Спасти тебя

«Ты хочешь сказать три слова. Всего три. Но язык прилипает к нёбу, а сердце уходит в пятки. А потом кто-то другой говорит их за тебя — пьяный, наглый, счастливый. И ты понимаешь, что боялся зря.»*

Ноябрь ворвался в Сеул как пьяный дворник — с мокрым снегом, ледяным ветром и серым небом, которое давило на голову, как бетонная плита. Две недели пролетели незаметно, как один долгий, тягучий день. В школе всё шло своим чередом — контрольные, перемены, списанные домашки. Но внутри каждого из них что-то менялось.

Феликс не спал. Опять.

Он лежал на кровати, уставившись в потолок, и прокручивал в голове один и тот же сценарий. Он подходит к Хёнджину. Берёт его за руку. Смотрит в глаза. И говорит: «Я тебя люблю».

Всё. Три слова.

Но каждый раз, когда он оказывался рядом с Хёнджином, язык превращался в кусок замёрзшего мяса.

Первая попытка была в школьном туалете. Феликс заманил Хёнджина туда под предлогом — «поговорить о домашке». Они стояли у раковин, пахло хлоркой и дешёвым мылом. Феликс открыл рот, посмотрел в отражение Хёнджина в зеркале и выдавил:

— Слушай, я тут подумал... ты мне... короче, ты...

— Ты что, заикаешься? — Хёнджин поднял бровь.

— Нет! — Феликс покраснел так, что стало видно даже под веснушками. — Забудь. Пошли на урок.

Вторая попытка — в кафе. Они сидели за столиком у окна, пили зелёный чай, за окном моросил дождь. Феликс набрал в грудь воздуха, сжал кружку так, что пальцы побелели.

— Хёнджин, я хочу тебе кое-что сказать.

— Говори.

— Я... — Феликс посмотрел в его глаза. Тёмные, спокойные, чуть усталые. И снова всё внутри сжалось. — Я... ты не мог бы передать соль?

Хёнджин молча подвинул солонку.

Третья попытка — в парке, на той самой скамейке у фонтана. Они сидели вдвоём, ветер трепал волосы, где-то лаяла собака. Феликс решил, что это идеальное место. Романтичное. Ну, насколько может быть романтичным пустой фонтан и кусты с голыми ветками.

— Хёнджин, я тебя...

— Смотри, — перебил Хёнджин, показывая на ворону, которая клевала чей-то бутерброд. — Жирная какая. Наверное, у неё депрессия.

— Что? — Феликс опешил.

— Вороны с депрессией едят больше обычных. Я по телевизору видел.

Феликс закрыл рот. И больше не открывал.

Он возвращался домой и пинал камни. Камни отлетали в лужи, поднимали фонтаны грязных брызг.

— Тряпка, — ругал он себя. — Тряпка, тряпка, тряпка. Не может сказать три слова.

Он ложился на кровать, включал ту же песню на повторе — «Butterfly» — и смотрел в потолок.

«В следующий раз обязательно, — обещал он себе. — В следующий раз я скажу».

Но следующий раз наступал, и всё повторялось.

---

Минхо и Хёнджин за эти две недели стали тенью Феликса. Они не сговариваясь, но синхронно — как будто репетировали — следили за каждым его шагом.

Минхо звонил по десять раз на дню. «Ты где? С кем? Когда вернёшься?»

Феликс сначала бесился, потом привык. Думал, брат просто сходит с ума от ответственности после развода родителей.

— Ты как моя бывшая, — сказал он однажды. — Контролируешь каждый чих.

— Я забочусь, — ответил Минхо.

А Хёнджин делал вид, что это просто дружеская опека. Он встречал Феликса после школы, провожал до дома, иногда оставался на ужин. Смотрел на него — и внутри всё сжималось. Не от любви — нет, он давно уже понял, что любит. От страха. Потому что знал, что произойдёт, если он отвлечётся.

— Скоро февраль, — сказал он Минхо в парке.

— Скоро, — кивнул тот. — Мы готовы?

— Мы должны быть готовы.

Они смотрели на замерзающие лужи и не знали, что Феликс уже всё слышал. И что он тоже готовится. К другому.

---

Вечер. Клуб «Алмаз» — дыра на окраине района, где музыка гремит так, что стёкла дрожат, а пол липкий от пролитого пива. Неоновая вывеска мигает — буква «А» перегорела, так что название читалось как «лмаз».

Чонин и Сынмин пришли на час позже запланированного — Чонин долго выбирал толстовку, потом не мог найти кроссовки, потом забыл дома паспорт и пришлось возвращаться.

— Мы опоздаем, — ныл Сынмин.

— Успеем, — отмахивался Чонин.

Они успели. В клубе было душно, пахло перегаром, женскими духами и чужим потом. Народу — дохуя. Кто-то танцевал, кто-то сидел в углу с бутылкой пива, кто-то целовался у колонок.

Чонин сразу потащил Сынмина к бару.

— Две водки с соком! — крикнул он бармену, перекрывая музыку.

— Ты уверен? — Сынмин покрутил головой. — Я не пью.

— Сегодня пьёшь. — Чонин сунул ему стакан. — За знакомство! — и залпом выпил.

Сынмин сделал маленький глоток. Жидкость обожгла горло, внутри разлилось тепло. Он скривился.

— Гадость.

— Привыкнешь.

Через час Чонин был уже в хорошем состоянии. «Хорошее» — это когда язык развязывается, а мозг отключается. Он громко смеялся, хлопал Сынмина по спине, потом вдруг начал рассказывать про драконов.

— А ты знал, — он ткнул пальцем в потолок, — что драконы на самом деле существовали? Просто их убили рыцари. Всех. Даже маленьких.

— Чонин, ты пьян, — Сынмин пытался увести его от бара.

— Неправда! Я трезвый, как стекло! — Чонин вырвался, подбежал к столу, вскочил на него. — И ещё про динозавров! Динозавры не вымерли! Они улетели в космос!

Несколько человек обернулись, засмеялись. Сынмин закрыл лицо руками.

— Слезай, позорище!

— Я не слезу! — Чонин топнул ногой, чуть не упал, удержался за чью-то голову. — Я хочу танцевать!

И он начал танцевать. Криво, неуклюже, с размахиванием руками, как будто отгонял пчёл. Но потом пьяная энергия нашла ритм, и он задвигался вполне себе ничего — расслабленно, нагло, с вызовом.

— Я гей! — заорал он на весь клуб. — Слышите, уроды? Я люблю мужчин! И мне насрать, что вы думаете!

Музыка грохотала, но несколько человек обернулись. Кто-то свистнул. Кто-то заржал. Кто-то просто пожал плечами — в этом клубе странного было полно.

— Чонин, твою мать, — Сынмин влез на стол, схватил друга за руку. — Пошли отсюда. Быстро.

— Не хочу! — Чонин вырывался, но пьяные ноги скользили по столу. — Я хочу ещё танцевать!

Сынмин кое-как стащил его со стола. Чонин упал прямо на него, оба чуть не грохнулись на пол. Сынмин удержал — чудом.

— Ты идиот, — прошипел он, таща Чонина к туалету. — Ты конченый идиот.

— Я знаю, — довольно улыбался Чонин. — Меня все любят.

В туалете было грязно. Пахло мочой и дешёвым освежителем. Одна лампочка мигала, вторая не горела вовсе. Сынмин подтащил Чонина к раковине, открыл кран, плеснул водой ему в лицо.

— Пей, — сказал он, поднося ладони ко рту Чонина.

Чонин послушно напился. Потом поднял голову. Глаза у него были мутными, но в них горел какой-то странный огонь.

— Сынмин, — сказал он. — Ты думаешь, я не догадываюсь?

— О чём? — Сынмин замер.

— О том, как ты на меня смотришь.

Сынмин попытался отступить, но упёрся спиной в стену. Холодную, кафельную, с выбитой плиткой.

— Чонин, ты пьян. Ты не соображаешь, что говоришь.

— А вот и соображаю. — Чонин шагнул вперёд, прижал его к стене. Руки упёрлись по бокам от головы Сынмина. — Я давно заметил. Как ты краснеешь. Как отводишь взгляд. Как смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу.

— Чонин... — голос Сынмина сорвался на шёпот.

— Заткнись.

И Чонин поцеловал его.

Не нежно. Не романтично. А жестко, жадно, с напором пьяного отчаяния. Он вцепился в его губы так, будто боялся, что тот исчезнет. Сынмин не сопротивлялся. Наоборот — его руки сами поднялись, обхватили Чонина за шею, пальцы запутались в волосах.

Поцелуй был страстным. Слишком. Языки встретились, зубы стукнулись, кто-то застонал — то ли Сынмин, то ли сам Чонин, непонятно. В голове у Сынмина всё плыло — от выпитого, от запаха Чонина, от того, что это наконец случилось.

Чонин оторвался первым. Тяжело дыша, упёрся лбом в лоб Сынмина.

— Я тоже тебя, — сказал он хрипло. — Понял? Я тоже. Не только ты.

Сынмин смотрел на него широко открытыми глазами. Слёзы стояли на ресницах — то ли от счастья, то ли от шока.

— Ты... ты серьёзно? — спросил он.

— Серьёзней некуда, — Чонин усмехнулся, и усмешка была пьяной, но в глазах — трезвая решимость. — Только никому не говори. Особенно Хёнджину. Он меня убьёт.

— Хорошо, — Сынмин кивнул. — Никому.

Чонин поцеловал его снова. Мягче. Осторожнее. И Сынмин чувствовал, как тает в этих губах, как исчезает весь страх, который копился месяцами.

— Мне нужно в туалет, — сказал Чонин, отстраняясь.

— Ты в туалете.

— А. Точно. — Чонин повернулся к унитазу и его вырвало.

Сынмин стоял рядом, держал его за плечи, гладил по спине. И улыбался. Потому что даже это — пьяная рвота в грязном клубном туалете — было лучшим моментом в его жизни.

---

Через час они вышли на улицу. Ночь была холодной, ноябрьской, звёзды спрятались за тучами. Чонин еле стоял на ногах, Сынмин поддерживал его под руку.

— Я люблю тебя, — сказал Сынмин тихо, глядя в асфальт.

— Знаю, — Чонин зевнул. — Я тоже тебя. Пойдём домой. Холодно.

Они пошли. Медленно, обнявшись, чтобы не упасть. Где-то вдалеке играла музыка — из клуба, который они только что покинули. А где-то в другом конце города Феликс всё ещё лежал без сна и прокручивал в голове несложные слова: «Я тебя люблю».

И не мог их произнести.

---

Хёнджин проснулся от того, что входная дверь хлопнула. Он посмотрел на часы — два ночи. Из коридора доносились шаги и пьяное бормотание.

— Чонин? — он встал, прошёл в прихожую.

Чонин сидел на полу, пытаясь снять кроссовки. Руки не слушались, шнурки превратились в узлы.

— Ты пьян, — констатировал Хёнджин.

— Неправда, — Чонин поднял на него мутные глаза. — Я трезв. Просто у меня ноги не работают.

— Идиот.

— Знаю. — Чонин улыбнулся. — Но меня целовали сегодня. Страстно. Прямо в туалете.

Хёнджин замер.

— Кто?

— Не скажу. Секрет. — Чонин поднёс палец к губам. — Тш-ш-ш.

Хёнджин вздохнул, помог брату подняться, довёл до кровати. Чонин рухнул лицом в подушку и мгновенно засопел.

— Дурак, — сказал Хёнджин, укрывая его одеялом. — Сладких снов.

Он вернулся на диван, лёг, уставился в потолок.

«Хорошо, что хоть у кого-то всё получается, — подумал он. — А у меня — нет. Не могу сказать Феликсу. Не могу спасти. Только смотрю и жду, когда всё рухнет.»

Он закрыл глаза. Но сон не шёл.

Только мысли. Только страх. И где-то далеко — голос Феликса, который шептал во сне его имя.