

— Потому что я тебя люблю. И Хёнджин тебя любит. И если ты умрёшь — мы оба умрём. Не в смысле тела. В смысле души. Понял?

Феликс сглотнул. Горло сдавило.

— Понял, — сказал он. — Не сяду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Минхо кивнул и полез в карман за ключами. Дрожащими руками открыл дверь. Феликс завёл его внутрь, уложил на диван, накрыл пледом.

— Спи, — сказал он. — Завтра будет новый день.

— А ты?

— А я посижу рядом. Посмотрю, чтобы ты не упал.

Минхо закрыл глаза. Через минуту он уже спал — тяжело, с присвистом.

Феликс сидел рядом, смотрел на брата. На его усталое лицо, на синяки под глазами, на то, как он сжимает край пледа, даже во сне.

— Что вы знаете такого, чего не знаю я? — прошептал Феликс.

Ответа не было.

За окном кружил снег. Ноябрь. До февраля оставалось чуть больше трёх месяцев.

И Феликс знал: он должен узнать правду. Даже если это разрушит всё.

Даже если это убьёт его.