Глава 4
Хёнджин не может спать.
Он лежит на кровати, уставившись в потолок. Там, на побелке, — трещина, похожая на молнию. Он помнит её. В прошлой жизни он смотрел на эту трещину тысячи ночей, считал её извивы, когда не мог уснуть из-за панических атак.
Сейчас — та же история. Только паника другая. Не липкая, как раньше, а горячая, как уголёк в горле.
Феликс. Машина. Февраль.
Он переворачивается на бок. Простыня старая, застиранная, с катышками. Пахнет порошком «Лотос» — дешёвым, резким. За окном — тишина. Только изредка проедет машина, шурша шинами по мокрому асфальту.
Хёнджин садится. Ноги сами опускаются на пол — холодный ламинат, одна доска выгнулась горбом, он помнит об неё спотыкался в детстве.
Одевается молча. Джинсы — те самые, с дыркой на левом колене, слишком узкие в бедрах. Свитер — серый, растянутый, на локтях вытерся до ниток. Носки он не находит, идёт босиком в кроссовки — кожа скользит по задникам, неприятно.
Ключи лежат на тумбочке. Хёнджин берёт их, замирает на секунду. В другой жизни он забыл бы их. Сейчас — не забывает.
Чонина нет. Сынмин позвонил — задачка по математике, потом ещё одна, потом чай. Чонин написал сообщение час назад: «Я у кореша. Не жди, ложись».
Хёнджин выходит в подъезд.
Запах тот же — мочой, табаком, сыростью. Лампочка на лестнице моргает, как будто дышит. Перила липкие, некрашеные. Он спускается медленно, держась за стену — штукатурка шершавая, крошится под пальцами.
Улица встречает холодом.
Ночь. Октябрь. Небо чистое, звёзды видны — редкость для Сеула, но здесь, в старом районе, они пробиваются сквозь дымку. Хёнджин поднимает голову и смотрит на них.
В 2025 году он почти не видел звёзд. Только свет софитов и экран телефона.
Он идёт без цели. Просто вперёд, по тротуару, где плитка выщерблена, а кое-где торчат корни деревьев, разломавших асфальт. Лужи застыли — нет, не замёрзли, просто стоят, чёрные, как чернила.
Руки в карманах. В правом кармане — старая зажигалка, которой он не пользуется. В левом — скомканная тысяча вон. На неё можно купить бутылку воды и пачку дешёвого печенья.
Хёнджин сворачивает на перекрёсток. Здесь когда-то был магазин, где они с Феликсом покупали жвачку и дурацкие наклейки. Сейчас магазин закрыт, витрина заколочена фанерой. На фанере кто-то нарисовал чёрным маркером член. Классика.
Он останавливается. Смотрит на пустую дорогу. Машин почти нет — только редкие тени проезжают, фары режут темноту.
И тут он слышит шаги.
Быстрые. Тяжёлые. Кто-то бежит — судя по звуку, кроссовки шлёпают по мокрому асфальту. Хёнджин оборачивается — никого.
— Хёнджин!
Голос Чонина. Хриплый, срывающийся, будто он бежал всю дорогу.
— Ты чё творишь, ёбаный в рот?!
Хёнджин моргает. Не понимает.
Чонин вылетает из-за угла, как пуля. Лицо красное, волосы мокрые от пота, глаза вытаращены. Он хватает Хёнджина за плечо — пальцы впиваются до боли.
— Ты чё, не слышишь?! — орёт Чонин. — Я кричу тебе уже полминуты! С дороги! С дороги, бля!
Хёнджин смотрит на него, потом переводит взгляд на проезжую часть.
И видит фары.
Белый свет, режущий глаза. Машина — старая, ржавая, похожая на коробку — вылетает из-за поворота. Её ведёт по мокрой дороге, водитель, видимо, пьяный или уснул. Колеса визжат, но тормоза не держат — или их нет.
Скорость — километров шестьдесят, не меньше.
Хёнджин застывает. Ноги прирастают к асфальту. В голове — пустота, белая, как эти фары.
Он видел смерть. Он был на похоронах. Он знает, как выглядит закрытый гроб.
Но сейчас он не может шелохнуться.
— Хёнджин!
Чонин дёргает его за руку. Сила — нечеловеческая, откуда в тощем четырнадцатилетнем пацане столько? Хёнджин летит в сторону, падает на мокрый тротуар, сдирая ладонь об острый край плитки.
Машина проносится мимо. В полуметре. Ветер от крыла бьёт по лицу, несёт запахом горелого масла и дешёвого табака.
И исчезает за следующим поворотом. Только красные габариты мигают в темноте — и пропадают.
Тишина.
Только сердце Хёнджина — бух, бух, бух — и дыхание Чонина. Громкое, рваное, как у загнанной лошади.
— Ты... — Чонин стоит на коленях на асфальте, сжимает грудь рукой. — Ты... совсем... ебанулся?
Голос его дрожит. И не только от бега.
Хёнджин смотрит на брата. Чонин трясётся — мелко, ознобно. Глаза мокрые, но слёзы не текут, застыли где-то на грани.
— Ты меня слышишь? — Чонин хватает его за воротник свитера, трясёт. — Я кричал! Я бежал, как дурак! Ты что, не видел эту тачку?!
— Видел, — голос Хёнджина чужой, как будто не его. — Просто...
— Что — просто?! — Чонин ударяет его кулаком в плечо. Не сильно, но смачно. — Ты стоял как вкопанный! Ты что, жить надоело?!
Хёнджин молчит.
Потому что Чонин попал в точку.
В 2025 году Хёнджину действительно надоело жить. Он держался на адреналине, на графике, на таблетках. Друзья? Да. Сцена? Да. Но внутри — пустота, которую он заполнял только воспоминаниями о Феликсе. И когда он провалился в прошлое, первая мысль была не «я спасу друга», а «я сдохну здесь, и похуй».
Но сейчас Чонин трясёт его, и в глазах у младшего — настоящий, живой ужас.
— Не смей, — Чонин давит слово за словом, голос ломается на гласных. — Не смей так стоять. Понял? Если ты сдохнешь — я... я...
Он не договаривает. Сжимает зубы так, что желваки ходят.
Хёнджин медленно поднимает руку и кладёт её на затылок Чонина. Притягивает брата к себе. Лоб в лоб. Лбы мокрые — у одного от пота, у другого от холодной испарины.
— Не сдохну, — шепчет Хёнджин. — Обещаю. Не сдохну.
— Скажи ещё раз, — Чонин шмыгает носом.
— Не сдохну.
Чонин отстраняется. Смотрит на него долго, изучающе. Потом переводит взгляд на разбитую ладонь Хёнджина — содрана кожа, сочится сукровица, смешанная с грязью.
— Пошли домой, — говорит Чонин. — Промою тебе руку. А то заражение поймаешь, будешь тут у меня с гниющей лапой ходить.
Он встаёт, подаёт руку. Хёнджин хватается — пальцы у Чонина холодные, но хватка мёртвая.
Они идут обратно. Молча. Только шаги шаркают по асфальту.
На полпути Чонин останавливается.
— Знаешь, — говорит он, не глядя на брата, — я когда бежал к тебе... я подумал, что успею. Что успею тебя оттащить. А если бы не успел?
— Успел, — Хёнджин сжимает его плечо. — Ты успел.
— Дурак, — Чонин выдыхает, и в выдохе — облегчение, граничащее со злостью. — Ты просто долбоёб, Хёнджин. Самый большой долбоёб на районе.
— Знаю.
— Иди в жопу.
— Иду.
Они заходят в подъезд. Лампочка всё так же моргает, стены всё так же воняют. Но когда Чонин открывает дверь квартиры, внутри — тепло. И пахнет не сыростью, а старым деревом и мамиными духами, которых здесь уже нет.
Чонин ведёт Хёнджина в ванную. Открывает кран — вода ржавая, потом становится прозрачной. Берёт перекись из аптечки, вату.
— Будет больно, — предупреждает он.
— Похуй.
Чонин промывает рану. Хёнджин шипит сквозь зубы, но не дёргается. Смотрит на то, как брат аккуратно, почти нежно, убирает грязь из ссадины.
— Сынмин сказал, — бормочет Чонин, не поднимая глаз, — что ты сегодня странный. Он твоего друга видел, Феликса. Сказал, что ты смотрел на него так, будто он привидение.
— Сынмин много говорит.
— Он не говорит. Он вообще молчун. Поэтому если он заметил — значит, правда есть чего замечать. — Чонин накладывает пластырь — дешёвый, бумажный, он отклеится через час. — Что с тобой, Хёнджин?
Хёнджин молчит.
Сказать правду? Что он из 2025 года? Что Феликс умрёт в феврале 2016-го, а он, Хёнджин, будет стоять на сцене через девять лет с пустотой вместо сердца? Что Чонин перестанет с ним разговаривать в 2022-м?
— Устал, — говорит он вместо этого. — Просто устал.
Чонин смотрит на него. В его глазах — недоверие и что-то ещё. Жалость? Нет. Скорее — узнавание.
— Ладно, — Чонин выключает воду. — Не хочешь — не говори. Но если тебе станет совсем пиздец, ты скажи. Понял?
— Понял.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Чонин кивает. Встаёт, идёт на кухню, греет чайник. Хёнджин остаётся в ванной, смотрит на своё отражение в мутном зеркале.
Шестнадцатилетнее лицо. Ссадина на ладони. Пластырь, который скоро отвалится.
Он чуть не умер сегодня.
Не в 2016-м. Не от руки судьбы.
А потому что застыл, как кролик перед удавом.
Феликс тоже застынет? В феврале, на мокрой дороге? Или он будет бороться? Хёнджин не знает. Он не видел аварию. Только итог.
— Хёнджин! — голос Чонина с кухни. — Чай будешь?
— Буду.
Он выходит из ванной. Садится за стол. Берёт кружку — старую, с отбитой ручкой, на дне — чайная заварка, горькая и тёплая.
Чонин садится напротив. Дует на свой чай, обжигается, морщится.
— Ты бы не ходил больше ночью, — говорит он. — А то я не всегда рядом, чтобы тебя вытаскивать.
— Ты был рядом, — Хёнджин поднимает кружку. — Сегодня — был.
— А завтра?
— Завтра я сам.
Чонин усмехается. Усмешка кривая, но в глазах — тепло.
— Посмотрим, — говорит он.
Хёнджин пьёт чай. Горький, обжигающий. Внутри — медленно утихает дрожь.
Он не знает, как спасти Феликса.
Но он знает, что Чонин только что спас его.
И, может быть, это тоже что-то значит.