Глава 8
«Ты не боишься смерти, ты боишься остаться. А я боюсь, что ты уйдёшь раньше, чем я успею сказать.»
Квартира Хёнджина утонула в сумерках. За окном — серая пелена, фонари ещё не зажглись, и только свет телевизора выхватывал из темноты углы комнаты: продавленный диван, стопку учебников на полу, пустую кружку с остатками чая на подоконнике.
Хёнджин сидел на диване, поджав ноги по-турецки. На коленях — плед, который он натянул до подбородка, хотя в квартире было не холодно. Просто хотелось спрятаться.
Телевизор показывал старую дораму. «Кофе-принц». 2007 год, ещё та древность. Хёнджин помнил, как в детстве мама смотрела её по вечерам, когда возвращалась с работы уставшая и злая. Он тогда не понимал, что там происходит — только видел, как мама иногда улыбалась, а иногда вытирала слёзы, думая, что никто не видит.
Сейчас он смотрел и понимал всё. Про любовь, про вранье, про то, как люди делают вид, что они не те, кто есть на самом деле.
Как он сам.
На экране главная героиня — девушка, которая притворяется парнем, — спорила с главным героем под дождём. Диалог был глупым, наигранным, но Хёнджин не переключал. Голоса из телевизора заполняли тишину, и это было лучше, чем сидеть в ней одной.
Входная дверь хлопнула.
— Я дома! — голос Чонина, громкий, с хрипотцой, как будто он бежал всю дорогу.
Хёнджин не обернулся. Только прибавил звук на пульте — не потому что хотел слушать дораму, а потому что хотел, чтобы Чонин знал: он здесь, но в настроении молчать.
Чонин скинул кроссовки в прихожей — шлёп, шлёп, один улетел в стену. Прошлёпал носками по коридору, заглянул в комнату.
— О, «Кофе-принц», — он усмехнулся. — Ты смотришь это старьё? Мама ещё засмеёт.
— Мамы нет, — Хёнджин подвинулся, освобождая место.
Чонин плюхнулся рядом. Диван жалобно скрипнул, пружины взвыли. Чонин был лёгким, но падал всегда так, будто весил центнер.
— Чё смотришь? — он закинул ноги на журнальный столик — грязные носки, дырка на большом пальце. — Эту сцену я помню. Она щас заплачет, а он её обнимет, и будет сопливая херня.
— Не спойлери, — Хёнджин толкнул его локтем.
— Там спойлерить нечего, всё предсказуемо. — Чонин вытянул руку, стянул с подоконника печенье — пачку, которую Хёнджин купил утром. Открыл, засунул сразу три штуки в рот, зажёвал с хрустом.
— Ты сейчас всё сожрёшь, — заметил Хёнджин.
— Ага. — Чонин прожевал, облизал пальцы. — Слушай, я сегодня с Сынмином говорил. У него родители... короче, они знают.
— Что знают?
— Что ему нравятся парни. — Чонин сказал это так буднично, как будто речь шла о погоде. — И они типа нормально отреагировали. Сказали, главное — чтобы был счастлив.
Хёнджин повернул голову. Чонин смотрел в телевизор, но взгляд был пустым — он видел не дораму, а что-то своё.
— А ты? — спросил Хёнджин.
— А что я? — Чонин пожал плечами. — Мне похуй. Если ему нравятся парни — ну, значит так. Он мой друг, я не собираюсь его бросать из-за этого.
— Я не про Сынмина. Я про тебя.
Чонин замер. Печенье застыло на полпути ко рту.
— Чего? — голос чуть выше обычного.
— Ты понимаешь, о чём я.
Чонин опустил печенье. Положил обратно в пачку, закрутил край — нервно, пальцы не слушались.
— Не знаю, — сказал он тихо. — Я не думал об этом. Мне рано ещё.
— Тебе не рано. Тебе четырнадцать. Я в четырнадцать уже знал, что мне нравятся и девушки, и парни.
Чонин уставился на него. В глазах — удивление, смешанное с чем-то вроде облегчения.
— Серьёзно?
— Серьёзно. — Хёнджин отвернулся обратно к телевизору. На экране герои наконец обнимались под дождём, мокрые и счастливые. — Не парься. Когда придёт время — поймёшь.
Чонин молчал минуту. Потом вздохнул и откинулся на спинку дивана.
— Ладно, — сказал он. — Спасибо, что сказал.
— Не за что.
Они смотрели дораму дальше. Чонин доел печенье, потом нашёл в кармане зажигалку и начал крутить её в пальцах, не зажигая. Просто так, чтобы занять руки.
— Ещё я сегодня видел Феликса, — сказал он. — Он бежал куда-то, весь взъерошенный. Сказал, что будет уговаривать Минхо покататься с ним на машине.
Хёнджин внутренне сжался. Машина. Опять.
— Минхо не согласится, — сказал он.
— Ага, Феликс сам сказал, что Минхо против. Но он всё равно будет пробовать. Ты же знаешь этого упрямого австралийца.
— Знаю, — Хёнджин выключил телевизор. В комнате стало тихо и темно, только свет уличных фонарей пробивался сквозь занавески. — Ладно, спать пора. У тебя завтра контрольная?
— Ага. По математике. Сынмин сказал, мы вместе готовились, так что сдам.
— Молодец.
Чонин встал, потянулся. Позвоночник хрустнул, плечи выгнулись дугой.
— Хёнджин, — сказал он из коридора. — Ты правда изменился. Но мне это нравится. Ты раньше был... ну, как зомби. А теперь — как человек.
— Спасибо, — Хёнджин усмехнулся в темноте. — Иди уже спать.
— Иду, иду.
Хлопнула дверь его комнаты. Тишина.
Хёнджин остался один. В голове крутилась мысль о Феликсе, о машине, о Минхо, который, возможно, единственный, кто чувствует опасность.
«Не уговаривай его, Феликс, — подумал Хёнджин. — Пожалуйста. Не надо.»
Он закрыл глаза. В ушах всё ещё звучала музыка из дорамы — старая, наивная, о любви, которая побеждает всё.
Но реальность была другой.
---
Парк в октябре — это голые ветки, мокрые скамейки и запах прелых листьев. Фонари светили тускло, дорожки были пусты — только редкие собачники тащили своих псов домой, укутанные в куртки до самых глаз.
Джисон, Банчан и Чанбин сидели на лавке у фонтана. Фонтан не работал — трубы забились ещё летом, и теперь в чаше лежали окурки и мусор. Но место было привычное, своё.
Джисон курил. Выпускал дым колечками — научился этим летом у какого-то знакомого. Получалось криво, но он всё равно старался.
— Короче, — говорил он, — я вчера Хёнджина кофе делал. Он зашёл к Банчану. И знаете, что он заказал?
— Американo чёрный без сахара, — ответил Банчан.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что он раньше пил латте с тремя ложками сахара. — Банчан посмотрел на небо. Там, между тучами, проглядывала луна — бледная, как лицо покойника. — Это мелочь. Но таких мелочей — вагон.
Чанбин молчал. Сидел с краю, сложив руки на груди. В его позе чувствовалась сила — не показная, а настоящая, привычная.
— Ты так и не спросил его прямо? — спросил он.
— Нет, — Банчан покачал головой. — Нельзя. Если давить — он закроется. Надо, чтобы сам пришёл.
— А если не придёт?
— Придёт. — Банчан был уверен. — Рано или поздно. Слишком много в нём всего накопилось.
Джисон затушил сигарету о подошву кроссовка и спрятал бычок в карман — не потому что был сознательным, а потому что не хотел оставлять следы.
— А про Феликса что? — спросил он. — Хёнджин из-за него так парится?
— Похоже на то, — Банчан потёр переносицу. — Смотрит на него так, будто тот — ходячее привидение. Я не знаю, что между ними произошло, но это что-то серьёзное.
Чанбин хрустнул шеей.
— Может, он влюблён?
— Может. — Банчан пожал плечами. — Но влюблённые так не смотрят. Влюблённые — с надеждой. А он — с ужасом.
Ветер подул сильнее. Деревья зашумели, с веток посыпались капли — дождь, который прошёл днём, ещё не высох.
— Ладно, — Джисон встал, похлопал себя по карманам, проверяя, всё ли на месте. — Мне на смену через час. Пойду, отосплюсь хоть немного.
— Иди, — Банчан махнул рукой.
— И не парьтесь вы так, — Джисон уже пошёл, но обернулся. — Может, у него просто подростковый кризис. Все через это проходят.
— Ага, — Чанбин усмехнулся. — Конечно.
Джисон ушёл. Шаркающие шаги затихли в аллее.
Банчан и Чанбин остались вдвоём.
— Ты веришь в совпадения? — спросил Банчан.
— Нет, — Чанбин покачал головой. — Слишком много говна повидал.
— Вот и я нет.
Они сидели молча. Фонари мигали. Где-то вдалеке лаяла собака — одиноко, тоскливо.
— Если что-то случится с Феликсом, — сказал Чанбин, — Хёнджин этого не переживёт.
— Знаю, — Банчан встал, отряхнул штаны. — Поэтому надо быть рядом. Всем нам.
— А ты сам? — Чанбин поднял на него глаза. — Ты-то как?
— Я? — Банчан усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Держусь. Как всегда.
— Держись. — Чанбин встал, положил руку ему на плечо. Тяжёлую, мозолистую. — Если что — я рядом.
— Знаю.
Они пошли к выходу из парка. Ветер гнал за ними сухие листья, они шуршали, как чей-то тихий шёпот.
---
Дом Минхо и Феликса находился на третьем этаже старой панельной пятиэтажки. Внутри было тесно — две комнаты, крошечная кухня, совмещённый санузел. Но пахло всегда вкусно — мама готовила, даже когда была в плохом настроении.
Сейчас мамы не было. Она задерживалась на работе — какая-то сверхурочная смена в больнице. Отец тоже где-то пропадал — скорее всего, у своей новой женщины, но вслух об этом не говорили.
Феликс сидел на кровати Минхо, болтая ногами. Минхо стоял у окна, спиной к брату, и смотрел на улицу.
— Ну пожалуйста, — Феликс тянул, как капризный ребёнок. — Всего один раз. По пустой парковке. Я уже умею трогаться, отец говорит, у меня талант.
— Талант не спасает от дурацких ошибок, — Минхо не оборачивался.
— Никаких ошибок не будет. Я аккуратно. Обещаю.
— Ты всегда обещаешь.
Феликс замолчал. Потом спрыгнул с кровати, подошёл к брату сзади и положил голову ему на плечо. Минхо вздрогнул, но не отодвинулся.
— Минхо, — Феликс сказал тихо, почти шёпотом. — Ты почему так боишься? Это же просто машина. Просто покататься.
Минхо развернулся. Взял брата за плечи, посмотрел в глаза. В его взгляде было что-то, от чего Феликсу стало не по себе.
— Потому что я видел, как умирают люди, — сказал Минхо. Голос его был ровным, но в нём слышалось напряжение. — В больнице, когда я на практике был. Я видел парня твоего возраста. Он разбился на отцовской машине. Его привезли в приёмный покой, и он ещё был в сознании. Знаешь, что он сказал?
— Что? — Феликс сглотнул.
— «Мама, мне больно». Только это. И всё. А потом его сердце остановилось, и они не смогли его завести. — Минхо сжал плечи брата сильнее. — Я не хочу слышать это от тебя. Понял? Не хочу.
Феликс молчал. Веснушки на его лице казались бледными в тусклом свете настольной лампы.
— Я просто хотел... — начал он.
— Я знаю, что ты хотел. — Минхо отпустил его. — Ты хотел свободы. Я понимаю. Но не сейчас. Дай себе время. Дай мне время привыкнуть.
Феликс опустил голову. Потом поднял и улыбнулся — криво, натянуто, но искренне.
— Ладно, — сказал он. — Уговорил. Подожду.
— Обещаешь?
— Обещаю. — Феликс поднял руку, как присягают в суде. — Честное австралийское.
Минхо выдохнул. Выдох получился долгим, как будто он задерживал дыхание несколько минут.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что. — Феликс хлопнул его по плечу. — Ты лучше скажи, ужин готовить будем или закажем?
— Готовить. Мама оставила деньги на продукты.
— Тогда пошли. Я хочу лапшу. С яйцом.
— Лапшу так лапшу.
Они вышли на кухню. За окном уже совсем стемнело, и в стекле отражались их фигуры — один пониже, веснушчатый, с вечно взлохмаченными волосами, другой повыше, с усталыми глазами и прямой спиной.
Братья.
Минхо открыл холодильник, достал яйца, зелёный лук, соевый соус. Поставил кастрюлю с водой на плиту, зажёг газ.
— Феликс, — сказал он, не оборачиваясь.
— М?
— Не обижайся, что я запрещаю. Я просто... боюсь.
Феликс подошёл сзади, обнял брата за талию. Уткнулся носом между лопаток.
— Я знаю, — сказал он. — Ты всегда боялся. Ещё когда я в Австралии жил, ты звонил каждый день и спрашивал, не попал ли я в неприятности.
— Потому что ты постоянно в них попадал.
— Ну, это моя суперсила.
Минхо усмехнулся. Повернулся, обнял Феликса в ответ — крепко, почти до хруста.
— Не попадай больше, — сказал он. — Пожалуйста.
— Постараюсь.
Вода закипела. Минхо отпустил брата и бросил лапшу в кастрюлю.
Феликс сел на табуретку, положил подбородок на руки и смотрел, как брат готовит.
«Может, он прав, — думал Феликс. — Может, не надо торопиться с этой машиной».
Но где-то глубоко внутри всё равно жило желание — сесть за руль, нажать на газ, почувствовать, как мир несётся навстречу.
Он не знал, что это желание чуть не стоило ему жизни в другой реальности.
И что в этой реальности Хёнджин сделает всё, чтобы он остался жив.