Глава 14
«Мы не знаем, сломается ли время от нашего вмешательства. Но мы знаем точно: без него он сломается сам.»
Парк опустел совсем. Фонари зажглись, но света давали мало — тусклые, жёлтые, облепленные мошкарой, которая уже не кусалась, а просто существовала, потому что октябрь. Ветер стих, воздух стал плотным, как перед снегом. Но снега ещё не ждали — рано.
Хёнджин и Минхо сидели на той же скамейке. Замёрзли оба, но не расходились. Слишком важный был разговор.
— Сколько у нас времени? — спросил Хёнджин. Он уже знал ответ, но хотел услышать от Минхо. Чтобы убедиться, что они помнят одно и то же.
— Четыре месяца, — Минхо достал новую сигарету, но не закурил. Покрутил в пальцах, понюхал, убрал обратно в пачку. — Сейчас октябрь 2015-го. Февраль 2016-го. Середина месяца. Двадцатые числа. Я помню число? — он посмотрел на Хёнджина.
— Семнадцатое, — Хёнджин произнёс это так, будто выплёвывал ядовитую косточку. — Семнадцатое февраля. Вторник. Шёл дождь.
— Дождь, — Минхо кивнул. — Мокрый асфальт, старая резина на колёсах. Отцовское хёндэ, которое тормозит через раз. Феликс взял ключи, потому что хотел съездить за сигаретами для... для отца. Хотя отцу уже было насрать.
— Мы не допустим, — Хёнджин сжал кулаки. — У нас есть план?
— План простой. — Минхо повернулся к нему. Глаза у него были красные — то ли от ветра, то ли от недосыпа. — Семнадцатого февраля он не должен сесть за руль. Вообще. Даже если придётся привязать его к батарее.
— Не поможет, — Хёнджин покачал головой. — Он упрямый. Если захочет — найдёт способ. Ключи от машины всегда висели в прихожей. Запасные — в тумбочке отца. Он мог взять их, даже не спросив.
— Тогда спрячем машину, — Минхо потёр переносицу. — Угоню куда-нибудь нахуй. Скажу, что сломалось, в ремонте.
— А если он поймёт, что ты врёшь?
— Не поймёт. Я хороший лжец.
Хёнджин усмехнулся. Усмешка вышла кривой, нервной.
— Ты его брат. Он тебе верит. Не хочется разрушать это доверие.
— А что ты предлагаешь? — Минхо повысил голос. — Сказать правду? «Феликс, ты разобьёшься семнадцатого февраля, поэтому, пожалуйста, не бери машину». Он пошлёт нас в жопу. Или подумает, что мы ебанулись. Или испугается. И тогда всё равно сядет за руль, потому что он — Феликс, и он всегда делает наоборот.
Хёнджин замолчал. Минхо был прав. Феликса нельзя было убедить словами. Только действиями. Только запретами, которые не выглядят как запреты.
— Ладно, — сказал он наконец. — Твой вариант. Прячем машину. А если он спросит — скажем, что она в сервисе. Проблемы с двигателем. Я подтвержу.
— Договорились. — Минхо выдохнул. Дрожь прошла по плечам — то ли от холода, то ли от облегчения.
— Теперь другой вопрос, — Хёнджин посмотрел ему в глаза. — Как ты попал в прошлое?
Минхо замер. Замер так, будто его ударили током. Потом медленно достал сигарету, всё-таки закурил. Затянулся глубоко, до кашля.
— Не хочу об этом говорить, — сказал он.
— А надо. — Хёнджин не отступал. — Мы оба здесь. Оба знаем, что будет. Если мы поймём, как это произошло, может, поймём, как вернуться обратно. Или как остаться.
— Кому нужно возвращаться? — Минхо усмехнулся. Дым пошёл из ноздрей, как у разъярённого быка. — Я не хочу назад. Там — пустота. Там — боль. Там — каждый уголок напоминает о нём. А здесь он живой.
— И всё же.
Минхо молчал минуту. Потом затушил сигарету, спрятал окурок в карман.
— В 2025 году мне было одиноко, — начал он. Голос стал глухим, как будто он говорил из-под воды. — Очень одиноко. Феликс умер девять лет назад. Мать с отцом разбежались, я с ними почти не общался. Друзей не было. Работа — фельдшером в скорой — высасывала все силы. Каждый день я видел чужую боль. Чужие смерти. Чужих братьев, которых не успели спасти.
Он замолчал. Сглотнул. Кадык дёрнулся.
— Однажды ночью я сел в машину. Старую, которую чинил сам. Хотел просто покататься. Думал, что это меня успокоит. Но на трассе... я не справился с управлением. Мокрый асфальт. Скорость. И бетонное ограждение. — Он провёл рукой по лицу, будто стирал невидимую паутину. — Я помню удар. Помню, как стекло разлетелось. Как тело пронзила боль, а потом — темнота. Пустота. А потом я открыл глаза в своей старой комнате. 2015 год. Календарь на стене. Мои двадцать лет.
— Ты был в коме? — спросил Хёнджин. — В 2025-м?
— Не знаю. — Минхо покачал головой. — Может, да. Может, умер на секунду. Может, Бог или кто-то там наверху решил дать мне второй шанс. Мне плевать на механику. Главное — я здесь. И я успею.
— А если мы изменим прошлое, — Хёнджин произнёс это осторожно, как трогает рану, — то будущее тоже изменится. Тебя, возможно, не будет в 2025-м. Или ты не попадёшь в ту аварию. Или... не вернёшься назад. Мы можем исчезнуть.
— Пусть, — Минхо ответил без колебаний. Глаза его горели — не золотом, как у Феликса, а сталью. — Пусть меня не будет. Пусть я исчезну. Пусть всё, что я знаю, сотрётся. Главное — чтобы Феликс жил. Чтобы он смеялся. Чтобы он стал тем, кем хотел. Чтобы он ныл мне про свою чёртову машину и чтобы я мог его за это убить, но не по-настоящему, а по-братски.
Хёнджин смотрел на него и видел себя. Та же решимость. Та же готовность сгореть ради одного человека.
— Тогда действуем, — сказал он. — Вместе.
— Вместе, — Минхо кивнул.
Они пожали руки. Холодные, дрожащие. Но хватка была мёртвой.
---
Тем временем в другом конце города.
Джисон бегал как угорелый. С утра — помочь Чанбину перетащить мебель, потом — забежать в кафе, забрать продукты для Минхо, потом — отнести их, потом — заскочить в аптеку за лекарствами для своей вечно болеющей бабушки.
К четырём часам он уже ничего не соображал. Ноги гудели, спина болела, в голове шумело.
— Надо ещё в магазин за хлебом, — бормотал он, сверяясь со списком в телефоне. — И молоком. И яйцами. Бля, сколько ж можно.
Магазин был маленьким, угловым, с облезлой вывеской и вечно скрипящей дверью. Джисон залетел внутрь, как торпеда — дверь хлопнула, колокольчик над входом звякнул жалобно.
Внутри пахло хлебом, колбасой и дешёвым стиральным порошком — здесь продавали всё подряд. Пол был кафельным, скользким — уборщица только что протёрла его тряпкой, оставив на плитке мокрые разводы.
Джисон этого не заметил. Он летел к стеллажу с хлебом, уже вытянув руку, чтобы схватить батон.
Нога поехала.
— Ой, бля!
Джисон взлетел в воздух, как пробка из бутылки шампанского. Секунда полёта — дурацкая, медленная, как в кино. Он увидел потолок с трещинами, потом пол, потом чьи-то ноги в кроссовках.
Приземление было жёстким. Копчик взвыл, локти заныли, из лёгких вышибло воздух. Но самое страшное случилось в процессе.
Когда он падал, он успел ухватиться за что-то. За что-то мягкое, тянущееся. За пояс. За ремень.
— Ах ты...
Кроссовки, которые он видел сверху, принадлежали парню. Тощему, невысокому, с наглой рожей и торчащими во все стороны волосами.
И этот парень стоял теперь без штанов.
Потому что Джисон, падая, случайно зацепился за ремень и стянул джинсы вместе с трусами.
— Ты! — парень заорал так, что с полок посыпались пачки печенья. — Ты, ёбаный козёл!
Джисон лежал на полу, задрав ноги, и смотрел прямо на голый зад и тонкие бледные ноги незнакомца. На трусах — кстати, были красные в сердечко — он старался не смотреть, но они сами лезли в глаза.
— Я не специально! — заверещал Джисон, пытаясь встать. Ноги разъезжались, копчик болел, он чувствовал себя черепахой, перевёрнутой на спину. — Пол скользкий! Я поскользнулся!
— Ты снял с меня штаны! — парень натягивал джинсы обратно, пуговица не застёгивалась, руки тряслись. — Прилюдно! В магазине! Ты хоть понимаешь, что ты сделал?!
Продавщица — тётка с перманентом — выглянула из-за прилавка, увидела происходящее, крякнула и спряталась обратно. Ей не платили за такое.
Джисон наконец встал. Потирал ушибленный копчик, морщился.
— Слушай, парень, прости. Я реально не хотел. Я бежал, поскользнулся, ухватился за что попало. Это вышло случайно.
— Случайно? — парень застегнул наконец джинсы, поправил ремень. Лицо у него было красным — то ли от злости, то ли от смущения. — Случайно можно на ногу наступить. Случайно можно толкнуть. Но снять штаны — это, блядь, надо постараться!
— Я постарался! — не подумав, ляпнул Джисон. — В смысле, не специально!
Парень посмотрел на него так, будто хотел убить. Потом вдруг узнал.
— Ты... ты же друг Банчана? — спросил он. — Я тебя видел. Ты тот, кто вечно врёт про свою занятость.
— А ты... — Джисон пригляделся. — Ты брат Хёнджина? Чонин?
— Да, — Чонин скрестил руки на груди. — Тот самый, у которого ты только что спустил штаны посреди магазина.
— Я же сказал, случайно!
— Ты уже говорил.
Они стояли друг напротив друга. Чонин всё ещё был красным, Джисон — бледным от испуга. Между ними — батон хлеба, который Чонин выронил при падении, и лужа от растаявшего льда, которая и стала причиной всего этого пиздеца.
— Ладно, — Чонин вздохнул. Злость уходила, потому что смех подступал к горлу. — Давай так. Ты покупаешь мне хлеб и молоко. И забываешь про трусы в сердечко. Понял?
— Какие трусы? — Джисон сделал честные глаза. — Я ничего не видел.
— Молодец. — Чонин поднял батон, отряхнул. — Идём к кассе.
Они купили продукты. Чонин — хлеб, молоко, печенье. Джисон — яйца, масло и пачку соджу для Банчана. На кассе продавщица смотрела на них с подозрением, но промолчала.
На улице Чонин остановился.
— Слушай, — сказал он. — Ты правда извинился. И правда не специально. Поэтому... забудь. Хорошо?
— Хорошо, — Джисон кивнул. — А ты... ты это, штаны носи покрепче. А то вдруг кто-то другой упадёт.
— Иди ты в жопу, — беззлобно ответил Чонин и пошёл в сторону дома.
Джисон остался стоять. Посмотрел ему вслед. Потом усмехнулся, покачал головой.
— Вот это денёк, — сказал он сам себе. — Сначала беготня, потом падение, потом голый зад школьника. Банчан не поверит.
Он достал телефон, набрал сообщение Чанбину: «Купил всё. Буду через полчаса. Расскажу прикол».
Убрал телефон и пошёл дальше.
В голове всё ещё стояли красные трусы в сердечко.
И почему-то он улыбался.
---
Хёнджин вернулся домой поздно. Чонин уже был там — сидел на кухне, пил чай и смотрел в стену.
— Ты чего такой? — спросил Хёнджин, скидывая куртку.
— Да так, — Чонин отставил кружку. — В магазине сегодня... короче, один придурок на меня упал и штаны снял.
— Что?
— Не спрашивай. Я сам не понял, как это случилось. — Чонин потёр лицо руками. — Но он извинился. И купил мне хлеб. Так что, наверное, нормальный парень.
— Ты про Джисона? — догадался Хёнджин.
— Откуда ты знаешь?
— Он друг Банчана. Вечно влипает в истории. — Хёнджин сел напротив. — Не обижайся на него. Он хороший.
— Я не обижаюсь, — Чонин зевнул. — Устал просто. День был долгий.
— Ложись спать.
— А ты?
— Я тоже скоро.
Чонин встал, потянулся. Пошёл в свою комнату. У двери остановился.
— Хёнджин, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты сегодня разговаривал с Минхо. Это из-за Феликса?
— Да, — Хёнджин не стал врать.
— С ним всё будет нормально? — Чонин повернулся. В глазах — тревога. — Он хороший парень. Не хочу, чтобы с ним что-то случилось.
— Не случится, — Хёнджин пообещал. — Я не дам.
— Ладно. Верю.
Чонин скрылся за дверью. Хёнджин остался один.
Посмотрел в окно. Там, за стеклом, — фонари, лужи, пустота.
«Четыре месяца, — подумал он. — Всего четыре месяца. А потом — или всё, или ничего.»
Он лёг на диван, укрылся пледом. Закрыл глаза.
Перед глазами — Феликс. Живой, смеющийся, пахнущий яблоками.
«Я спасу тебя, — пообещал Хёнджин в темноте. — Даже если для этого придётся сломать время.»
Он уснул. И ему снилось, что они с Феликсом сидят на карусели, едят сахарную вату, и нет никакого февраля.
Только вечность.
Только они.