Спасти тебя

«Ты думаешь, что самое страшное — это авария, которая случится через три месяца. А потом кто-то подходит к твоему любимому в школьной столовой, и ты понимаешь: самое страшное — это видеть, как его бьют, и не успеть защитить. Даже если он сам справляется. Даже если он бьёт сильнее.»*

Урок математики тянулся как резина. Учительница — низенькая женщина в очках с толстыми линзами — выводила на доске квадратные уравнения, мелом скрипела так, что у Феликса сводило скулы. Он сидел на своём обычном месте, слева от Хёнджина, и краем глаза смотрел на него.

Хёнджин писал в тетради. Спокойно, ровно, будто ничего не случилось. Будто они не стояли на крыше вчера, не обнимались под снегом, и Феликс не признавался ему в любви через грёбаные носки.

— Ты слушаешь? — шепнул Хёнджин, не поднимая головы.

— А? — Феликс моргнул.

— Уравнение. Третий пример. Дискриминант отрицательный, корней нет. — Хёнджин повернул к нему тетрадь, показывая решение.

— А, понял, — соврал Феликс. Он ничего не понял. В голове всё ещё шумело от вчерашнего.

Учительница вызвала к доске Пак Минсу, тот поплёлся, шаркая тапками. Феликс снова уставился на Хёнджина. Профиль острый, скулы резкие, под глазами — синяки, но он всё равно красивый. Даже в школьной форме, которая висела мешком.

— Перестань пялиться, — сказал Хёнджин тихо.

— Не пялюсь, — ответил Феликс, но отвернулся.

Он взял ручку, попытался решить пример самостоятельно. Цифры не складывались, буквы прыгали. Он написал «х =» и задумался. Потом сдался, списал у Хёнджина.

— Ты списываешь, — заметил Хёнджин.

— Я не списываю, я вдохновляюсь.

— Вдохновляйся своей головой.

— Моя голова занята другим.

Хёнджин бросил на него быстрый взгляд. В глазах — что-то тёплое, но спрятанное глубоко.

— Чем же?

— Тобой, — сказал Феликс. И покраснел.

Хёнджин ничего не ответил. Только подвинул тетрадь ближе, чтобы Феликсу было удобнее списывать.

---

Звонок прозвенел, как спасительный якорь. Феликс захлопнул тетрадь, закинул рюкзак на плечо.

— Жрать охота, — сказал он. — Идём в столовую.

— Идём.

Они спустились на первый этаж, прошли по коридору мимо шкафчиков, мимо доски объявлений, где кто-то приклеил смешную фотографию учителя физкультуры. В столовой пахло тушёной капустой, котлетами и дешёвым хлебом. Очередь была небольшая — те, у кого не было денег на буфет, шли сюда.

Феликс взял поднос, положил котлету с пюре, компот в железной кружке. Хёнджин взял то же самое, только без хлеба — он почти не ел углеводы, привычка из будущего.

Они сели за свободный столик у окна. За стеклом — серое небо, голые деревья, редкие снежинки. В столовой было шумно — кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то громко чавкал.

— Не очень вкусно, — сказал Феликс, разминая пюре вилкой.

— Еда — это топливо, — ответил Хёнджин. — Не обязательно вкусное.

— Ты как робот. «Топливо», «энергия». — Феликс усмехнулся. — Жить надо в кайф.

— Поживём — увидим.

Феликс хотел ответить, но тут тень упала на стол.

Над ними стоял Пак Сухо. Тот самый, который ударил Хёнджина в коридоре месяц назад. Рожа красная, глаза мутные — то ли не выспался, то ли уже успел нажраться. За его спиной — двое шестёрок, такие же тупые и здоровые.

— Хван, — сказал Сухо, разглядывая Хёнджина как насекомое. — Ты чё такой худой? Жратвы нет? Может, поделиться?

— Иди отсюда, — спокойно ответил Хёнджин. — Мы едим.

— А я хочу с тобой поговорить, — Сухо наклонился, упёрся руками в стол. От него разило перегаром и дешёвым одеколоном. — Ты в прошлый раз меня опозорил. На всю школу. Сказал «иди нахуй». При всех.

— Ты заслужил, — Хёнджин не поднял глаз. Ковырял котлету вилкой.

— Ах ты, пиздюк, — Сухо схватил его за воротник, рванул на себя. Хёнджин не удержался на стуле, поднялся, но не испугался. Глаза — пустые, холодные. Как у мёртвого.

— Отпусти, — сказал он тихо.

— А то что?

Феликс вскочил. Сердце колотилось где-то в горле.

— Сухо, убери руки! — крикнул он, но голос сорвался на писк.

— Заткнись, австралиец, — Сухо даже не посмотрел на него. — Не твоё дело.

Хёнджин медленно поднял глаза. Посмотрел на руку Сухо, которая сжимала его воротник. Потом на лицо.

— Я сказал: отпусти.

Сухо засмеялся. Смех был хриплым, пьяным, неприятным. И в этот момент Хёнджин ударил.

Коротко, резко, без замаха — кулак врезался в челюсть Сухо с глухим звуком, похожим на треск сухой ветки. Голова Сухо дёрнулась назад, руки разжались, он пошатнулся, но не упал. Только сплюнул на пол — кровь, смешанная со слюной.

— Ты... — он потрогал разбитую губу, посмотрел на красные пальцы. — Ты, сука...

И бросился на Хёнджина.

Дальше всё смешалось. Феликс видел только мелькание рук, слышал удары — глухие, мясные. Хёнджин уворачивался, но Сухо был тяжелее, выше, злее. Он навалился всей массой, прижал Хёнджина к столу, посуда полетела на пол — грохот, звон, компот разлился лужицей.

— Я тебя убью, — рычал Сухо, замахиваясь.

— Попробуй, — Хёнджин пнул его ногой в пах, но неточно, только скользнул по бедру.

Шестёрки не вмешивались — стояли, смотрели, ухмылялись. Феликс попытался оттащить Сухо, но его отшвырнули, как котёнка. Он упал на чей-то стол, больно ударился локтем.

— Хёнджин! — заорал он.

Хёнджин вывернулся, вскочил. Губа разбита — снова, та же самая, что зажила недавно. Из носа текла кровь, капала на белую рубашку. Но глаза горели. Он сжал кулаки, готовый к новой атаке.

Сухо занёс руку — удар пришёлся бы прямо в лицо, если бы кто-то не перехватил его запястье на полпути.

— Хватит.

Голос спокойный, низкий, с металлическими нотками. Чанбин. Он стоял за спиной Сухо, держал его руку, как стальными клещами. Рядом — Банчан. Лицо серьёзное, без улыбки.

— Какого хера? — Сухо дёрнулся, но Чанбин не отпустил.

— Я сказал, хватит, — повторил Чанбин. — Драться в школе — глупо. Драться с тем, кто слабее — подло. А драться пьяным — ты вообще ебанулся?

— Отпусти, я кому сказал!

Чанбин отпустил. Но не потому, что испугался, а потому что сам решил.

— Пойдём к директору, — сказал Банчан. — Все вместе. Ты, Хёнджин, Феликс, и эти двое. — Он кивнул на шестёрок.

— Я никуда не пойду, — заартачился Сухо.

— Пойдёшь, — Банчан сделал шаг вперёд. — Или я позвоню твоему отцу. Он, кажется, работает в муниципалитете? Хорошая работа. Думаешь, ему понравится, что его сын пьяный в школе бьёт одноклассников?

Сухо побледнел. Или показалось — из-за крови на губе.

— Ты... — он сжал кулаки, но ударить не решился.

— Идём, — Банчан развернулся и пошёл к выходу.

Директорский кабинет пах старыми книгами, полиролью и чем-то кислым — может, у директора была язва. Сам директор — мужчина лет пятидесяти, с залысинами и очками на носу — сидел за столом, смотрел на провинившихся усталым взглядом.

— Ну, рассказывайте, — сказал он.

Сухо врал. Говорил, что Хёнджин первый начал, что он оскорбил его, что драться — вынужденная мера. Шестёрки поддакивали. Хёнджин молчал, вытирал кровь с лица платком, который дал Феликс.

Банчан рассказал всё, как было. Спокойно, без эмоций. Сказал, что Сухо пьяный, что пристал к Хёнджину, что тот защищался.

— Вы не были свидетелем, — заметил директор.

— Был, — соврал Банчан. — Я заходил в столовую за хлебом. Всё видел.

Директор вздохнул. Посмотрел на Сухо, на его разбитую губу, на красные глаза. Потом на Хёнджина — на окровавленную рубашку, на спокойное лицо.

— Пак Сухо, — сказал он. — Ты отстранён от занятий на неделю. За появление в школе в нетрезвом виде и драку. Родителям я позвоню сам.

— Но он меня ударил! — заорал Сухо.

— Он защищался, — отрезал директор. — Разговор окончен. Вон из кабинета.

Сухо вылетел, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла. Шестёрки поплелись за ним.

— А вы, — директор посмотрел на Хёнджина. — В медпункт. И смените рубашку. В следующий раз зовите учителя, а не размахивайте кулаками.

— Хорошо, — кивнул Хёнджин.

Они вышли в коридор. Феликс всё ещё трясся.

— Ты... ты мог серьёзно пострадать, — сказал он, глядя на разбитую губу Хёнджина.

— Не пострадал, — ответил Хёнджин. — Всё нормально.

— Ничего не нормально! — Феликс почти кричал. — Он тебя чуть не избил! А ты... ты ударил его, и я... я испугался. Я подумал, что он тебя убьёт.

— Не убил бы.

— Откуда ты знаешь?!

Хёнджин посмотрел на него. В глазах — усталость и что-то ещё. Нежность, которую он не умел показывать.

— Потому что я уже умер однажды, — сказал он тихо. — И это было больнее, чем удар Сухо.

Феликс замер. Хотел спросить, что это значит, но не спросил. Боялся ответа.

Банчан хлопнул Хёнджина по плечу.

— Молодец, что дал сдачи, — сказал он. — Но в следующий раз зови нас. Не геройствуй один.

— Позову, — пообещал Хёнджин.

— Иди в медпункт, — Банчан кивнул на дверь. — И рубашку застирай, пока жена не увидела.

— Какая жена? — Феликс не понял.

— Шутка, — Банчан усмехнулся и пошёл к выходу.

Феликс и Хёнджин остались вдвоём.

— Пойдём, — сказал Хёнджин. — Промоют раны, и домой.

— Ты уверен, что всё нормально?

— Уверен.

Они пошли в медпункт. Феликс шёл рядом, сжимая кулаки в карманах. Он всё ещё боялся. Не Сухо — а того, что Хёнджин, возможно, прав. Что он уже умер однажды. И что в следующий раз Феликс может не успеть.

— Хёнджин, — сказал он, когда они подошли к двери.

— М?

— Я люблю тебя. Всё ещё. Даже после всей этой драки. Даже когда ты бьёшь морду хулиганам. Даже когда у тебя кровь из носа.

Хёнджин остановился. Повернулся к нему. Улыбнулся — криво, из-за разбитой губы.

— Я знаю, — сказал он. — Ты уже говорил. Про носки.

— Дурак, — Феликс улыбнулся в ответ.

— Сам дурак.

Он толкнул дверь медпункта. Медсестра — та же тётка с жёлтыми зубами — вздохнула, увидев его.

— Опять ты, — сказала она. — Садись. Будем зашивать.

— Не надо зашивать, просто промойте, — Хёнджин сел на кушетку.

Феликс стоял у двери, смотрел, как медсестра обрабатывает раны. Внутри всё кипело — от любви, от страха, от бессилия.

«Я спасу тебя, — пообещал он мысленно. — Даже если ты меня отталкиваешь. Даже если говоришь, что умер однажды. Я не дам тебе умереть снова».

Он не знал, что Хёнджин боялся не за себя. А за него. За февраль. За машину. За дождь, который шёл в тот день.

И что спасти нужно было не Хёнджина.

А Феликса.