Спасти тебя

Крыша дома Банчана встретила их холодом и ветром, который дул прямо из ниоткуда. Октябрьская ночь обнимала за плечи липкой сыростью, звёзды спрятались за низкими тучами. Фонари снизу подсвечивали ржавые перила, и тени от них ложились на гравий, как решётка тюремной камеры.

Соджу кончилась быстро. Три банки на троих — это не всерьёз. Поэтому Джисон сгонял в круглосуточный ларек и притащил ещё шесть. Зелёные бутылки выстроились на парапете, как солдатики на расстрел.

— За то, чтобы не сдохнуть, — Джисон поднял пластиковый стакан, разбитый по краю. — Или сдохнуть, но весело.

— Заткнись, — буркнул Чанбин, но стакан поднял.

Банчан молча чокнулся. Выпил. Горло обожгло — соджу дешёвое, жёсткое, с привкусом технического спирта. Он не поморщился. Привык.

Они сидели на старом матрасе, который кто-то вытащил на крышу ещё летом. Матрас вонял плесенью и мокрой собакой, но было мягко. Джисон развалился на нём, как морской котик на камне. Чанбин сидел с краю, согнувшись, локти на коленях. Банчан стоял у парапета, смотрел вниз на редкие машины.

— Слушайте, — Джисон заплетающимся языком разрывает тишину. — А правда, что ты сидел? — он кивает на Чанбина.

Чанбин медленно поворачивает голову. Глаза тяжёлые, красные — то ли от соджу, то ли от бессонницы.

— Не сидел, — голос низкий, ржавый. — Условный срок. За драку.

— За какую драку? — Джисон садится, в глазах — живое любопытство, пьяное и наглое.

Чанбин молчит. Достаёт пачку сигарет — «Эсс», мятные, самые дешёвые. Прикуривает от зажигалки Банчана. Дым выходит густой, пахнет мятой и горелой бумагой.

— В 2013-м, — начинает он, и голос становится тише, будто каждое слово выдирают клещами. — Мой брат младший учился в средней школе. Его там... того. Травили. За то, что он тихий. За то, что он не умеет дать сдачу.

Банчан оборачивается, но не перебивает.

— Я узнал, кто главный, — Чанбин затягивается, дым идёт из ноздрей, как у быка. — Пришёл к нему после уроков. Один на один. Я тогда был... другим. Злым. — Он смотрит на свои руки — кулаки размером с голову младенца, костяшки сбитые, шрамы на пальцах. — Я его покалечил. Сломал челюсть, три ребра, выбил четыре зуба.

Джисон перестаёт улыбаться.

— Его родители написали заявление. Мне было семнадцать. Суд дал условный срок и обязательные работы. — Чанбин тушит сигарету о подошву кроссовка. — Брата после этого перевели в другую школу. Он до сих пор со мной не разговаривает. Сказал, что я псих. Что он меня боится.

Тишина повисает на крыше, густая, как патока. Только ветер шуршит гравием.

— А ты псих? — спрашивает Джисон тихо.

— Может быть, — Чанбин пожимает плечами. — Но того ублюдка больше никто не трогал. Ни моего брата, ни других.

Банчан отходит от парапета, садится на матрас рядом. Берёт бутылку соджу, пьёт прямо из горла. Передаёт Чанбину. Тот тоже пьёт, не отрываясь, пока не заканчивает половину.

— А ты? — Джисон поворачивается к Банчану. — У тебя какие скелеты в шкафу?

Банчан криво усмехается.

— Самый большой скелет — что я не стал музыкантом. Бросил академию. Теперь сижу в студии на побегушках, свожу говно для групп, которые развалятся через полгода.

— Это не скелет, — Джисон машет рукой. — Это нытьё.

— А я умею только ныть, — Банчан забирает бутылку, допивает. — И смотреть, как мои кузены ебут себе жизнь.

— Про Хёнджина?

— Про него.

Чанбин поднимает голову.

— Тот странный. Я его сегодня встретил у магазина. Он шёл, не глядя по сторонам. Как сомнамбула.

— Он всегда такой, — отмахивается Джисон.

— Нет, — Чанбин качает головой. — Не такой. В его глазах было что-то... будто он уже умер. И смотрит на нас оттуда.

Банчан молча кивает. Ему нечего добавить.

Они пьют ещё. Бутылки пустеют одна за другой. Джисон начинает петь — старую песню, которую крутили по радио пять лет назад, фальшивит, забывает слова. Чанбин курит. Банчан смотрит на небо, где сквозь тучи пробивается одинокая звезда.

— Спасти бы кого-нибудь, — бормочет он. — Хоть одного.

— Спаси себя сначала, — советует Джисон и тут же засыпает на матрасе, уткнувшись лицом в плесень.

---

В то же время в другом конце района.

Сынмин сидит на своей кровати, поджав ноги по-турецки. На коленях — раскрытая книга. Детектив. Японский, в жёлтой обложке, с потрёпанными страницами. Он уже читал его три раза, но каждый раз находит новые детали, которые пропустил раньше.

В комнате тихо. Только часы на стене тикают — старые, с кукушкой, которая давно сломалась. Настольная лампа светит жёлтым кругом, освещая стопку тетрадей и чашку остывшего чая.

Сынмин водит пальцем по строчкам. Губы шевелятся — он читает про себя, но привычка проговаривать слова осталась с детства.

— Сынмин! — голос матери из кухни. — Иди сюда, помоги!

Он закрывает книгу, закладывает страницу старым чеком из магазина. Встаёт, поправляет домашние штаны — они вечно сползают, резинка растянута.

На кухне мама и папа. Мама чистит картошку — кожура летит в миску с водой. Папа режет лук, щурится, слёзы текут по щекам.

— Помоги нарезать морковь, — мама кивает на доску.

Сынмин берёт нож. Режет тонко, аккуратно — он всегда был терпеливым. Пальцы двигаются быстро, морковь ложится ровными кружочками.

— Сынмин, — папа начинает издалека, вытирая слёзы рукавом. — Тебе сколько уже?

— Шестнадцать.

— Шестнадцать, — папа кивает. — А у тебя девушки нет?

Сынмин замирает. Нож застывает над морковью.

— Нет, — говорит он тихо.

— Почему? — мама оборачивается. В глазах — мягкое беспокойство. — Ты сидишь дома всё время. Книжки эти свои. Друзья? Только этот... Чонин иногда приходит.

Сынмин чувствует, как к лицу приливает жар. Щиплет шею, уши.

— Мы просто решаем задачи, — выдавливает он.

— Задачи-задачи, — мама вздыхает. — Ты бы погулял. С кем-нибудь. С девочкой. Или... — она смотрит на отца, как будто просит поддержки.

Отец кашляет. Трёт переносицу тыльной стороной ладони.

— Сынмин, — голос у отца мягкий, но серьёзный. — Мы не будем давить. Если тебе не нравятся девушки... то это тоже нормально.

Сынмин перестаёт дышать.

— Что? — выдыхает он.

— Я говорю, — отец кладёт нож и поворачивается к нему лицом. Лук больше не жжёт — или он просто перестал замечать. — Если тебе больше нравятся парни... это не проблема. Главное, чтобы ты был счастлив.

Мама кивает. Поджимает губы, но не спорит.

Сынмин смотрит на них. На морковь, нарезанную тонкими кружочками. На руки матери в картофельной кожуре. На отцовские плечи, сгорбленные над разделочной доской.

— Я... — голос его ломается. — Откуда вы...

— Мы видим, — папа улыбается. Грустно, по-взрослому. — Ты смотришь на этого Чонина так, как я когда-то смотрел на твою маму.

Мама краснеет, шлёпает отца полотенцем.

— Не смущай ребёнка, — шипит она.

— Я не смущаю, — отец поднимает руки в примирительном жесте. — Я просто говорю. Сынмин, ты хороший мальчик. Умный, тихий. Но не надо прятаться. Жизнь она... короткая.

Сынмин сглатывает. В горле ком, твёрдый, как грецкий орех.

— Спасибо, — шепчет он. — Я... я подумаю.

— Вот и думай, — мама поворачивается обратно к картошке. — А сейчас помоги лучше. И не режь пальцы, у тебя трясутся руки.

Сынмин берёт нож. Пальцы действительно дрожат. Но не от страха.

От облегчения.

Он не знал, что родители догадались. Думал, что прячет хорошо. А они всё видели. И приняли.

Чонин.

Имя стучит в висках. Сынмин закрывает глаза и видит наглую улыбку, грязные пальцы с обгрызенными ногтями, голос, который ломается на середине слова.

— Режь, — напоминает мама.

Он режет.

---

Утро. Понедельник. Школа.

Хёнджин стоит у входа во двор. Плитка под ногами мокрая — ночью снова был дождь. Небо серое, как бетонная стена. Ветер гонит по асфальту жёлтые листья, мокрые, прилипшие.

Он не спал почти ничего. Ладонь саднит под пластырем — Чонин поменял повязку перед утром, сказал: «Не снимай, грязь попадёт».

— Хёнджин!

Голос. Громкий, наглый, с австралийскими нотками, которые ни с чем не спутаешь.

Феликс бежит к нему через двор, подпрыгивая на кочках. Рюкзак болтается на одном плече, шнурки развязаны, волосы торчат во все стороны — видимо, не успел причесаться.

— С добрым утром, сраный ты суслик! — Феликс хлопает его по плечу, и от хлопка больно — рука у Феликса тяжёлая, несмотря на худобу.

— Доброе, — Хёнджин кривит губы в подобии улыбки.

— Спал вообще? — Феликс заглядывает ему в лицо. — Ты похож на говно. Прости, на очень уставшее говно.

— Спасибо, ты тоже красиво выглядишь.

— Я всегда красиво. — Феликс поправляет воротник — белая рубашка вылезла из брюк, он не замечает. — Слушай, я вчера с Минхо говорил.

— И?

— И он тоже против машины. Как ты. — Феликс хмурится, и веснушки на его лице становятся тёмными на фоне бледной кожи. — Сказал, что у него плохое предчувствие. Что я слишком молод. Что я разобьюсь.

Хёнджин чувствует, как в груди сжимается ледяная рука.

— А ты что?

— А я сказал, что он нытик. — Феликс пинает камень, тот отлетает в стену. — Но он ныл так... серьёзно. Не как обычно. Он даже не шутил. Минхо всегда шутит, даже когда страшно. А тут — нет.

— Может, он прав?

— Ты тоже так думаешь? — Феликс останавливается, смотрит на Хёнджина в упор. В глазах — золотые искры, но в них же — тревога. Её не было раньше. Не в этом году. Не до февраля.

— Я думаю, — Хёнджин подбирает слова осторожно, как осколки стекла, — что не надо торопиться. Права можно получить и в двадцать.

— В двадцать поздно, — Феликс отворачивается. — Ладно. Ещё новости.

— Какие?

— Родители хотят развестись.

Хёнджин замирает. В его прошлой жизни Феликс тоже говорил это. Но позже. Где-то в ноябре. А сейчас октябрь. Сдвиг.

— Они уже полгода не разговаривают нормально, — Феликс смотрит в небо, на серые тучи. — Только через меня. Мама говорит одно, папа другое. А я как... как гребанный почтовый ящик.

Хёнджин молчит. Он знает, что развод случится. В 2016-м, после смерти Феликса. Родители не смогли быть в одном доме, где всё напоминало о сыне.

— Всё будет хорошо, — говорит Хёнджин. Слова горчат на языке, потому что он не знает, будет ли.

— Откуда ты знаешь? — Феликс усмехается, но усмешка кривая, больная.

— Знаю, — Хёнджин кладёт руку ему на плечо. Ладонь в пластыре, шершавая. — Просто знаю.

Феликс смотрит на него. Долго. Потом кивает.

— Ладно, поверим. Пошли, а то опоздаем, и училка снова вызовет предков.

Они идут к входу в школу. Дверь железная, краска облупилась, ручка шатается. Внутри — запах дешёвого освежителя и сырости.

Коридор. Толпа. Кто-то бежит, кто-то орёт, кто-то стоит у шкафчиков и списывает домашку.

— Хёнджин!

Голос. Не Феликса. Громкий, с хрипотцой.

Хёнджин оборачивается.

Трое. Главный хулиган школы — Пак Сухо, восемнадцати лет, на два года старше, огромный, как шкаф. Кожаное кожаное лицо, выбритые виски, цепочка на шее, как у собаки. С ним двое шестёрок — такие же, но помельче.

Сухо идёт прямо на Хёнджина. Останавливается в шаге. Дышит перегаром — с утра пораньше, классика.

— Ты чё такой странный в последнее время? — Сухо тычет пальцем ему в грудь. Палец толстый, грязный, ноготь с чёрной каймой. — Ходишь, как зомби. На уроки забил. На людей смотришь, будто они призраки.

— Оставь его, — Феликс делает шаг вперёд, но Хёнджин останавливает его рукой.

— Не лезь, — тихо говорит Хёнджин.

— Что ты сказал? — Сухо наклоняет голову. — Ты мне выкаешь, урод?

— Я сказал, не лезь. — Хёнджин смотрит ему в глаза. Внутри — пустота. Та самая, из 2025 года. Пустота, которая не боится ни бога, ни черта, потому что она уже всё похоронила.

Сухо не ожидает такого взгляда. Обычно все отводят глаза. А этот — смотрит. Спокойно. Мёртво.

— Ты чё, бессмертный? — Сухо хватает его за воротник. Рубашка трещит, пуговица отлетает, стукается об пол.

— А ты чё, быдло? — голос Хёнджина ровный, как струна. — На кого руку поднял?

Сухо замахивается. Кулак размером с кирпич летит в лицо.

Хёнджин не уворачивается.

Удар приходится в скулу — мясо, кость, треск. В глазах темнеет, во рту — вкус железа. Он падает на колени, ладони в грязь на полу, пластырь отклеился, ссадина открылась, кровь смешивается с мокрой пылью.

— Хёнджин! — Феликс бросается к нему, но шестёрки перехватывают, держат за плечи.

Сухо нависает сверху. Ухмыляется.

— Будешь ещё выёбываться, странный?

Хёнджин поднимает голову. Губа разбита, кровь течёт по подбородку. Но в глазах — всё та же пустота.

— Буду, — говорит он. — Иди нахуй, Сухо.

Толпа ахает. Сухо застывает. Он не привык, чтобы ему перечили. Тем более избитый, на коленях.

— Ты... — он заносит ногу, чтобы пнуть, но в этот момент звенит звонок.

Резкий, громкий.

Сухо опускает ногу. Оглядывается — вокруг уже собралась толпа. Учителя выходят из классов.

— Тебе повезло, — шипит он. — Но мы ещё поговорим.

Он разворачивается и уходит. Шестёрки за ним. Толпа расходится.

Феликс подбегает к Хёнджину, опускается на корточки. Руки дрожат.

— Ты как? — голос срывается. — Ты идиот, ты больной идиот, зачем ты его провоцировал?

Хёнджин сплёвывает кровь на пол. Красное на серой плитке.

— Всё нормально, — говорит он. — Это не больно.

— Не больно? У тебя лицо разбито! — Феликс достаёт из кармана платок — белый, вчерашний, застиранный — и прижимает к разбитой губе.

Хёнджин смотрит на него. На веснушки. На дрожащие ресницы. На то, как Феликс боится — не за себя, а за него.

— Феликс, — говорит Хёнджин тихо, чтобы никто не слышал. — Ты не разобьёшься. Я не дам. Даже если Минхо против, даже если родители разведутся. Ты будешь жить. Понял?

Феликс замирает. Смотрит в глаза Хёнджина — и видит там что-то такое, от чего его собственные глаза наполняются влагой.

— Ты странный, — шепчет он. — Очень странный.

— Знаю.

— Пойдём в медпункт. У тебя губа разбита в хлам.

— Пойдём.

Они поднимаются. Феликс поддерживает Хёнджина под локоть, ведёт по коридору мимо расступившихся учеников.

И никто не видит, как в конце коридора стоит Чанбин — он пришёл в школу по делам, увидел всё. И в его глазах — не удивление. Понимание.

«Так вот ты какой, Хёнджин, — думает он. — Тот, кто не уворачивается».

Чанбин разворачивается и уходит. Ему нужно поговорить с Банчаном.

Срочно.