Спасти тебя

«Иногда самые важные разговоры случаются не в моменты криков и слёз, а в тихих кафе, когда кофе остывает, а за окном идёт первый снег. Ты сидишь с друзьями, говоришь о ерунде, а думаешь о том, как удержать тех, кого уже однажды потерял.»

Чонин уснул мгновенно. Стоило его голове коснуться подушки, как сознание отключилось, оставив тело в распоряжении алкоголя и усталости. Он даже не разделся — так и лежал в джинсах и толстовке, на боку, поджав колени к животу. Дышал тяжело, с присвистом, иногда бормотал что-то неразборчивое — обрывки фраз про драконов и динозавров, которые всё ещё бродили в его пьяной голове.

Хёнджин постоял в дверях минуту, слушая это бормотание. Потом тихо прикрыл дверь, прошёл на кухню, налил стакан воды. Выпил залпом, глядя в окно. Там, за стеклом, фонари мигали в такт ветру, и первые снежинки кружились в жёлтом свете — ноябрь вступал в свои права.

«Сладких снов, брат, — подумал Хёнджин. — Хотя бы у тебя всё получается».

Он лёг на диван, укрылся пледом, но сон не шёл. В голове крутились мысли о Феликсе, о Минхо, о приближающемся феврале. И о том, что он, Хёнджин, до сих пор не знает, как правильно спасти человека, который не хочет, чтобы его спасали.

---

Сынмин вернулся домой почти в три часа ночи. Он старался двигаться тихо, но ключи звенели, дверь скрипела, а половицы в коридоре пели, как оперные певцы.

— Ты? — из спальни высунулась мать, заспанная, с бигудями на голове. — В три часа?

— Задержался, — Сынмин скинул кроссовки. — Мы с Чонином... гуляли.

— Гуляли? — мать прищурилась. — Ладно. Иди спать. Завтра поговорим.

— Спокойной ночи.

Сынмин прошмыгнул в свою комнату, закрыл дверь, прислонился к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле. Он всё ещё чувствовал на губах вкус Чонина — водку, сок и что-то своё, родное, от чего кружилась голова.

Он лёг на кровать, натянул одеяло до подбородка. В темноте его лицо растянулось в улыбке — глупой, счастливой, невозможной.

«Он меня поцеловал, — думал Сынмин. — Он сказал, что тоже. Он меня поцеловал».

Он закрыл глаза, и перед ними всё ещё стоял Чонин — пьяный, наглый, с горящими глазами. Тот самый Чонин, который орал на весь клуб про то, что он гей, а потом прижал его к стене в грязном туалете и поцеловал так, что у Сынмина подкосились ноги.

— Я люблю тебя, — прошептал Сынмин в подушку. В первый раз вслух, адресуя эти слова не пустоте, а конкретному человеку.

Он уснул с улыбкой. И ему снился клуб, музыка, и Чонин, который танцевал на столе, и это было самым прекрасным, что он когда-либо видел.

---

Тем временем в другом конце города.

Кафе «Туман» работало до последнего посетителя. Внутри было тепло, пахло корицей и кофе, на стенах горели гирлянды — дешёвые, китайские, но создавали уют. За окном кружил первый снег, редкий, тающий на асфальте.

За дальним столиком сидели трое.

Джисон пил американо с двумя ложками сахара — он любил сладкое, хотя потом жаловался на изжогу. Чанбин заказал чёрный кофе без ничего, пил маленькими глотками, глядя в одну точку на стене. Банчан крутил в руках ложку, не прикасаясь к чашке — кофе остыл, стал горьким и противным.

— Ну и погода, — сказал Джисон, нарушая тишину. — Снег в ноябре. Раньше было теплее.

— Климат меняется, — буркнул Чанбин.

— Климат меняется, люди меняются, а мы всё сидим в этой забегаловке и пьём кофе, — Джисон отставил чашку, потянулся. — Но я не жалуюсь. Здесь хотя бы не стреляют.

— Где стреляют? — Банчан поднял голову.

— В новостях. — Джисон кивнул на маленький телевизор, висевший над барной стойкой. Там шли новости — дикторша с идеальной укладкой рассказывала о каких-то протестах. — В мире пиздец творится. А мы тут о своих проблемах.

— Свои проблемы — тоже проблемы, — сказал Чанбин. — Не надо их обесценивать.

Банчан молчал. Он смотрел на снег за окном, на редкие машины, на людей, которые спешили домой, укутанные в шарфы.

— Я вчера Хёнджина видел, — сказал он наконец. — Он шёл с Феликсом. Смотрели на витрину магазина. Феликс что-то показывал пальцем, смеялся. А Хёнджин... Хёнджин смотрел на него, как на чудо.

— Он влюблён? — спросил Джисон.

— Не знаю. — Банчан покачал головой. — Но это больше, чем любовь. Это какой-то... благоговейный ужас. Как будто он боится, что Феликс исчезнет, если он отведёт взгляд.

— Странные они, — заметил Чанбин. — Хёнджин и этот его друг. И брат Феликса — Минхо — тоже странный. Они все будто знают что-то, чего не знаем мы.

— Может, знают, — Банчан взял наконец чашку, отпил глоток остывшего кофе. Поморщился. — Может, нет. Но я решил не лезть. Если захотят — расскажут.

Джисон хотел что-то добавить, но тут дверь кафе открылась, звякнул колокольчик. Вошёл парень — молодой, лет двадцати, в чёрной парке и вязаной шапке. Он стряхнул снег с плеч, огляделся и направился к их столику.

— О, Сокмин! — Джисон помахал рукой. — Давно не виделся. Садись.

Парень — Сокмин, старый знакомый Банчана по музыкальной тусовке — сел на свободный стул, кивнул всем.

— Чай зелёный, пожалуйста, — сказал он подошедшей официантке. Потом повернулся к компании. — Что нового? Я слышал, у вас тут драма какая-то?

— Всегда драма, — усмехнулся Банчан. — Ты про что конкретно?

— Про того парня, Феликса. Говорят, его родители развелись, он остался с братом. И какой-то Хёнджин за ним хвостом ходит. — Сокмин снял шапку, волосы примялись, торчали в разные стороны. — Минхо мне рассказывал. Он вчера в больницу заходил, я его видел.

— Минхо у нас вообще молодец, — сказал Джисон. — Тащит на себе и работу, и брата. Не жалуется.

— Жалуется, но не вам, — заметил Чанбин. — Он вообще не привык жаловаться.

Официантка принесла зелёный чай. Сокмин поблагодарил, отпил, обжёгся, зашипел.

— Блин, горячий.

— А ты думал, — Джисон засмеялся. — Зимой чай должен быть горячим.

— Ладно, — Сокмин поставил чашку. — Я к чему. Минхо сказал, что хочет собрать всех в выходные. Обсудить что-то важное. Сказал, что касается Феликса. И просил передать вам.

— Нам? — Банчан поднял бровь.

— Тебе, Джисону, Чанбину. И Хёнджину, наверное. Сказал, что чем больше народу, тем лучше.

Банчан переглянулся с Чанбином. Тот пожал плечами — мол, я не против.

— Передай, что мы придём, — сказал Банчан. — Когда?

— В субботу. Вечером. У него дома.

— Хорошо.

Сокмин допил чай, поговорил ещё немного о музыке, о новых группах, о том, что в Сеуле открылось несколько интересных баров. Потом попрощался и ушёл — так же быстро, как появился.

Джисон, Чанбин и Банчан остались одни.

— Что думаешь? — спросил Джисон.

— Думаю, — Банчан потёр переносицу, — что Минхо и Хёнджин затеяли что-то серьёзное. И нам лучше быть в курсе.

— А если они нас втянут во что-то опасное? — Чанбин скрестил руки на груди.

— Тогда будем разбираться. — Банчан встал, положил на стол деньги за свой кофе. — Мы же не чужие. Феликс — свой. Хёнджин — тем более. Не бросим.

— Не бросим, — согласился Джисон.

— Никогда, — добавил Чанбин.

Они вышли из кафе. Снег всё ещё кружил, но уже не таял — земля промёрзла. На тротуарах появилась тонкая белая корка, хрустящая под ногами.

— Красиво, — сказал Джисон, подняв голову к небу.

— Холодно, — ответил Чанбин, застёгивая куртку до самого горла.

— Ноябрь, — Банчан выдохнул облачко пара. — До февраля ещё три месяца.

Он не знал, почему сказал именно про февраль. Просто вырвалось.

Джисон и Чанбин переглянулись, но ничего не спросили.

Они разошлись по домам. Снег укрывал их следы, как будто ничего и не было.

Как будто эта ночь ничего не значила.

Но она значила.

Потому что в эту ночь Сынмин понял, что любим. Чонин понял, что может быть счастлив, даже когда пьян. А Банчан, Джисон и Чанбин поняли, что их помощь нужна, даже если о ней не просят вслух.

А где-то в другой части города Хёнджин не спал и смотрел в потолок, считая дни до февраля.

И Феликс не спал тоже.

Он лежал в своей комнате, прижимая к груди подушку, и шептал в темноту:

— Я люблю тебя, Хёнджин.

В третий раз за ночь. В сотый раз за две недели.

Но Хёнджин не слышал.

И это было больнее всего.