Спасти тебя

«Ты готовишься сказать три слова. Репетируешь перед зеркалом, шепчешь в подушку, прокручиваешь в голове сотни раз. А когда доходит до дела, язык поворачивается совсем на другую фразу. И ты стоишь, красный как рак, и ненавидишь себя за то, что сказал про носки, блядь, про носки.»*

Ноябрьское утро было серым и промозглым. Снег, который шёл ночью, к утру растаял, оставив после себя мокрый асфальт, лужи и ощущение, что кто-то выжал небо, как грязную тряпку. Школа встретила учеников запахом казённой еды, дезинфекции и вечной суеты.

Чонин стоял у входа, засунув руки в карманы толстовки. Голова болела — вчерашнее давало о себе знать. Он обещал себе больше не пить, но обещания, данные после пьянки, редко выполняются. Он зевнул, потёр глаза и вдруг увидел Джисона.

Джисон шёл по школьному двору, перепрыгивая через лужи. На нём была та же кожаная куртка, что и всегда, и дурацкая вязаная шапка с помпоном, который болтался из стороны в сторону, как язык у собаки.

Они встретились взглядами. И оба улыбнулись. Не громко, не показно — тихо, уголками губ, как будто знали какую-то общую тайну.

— Привет, — сказал Чонин.

— Здорово, — ответил Джисон.

Они помолчали. Ветер гнал по асфальту мокрые листья, где-то хлопнула дверь.

— Ты тот парень, — сказал Чонин. — Из магазина. Который штаны с меня стянул.

— А ты тот парень, — Джисон кивнул. — Чьи трусы в сердечко я запомню на всю жизнь.

— Забудь, — Чонин покраснел. — Вообще. Ничего не было.

— Как скажешь. — Джисон ухмыльнулся. — Но ты вчера в клубе отжигал, я слышал. Драконы, динозавры, «я гей». Колоритно.

— Ты там был? — Чонин напрягся.

— Нет, но Чанбин рассказывал. Ему друг передал. У нас свои информаторы. — Джисон похлопал его по плечу. — Не ссы, я никому не скажу. Твои сексуальные предпочтения — твоё дело.

— Да пошёл ты, — беззлобно ответил Чонин.

— Пошёл. — Джисон убрал руку. — Ладно, мне на урок. Увидимся.

Они разошлись. Но оба ещё долго улыбались своим мыслям — Чонин о том, что его тайна перестала быть тайной, а Джисон о том, что жизнь иногда бывает забавной.

---

Минхо вышел из больницы в час дня. Смена была тяжёлой — два вызова, один пациент с сердечным приступом, второй — пьяный драчун, который брыкался и матерился так, что даже опытные фельдшеры офигевали. Минхо устал. Глаза слипались, спина болела, но он знал, что дома его ждёт Феликс, а значит, надо держаться.

Он шёл по улице без цели. Просто гулял, смотрел по сторонам, дышал холодным воздухом. Город жил своей жизнью — люди спешили по делам, машины сигналили в пробках, торговцы зазывали покупателей.

Минхо остановился у большого рекламного щита. На нём была девушка с идеальной улыбкой, рекламирующая какую-то косметику. Яркие цвета, глянец, надпись крупными буквами: «Ты этого достойна».

2015 год.

Минхо смотрел на этот щит и чувствовал, как время течёт сквозь пальцы. Он вспомнил, как в 2025-м такие же щиты висели по всему городу, но девушки были другими, и надписи тоже. И людей было больше. И суеты. А сейчас — тише. Медленнее.

— 2015-й, — сказал он вслух. — Самый важный год в моей жизни. Потому что в нём я могу всё изменить.

Он пошёл дальше. Мимо ларьков с едой, мимо старых пятиэтажек, мимо детской площадки, где качели скрипели на ветру. Он думал о Феликсе, о Хёнджине, о том, как уберечь брата от того, что должно случиться.

«Три месяца, — подсчитал он. — Три месяца до февраля. Мы успеем».

Он не знал, успеют ли. Но гнал эти мысли прочь.

---

Хёнджин сидел на подоконнике в пустом классе. Уроки закончились, все разошлись, а он остался — смотреть в окно, считать дни. На подоконнике была трещина, похожая на ту, что в его комнате. Он водил по ней пальцем, как по шраму.

«Семнадцатое февраля, — думал он. — Вторник. Дождь. Сколько дней осталось?»

Он не считал. Боялся. Каждый прожитый день приближал его к той дате, которую он хотел стереть из истории. Но нельзя. История не стирается. Её можно только переписать.

— Хёнджин!

Голос Феликса. Он стоял в дверях класса, запыхавшийся, взволнованный. Веснушки на его лице горели ярче обычного — то ли от мороза, то ли от волнения.

— Ты чего здесь? — спросил Хёнджин, спрыгивая с подоконника.

— Я искал тебя. — Феликс переминался с ноги на ногу, теребил край рукава. — Пойдём... пойдём на крышу.

— Зачем?

— Поговорить надо. — Феликс посмотрел ему в глаза. — Важно.

Хёнджин не стал спорить. Он надел куртку, вышел в коридор. Феликс шёл впереди, быстрым шагом, почти бегом. Лестница на крышу была узкой, с ржавыми перилами, пахло сыростью и старым железом.

Дверь на крышу была закрыта на щеколду — Феликс давно её сломал, и теперь она открывалась лёгким толчком.

На крыше дул ветер. Ноябрьский, ледяной. Небо было серым, низким, облака висели так близко, что казалось — до них можно дотянуться рукой. Внизу шумел город, но здесь, наверху, было тихо. Только ветер свистел в антеннах и где-то далеко лаяла собака.

— Холодно, — сказал Хёнджин, застёгивая куртку до самого горла.

— Я быстро, — пообещал Феликс.

Он встал напротив Хёнджина, сжал кулаки, потом разжал. Глубоко вздохнул. Выдохнул.

— Хёнджин... я...

И замолчал. Язык прилип к нёбу. В голове всё перемешалось — все те слова, которые он репетировал ночами, рассыпались, как карточный домик.

— Я... — он снова начал. — Ты... мы...

— Не торопись, — сказал Хёнджин мягко. — Спокойно дыши. И скажи.

Феликс закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. В лёгкие ворвался холодный воздух, обжёг горло. Он открыл рот, чтобы сказать самые важные слова в своей жизни.

— Я люблю...

В голове пронеслось: «тебя, тебя, тебя, скажи тебя, блядь, ну давай же!»

Но язык сказал другое.

— ...твои носки.

Повисла тишина.

Даже ветер, казалось, замер.

Хёнджин смотрел на него. Моргал. Не понимал.

— Что? — переспросил он.

— Я люблю... — Феликс покраснел так, что стало видно даже под веснушками. — Твои носки. Они... они красивые. Серые. С полосками.

Хёнджин опустил взгляд на свои носки. Обычные серые носки, купленные на рынке, с двумя белыми полосками на резинке. Они выглядывали из-под кроссовок, потому что штаны были коротковаты.

— Ты позвал меня на крышу, — медленно сказал Хёнджин, — чтобы сказать, что любишь мои носки?

— Да, — выдавил Феликс. — Нет. То есть... бля.

Он отвернулся, упёрся руками в парапет. Плечи его дрожали — то ли от холода, то ли от отчаяния.

— Я идиот, — сказал он в пустоту. — Полный идиот. Не мог сказать нормально.

— Феликс, — Хёнджин подошёл ближе. — Ты хотел сказать что-то другое, да?

— Не важно. — Феликс не поворачивался. — Забудь.

— Не забуду. — Хёнджин встал рядом, тоже опёрся на парапет. Смотрел вниз, на машины, которые казались игрушечными. — Ты пытаешься признаться мне в любви уже две недели. Я заметил.

Феликс замер.

— Что? — он повернул голову. — Ты... знал?

— Догадывался. — Хёнджин усмехнулся. — Ты не умеешь скрывать. Краснеешь, заикаешься, отводишь взгляд. Я не слепой.

— И ты молчал?

— Ждал, когда ты сам скажешь. — Хёнджин повернулся к нему. — Думал, у тебя получится. Но ты сказал про носки.

— Про носки, — повторил Феликс. Голос его дрожал — от холода, от стыда, от чего-то ещё. — Я хотел сказать... я люблю тебя. Правда. Очень люблю. С того самого поцелуя в парке. И даже раньше. Просто не понимал.

Хёнджин смотрел на него. На веснушки, на трясущиеся ресницы, на то, как ветер треплет его волосы. И чувствовал, как внутри что-то ломается — стена, которую он строил девять лет.

— Феликс, — сказал он. — Ты не должен меня любить.

— Почему?

— Потому что... — Хёнджин замолчал. Он хотел сказать: «потому что я из будущего», «потому что ты умрёшь», «потому что я не могу тебя спасти, если отвлекусь». Но не сказал. Вместо этого он сделал шаг вперёд и обнял Феликса.

Крепко. До хруста. Как в тот день в школьном туалете, когда он только вернулся из будущего.

— Ты дурак, — сказал Хёнджин ему в макушку. — Твой брат тоже дурак. И я дурак. Мы все дураки.

— Это да, — Феликс уткнулся носом ему в плечо. Пахло стиральным порошком, холодом и чем-то родным. — А носки у тебя и правда красивые.

— Заткнись.

— Не заставлю.

Они стояли на крыше, обнявшись, под серым небом. Ветер дул, снежинки таяли на волосах, где-то внизу шумел город. И в этот момент Хёнджин понял, что, возможно, не сможет спасти Феликса. Потому что самое страшное — не авария. Самое страшное — это когда тот, кого ты любишь, смотрит на тебя так, как сейчас смотрит Феликс. И ты не знаешь, будет ли завтра.

— Пойдём вниз, — сказал Хёнджин. — Замёрзнешь.

— Ты тоже.

Они разомкнули объятия. Феликс улыбался — криво, счастливо, смущённо. Хёнджин улыбнулся в ответ.

— Носки, — сказал он. — Серьёзно?

— А что? — Феликс пожал плечами. — Они классные.

— Ты ненормальный.

— Я знаю.

Они спустились с крыши, закрыли дверь на щеколду. Пошли по коридору — пустому, тёмному, пахнущему мелом и старыми учебниками.

— Хёнджин, — сказал Феликс, когда они уже вышли на улицу.

— М?

— Ты не ответил.

— На что?

— Я сказал, что люблю тебя. А ты — нет.

Хёнджин остановился. Посмотрел на Феликса. В глазах его была боль — та самая, которую он прятал за маской спокойствия.

— Я не могу, — сказал он. — Не сейчас. Прости.

— Почему?

— Потому что... — Хёнджин провёл рукой по лицу. — Потому что есть вещи важнее. И если я сейчас скажу эти слова, я не смогу делать то, что должен.

Феликс хотел спросить — что именно? Но не спросил. Он видел, как Хёнджин мучается. И решил не давить.

— Ладно, — сказал он. — Я подожду. Сколько надо.

— Спасибо, — Хёнджин выдохнул.

Они пошли домой — в разные стороны, потому что жили в разных концах района. Но оба знали, что с этого дня всё изменилось.

Феликс — наконец признался.

Хёнджин — наконец услышал.

Но ни один из них не знал, что будет дальше.

А снег всё падал и падал, укрывая город белым саваном. Ноябрь. До февраля оставалось чуть больше трёх месяцев. И время не ждало.