Глава 9
«Иногда судьба смеётся тебе в лицо. А иногда — целует. И ты не знаешь, что хуже.»
Суббота. Единственный день, когда можно было выдохнуть, не думать о школе, об учителях, о домашке, которую не сделал. Небо на удивление прояснилось — серые тучи раздвинулись, показалось солнце. Октябрьское, бледное, как дохлая медуза, но всё же тёплое.
Хёнджин пришёл на двадцать минут раньше. Стоял у входа в парк аттракционов, засунув руки в карманы старой куртки, и смотрел на карусель. Она крутилась медленно, под музыку из динамиков — какую-то попсу, которая была старой даже для 2015 года. Лошадки с облезлой краской, золотые рожки, на которых местами облезла позолота. Детский смех. Родители с уставшими лицами.
Он не был здесь ни разу. В прошлой жизни — никогда. Считал это место для малышни. А сейчас стоял и думал: «Почему я раньше не приходил? Здесь... спокойно».
— Хёнджин!
Феликс вынырнул из толпы, как пробка из бутылки шампанского. На нём была ярко-красная толстовка, капюшон надет на голову, из-под него торчали мокрые после утреннего душа волосы. Штаны мешковатые, кроссовки белые — почти новые, мама купила на прошлой неделе.
— Ты рано, — он подбежал, тяжело дыша, как будто бежал всю дорогу. — Я думал, ты опоздаешь. Ты вечно опаздываешь.
— Я вечно опаздываю? — Хёнджин поднял бровь. — Это ты вчера на урок литературы опоздал на пятнадцать минут.
— Потому что я спал! — Феликс скинул капюшон, поправил волосы — они встали дыбом, как у ежа. — А ты специально пришёл рано, чтобы я обосрался?
— Может быть.
— Ты козёл.
— А ты австралийский кенгуру.
Феликс засмеялся. Громко, на весь парк, так что мамаши с колясками обернулись. Хёнджин тоже улыбнулся — неловко, разбитая губа всё ещё болела, но он привык.
— Пошли, — Феликс схватил его за рукав и потянул к аттракционам. — Ты обещал сахарную вату. Я хочу розовую. Самую большую.
— Денег не хватит.
— Займи у Чонина.
— Он меня убьёт.
— А ты скажи, что потерял.
Хёнджин вздохнул, полез в карман за кошельком. Кожаный, потрёпанный, внутри — несколько купюр и мелочь. Он отсчитал нужную сумму, подошёл к ларьку.
Продавщица — тётка с жёлтыми зубами и прокуренным голосом — накрутила сахарную вату на палочку. Получилось облако, розовое, сладкое, похожее на сон маленькой девочки.
— Держи, — Хёнджин протянул Феликсу.
— О, пиздец какая огромная, — Феликс взял, откусил сразу половину. Вата растаяла на языке, оставив липкий след на губах. — Ммм, вкуснятина. Ты будешь?
— Не люблю сладкое.
— Врёшь. — Феликс сунул вату ему под нос. — Откуси, говорю.
Хёнджин откусил. Сахарная пыльца посыпалась на куртку, липко стало на нёбе. Он поморщился — слишком сладко, тошнотворно.
— Ну как? — Феликс смотрел с надеждой.
— Как дерьмо, но съедобно.
— Ты просто не умеешь радоваться жизни.
Они пошли к карусели. Феликс жевал вату, Хёнджин смотрел на лошадок. Одна была с отломанным ухом, другая — с выбитым глазом. Дети визжали, музыка играла, и всё это казалось таким... ненастоящим. Как декорация к фильму, который он уже смотрел.
— Давай прокатимся, — Феликс кивнул на карусель.
— Нам не по шесть лет.
— А кто проверяет? — Феликс уже лез в карман за деньгами. — Давай, Хёнджин. Не ссы. Я с тобой.
Хёнджин сдался. Они купили билеты, сели на двух лошадок рядом. Феликс выбрал ту, что с золотыми кудрями, Хёнджину досталась серая, с печальными глазами.
Карусель закрутилась. Медленно, плавно. Ветер трепал волосы, солнце светило в лицо, и Хёнджин вдруг почувствовал себя... ребёнком. Тем самым, которым он никогда не был.
— Хёнджин! — Феликс кричал, перекрывая музыку. — Ты слышишь? Мы летим!
— Мы кружимся на месте, идиот!
— Это и есть полёт! — Феликс раскинул руки в стороны, чуть не вывалился из лошадки, засмеялся ещё громче.
Хёнджин смотрел на него. На веснушки, размазанные по щекам как брызги грязи. На глаза — карие, с золотыми искрами, которые сейчас горели так ярко, что больно было смотреть. На то, как он сжимает гриву игрушечной лошади, как ветер раздувает его дурацкую красную толстовку.
«Живой, — подумал Хёнджин. — Такой живой. Как я запомнил. Как в своих кошмарах.»
— Эй, ты чего завис? — Феликс наклонился к нему, локоть упёрся в плечо. — Улыбнись, чучело. Мы отдыхаем.
Хёнджин улыбнулся. Настоящей улыбкой, не той, что для камер, а той, что идёт изнутри. Кривой, асимметричной, потому что губа болела. Но настоящей.
— Вот так-то лучше, — Феликс кивнул и откинулся обратно.
Карусель остановилась. Они вышли, голова у Хёнджина кружилась — не от аттракциона, а от чего-то другого. От воздуха, что ли.
Феликс доел вату, облизал палочку и выбросил в урну. Попал — с третьего раза.
— А ты знаешь, — сказал Хёнджин, не подумав, — есть одна группа. Stray Kids. Они... они классные.
Феликс повернулся. Наморщил лоб.
— Stray Kids? — переспросил он. — Не слышал. Это кавер-бэнд какой-то?
— Нет, это... — Хёнджин запнулся. Он понял, что сморозил. Группы не существовало в 2015-м. Она появится через два года. А он сейчас звучит как идиот. — Забудь. Просто приснилось.
— Странное название, — Феликс пожал плечами. — Stray Kids... бродячие дети, что ли? Звучит грустно.
— Возможно.
Они пошли по аллее. Мимо тира, где мужик с прокуренными усами предлагал выиграть плюшевую собаку. Мимо ларька с хот-догами, от которых воняло горчицей и жареным луком. Мимо фонтана, где дети запускали кораблики.
— Слушай, — Феликс вдруг остановился. — Ты что-то скрываешь от меня?
Хёнджин замер.
— С чего ты взял?
— С того, что ты сегодня слишком весёлый. — Феликс прищурился. — Слишком. И эта группа, которой нет. И то, как ты смотришь на меня. Как будто я умер, а воскрес.
Сердце Хёнджина ухнуло вниз. Он знал, что Феликс наблюдательный. Но не думал, что настолько.
— Ты слишком серьёзный, — сказал Хёнджин, отводя взгляд. — Шучу я. Просто хотелось побыть с тобой.
— Со мной?
— С другом.
Феликс молчал. Секунду. Две. Потом усмехнулся, но усмешка была какой-то... невесёлой.
— Ладно, — сказал он. — Верю. Но если узнаю, что ты врёшь, я тебе яйца оторву. Австралийским способом.
— Каким это?
— Секрет фирмы.
Они рассмеялись оба. Напряжение спало, но остался осадок. Тонкий, как плёнка на молоке.
— Ладно, — Хёнджин посмотрел на часы — наручные, дешёвые, с пластиковым ремешком. — Мне пора. Чонин один дома, я обещал приготовить ужин.
— Ты теперь главный повар семьи? — Феликс ухмыльнулся.
— Похоже на то.
— Ладно, иди. — Феликс махнул рукой. — Встретимся в школе. И спасибо за сегодня. Мне было... хорошо.
— Мне тоже, — Хёнджин повернулся, чтобы уйти.
И тут Феликс схватил его за руку.
— Подожди, — сказал он. — Я хотел...
Он не договорил. Нога его попала в выбоину на асфальте — яма, прикрытая листом, которого никто не убрал. Феликс покачнулся, дёрнул Хёнджина на себя, и оба полетели вниз.
Хёнджин упал на спину, рука вывернулась, локоть ударился о бетон — боль прострелила до плеча. А сверху — Феликс. Тяжёлый, горячий, сбитый.
Их губы столкнулись.
Не нежно. Не романтично. Грубо, по-дурацки, с хрустом — зубы стукнулись, Хёнджин почувствовал вкус крови и сахарной ваты, приторно-сладкий, тошнотворный.
Феликс замер. Глаза расширились — карие, с золотыми крапинками, в них отражалось небо, деревья, растерянность. Он не двигался. Просто лежал на Хёнджине, и их губы всё ещё касались — уголками, неловко, неправильно.
— Бля, — выдохнул Феликс в его рот.
— Бля, — согласился Хёнджин.
Феликс откатился в сторону, сел на асфальте. Провёл рукой по губам — разбиты? Нет, целы. Только прикусил язык.
— Я... — начал он. — Это... я не специально. Я поскользнулся.
— Я видел.
— Ты не думай ничего.
— Я и не думаю.
Хёнджин сел. Локоть болел, он потирал его, не глядя на Феликса. Внутри всё клокотало — стыд, смех, ужас, восторг. Каша.
— Ладно, — Феликс встал, отряхнул штаны. На красной толстовке — пыль и грязь. — Давай забудем.
— Давай.
— Это ничего не значит.
— Конечно.
— Я не...
— Я понял.
Феликс смотрел на него. Потом развернулся и пошёл быстрым шагом, почти бегом. Не обернулся.
Хёнджин остался сидеть на асфальте. Потрогал свои губы — они горели. Сахарная вата давно растаяла, но вкус остался.
«Вот это поворот», — подумал он.
Встал, отряхнулся. Пошёл домой.
Сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что этот поцелуй ничего не значит. Случайность. Дурацкая выбоина на асфальте.
Но пальцы всё ещё помнили, как Феликс схватил его за руку.
И как он не хотел, чтобы тот отпускал.
— Ты попал, Хван Хёнджин, — сказал он сам себе. — По самые яйца.
И улыбнулся. Криво, горько, по-дурацки.
Как Феликс.