Спасти тебя

Телефон Чонина дребезжит на столе — дешёвый виброзвонок, от которого подпрыгивают пластиковые крышки от бутылок. На экране высвечивается имя: Сынмин.

Чонин сидит на кухне, доедает остывший рис. Хёнджин ушёл в свою комнату — закрылся, не вышел уже полчаса. Чонин слышит, как там скрипит кровать: кто-то лёг и не двигается.

— Алло, — Чонин подносит трубку к уху. Голос у него набитый, рот полон риса.

— Ты занят? — голос Сынмина тихий, ровный, как всегда. — У меня по математике задача не идёт. Пятая, проценты. Я уже полтора часа сижу.

— Полтора часа? — Чонин усмехается, вытирает рот рукавом. — Ты долбоеб, что ли? Там же легко.

— Не легко. Придёшь ко мне?

Чонин смотрит в коридор. Дверь Хёнджина закрыта. Из-за неё не доносится ни звука.

— Приду, — говорит он. — Через пятнадцать минут.

Он натягивает толстовку — старую, с оторванным ярлыком, капюшон растянут. Кроссовки на босу ногу, шнурки не завязаны. Ключи — на верёвочке, в кармане джинсов.

Перед уходом он заглядывает в комнату Хёнджина. Дверь приоткрыта на два пальца. Чонин толкает её плечом.

Хёнджин лежит на кровати лицом в стену. Обувь снята, носки в дырках на пятках. Руки под головой. Дышит ровно, но не спит — видно по напряжённым лопаткам.

— Я к Сынмину, — говорит Чонин. — Задачи решать. Вернусь через час.

Хёнджин не отвечает. Только чуть поворачивает голову — шея хрустит, как сухая ветка.

— Не пей без меня, — бросает Чонин и выходит, хлопнув дверью.

Лестничная клетка пахнет кошачьей мочой и чужими ужинами — жареной рыбой, чесноком, чем-то кислым. Чонин бежит вниз, перепрыгивая через ступеньку. На втором этаже соседка, тётя Кён, выносит мусор — пухлая баба в бигудях, халат нараспашку.

— Куда на ночь глядя? — шипит она.

— По делам, — Чонин не сбавляет шаг.

Улица встретила его сыростью. Дождь прошёл час назад, асфальт чёрный, блестит. Фонари мигают — один через раз, второй горит тускло-жёлтым. Чонин сворачивает за угол, идёт к девятиэтажкам.

Сынмин живёт в соседнем доме, на четвёртом. Лифт не работает — никогда не работал. Чонин лезет по лестнице, и на площадке третьего этажа слышит музыку: кто-то врубил старый рок на всю катушку, стены дрожат.

Дверь Сынмина — железная, облезлая, звонка нет, только верёвочка. Чонин дёргает за неё. За дверью — перестук шагов, шорох.

Сынмин открывает. На нём домашние штаны с дыркой на колене, футболка на вырост, волосы мокрые — видимо, только что умылся.

— Заходи, — говорит он тихо. — Только обувь сними.

Чонин скидывает кроссовки прямо у порога. Носки грязные, с дырками на больших пальцах — Сынмин смотрит на это секунду, но молчит.

В комнате у Сынмина всегда пахнет стиральным порошком и чем-то сладким — может, освежителем. Стол завален тетрадями, ручки разбросаны, на полу — шерсть от чьей-то кошки (хотя кошки у них нет). На стене плакат с математическими формулами, заклеенный скотчем по краям.

— Вот, пятая, — Сынмин тычет пальцем в учебник. Страница замята, на полях — каракули. — Я нашёл процент, но не могу применить к условию.

Чонин садится на табуретку — скрипучую, с отломанной перекладиной. Смотрит в задачу. В голове цифры складываются сами собой — математика всегда была его коньком.

— Ты тупой, — говорит он беззлобно. — Смотри. Тут надо сначала перевести проценты в доли. Вот так.

Он берёт ручку — розовую, с пушистым наконечником, Сынмин любит всякую херню — и начинает писать. Пальцы у Чонина грязные, под ногтями чёрная кайма. Сынмин сидит рядом, смотрит внимательно, не моргает.

— Понял?

— Кажется, — Сынмин трёт переносицу. — Ещё раз.

Чонин объясняет второй раз. Потом третий. На четвёртый раз у него срывается голос — не потому что злится, а потому что в горле пересыхает.

— Слушай, — Чонин откладывает ручку. — Ты чего такой зажатый? Расслабься.

— Я расслаблен, — Сынмин поправляет воротник футболки, хотя он и так ровно сидит.

— Нет, не расслаблен. — Чонин смотрит на него в упор. Сынмин отводит глаза, смотрит в окно. За стеклом — темнота, только отражение их двоих: один с вызовом, второй — испуганный, как заяц.

— Ты просто быстрее меня, — бормочет Сынмин. — Я всегда медленно соображаю.

— Ты не медленно. Ты боишься ошибиться. — Чонин тычет пальцем ему в плечо. Палец проваливается в мягкую ткань футболки. — Забей. Никто тебя не съест.

Сынмин поднимает глаза. В них — что-то влажное, блестящее. Но он не плачет, только сглатывает.

— Хорошо, — говорит он. — Давай ещё раз.

И они решают. Задача поддаётся на пятый круг — цифры встают на свои места, как костяшки домино.

Чонин встаёт, потягивается. Спина хрустит, плечи сводит.

— Ладно, пошёл я. — Он хлопает Сынмина по макушке. Волосы у того мягкие, пахнут яблоками — не так, как у Феликса, а по-другому, приторнее.

— Спасибо, — Сынмин провожает его до двери. — Ты... хороший.

— Я лучший, — Чонин надевает кроссовки, не развязывая шнурки, просто заталкивает ноги внутрь. — Не скучай.

Дверь закрывается. Чонин спускается по лестнице и на выходе сталкивается с двумя мужиками — высокими, плечистыми. Те даже не смотрят на него, проходят мимо. Один — с длинными волосами, собранными в хвост, в кожаной куртке. Второй — коротко стриженный, бычий, в спортивных штанах и растянутом свитере.

Чонин провожает их взглядом, но не узнаёт. Проходит мимо.

---

Тем временем в другой части района.

Квартира Бан Чана — на пятом этаже старой хрущёвки, без лифта. Внутри — вечный бардак: ноутбук на продавленном диване, колонки с оторванной сеткой, пустые банки из-под колы на подоконнике. Пахнет табаком, холодным кофе и потом.

Джисон и Чанбин сидят на диване. Джисон крутит в руках зажигалку — щёлкает, щёлкает, огонь не высекается, газовая кончилась. Чанбин молча листает телефон — экран треснут, но работает.

Банчан стоит у окна, смотрит вниз. На улице — грязные крыши машин, лужи, редкие прохожие.

— Так ты к Хёнджину собрался? — спрашивает Джисон, не переставая щёлкать зажигалкой. — Зачем?

— Поговорить, — Банчан не оборачивается. — Он странный последнее время.

— Странный? — Чанбин поднимает голову. — Он всегда был странный. Тот ещё придурок.

— Не в том смысле. — Банчан наконец поворачивается. Под глазами — тени, лицо бледное. — Он смотрит так... будто всё знает. Будто уже видел, как всё кончится.

Джисон и Чанбин переглядываются.

— Может, просто устал? — предполагает Джисон. — Школа, эти твои семейные заморочки.

— Не в этом дело. — Банчан трёт подбородок. — Я к нему завтра зайду. Или сегодня, если успею.

— Сегодня не успеешь, — Чанбин кивает на окно. — Темь уже. Он спать ляжет.

— Ты прав, — Банчан вздыхает, отходит от окна и плюхается в кресло — продавленное, с торчащим поролоном из дырки на подлокотнике.

Джисон откладывает зажигалку и тянется к холодильнику — старому, белому, с жёлтыми потёками на дверце. Открывает. Внутри — три банки соджу, пакет кимчи, вчерашний рис.

— Слушай, — Джисон вытаскивает две банки, ставит на стол. — Может, выпьем сегодня вечером? Соджу есть. А то ты какой-то кислый.

Банчан смотрит на зелёные бутылки. Взгляд тяжелый, но в глазах что-то теплеет.

— Выпьем, — кивает он. — Только не здесь. На крыше.

— На крыше так на крыше, — Джисон хватает третью банку. — Чанбин, ты с нами?

Чанбин молча кивает. Встаёт, идёт к холодильнику, достаёт кимчи — пластиковый контейнер, крышка треснута.

— Я за хлебом схожу, — говорит он. — Без хлеба не то.

— Иди, — Банчан машет рукой. — Только быстро.

Чанбин надевает куртку — старую, армейского образца, с чужого плеча — и выходит. Дверь за ним закрывается мягко — он никогда не хлопал.

Джисон остаётся с Банчаном. Тишина повисает в комнате — только холодильник гудит, как больная пчела.

— Скажи, — Джисон начинает первым, голос тихий, почти без обычной своей трескотни. — Ты правда думаешь, что с Хёнджином что-то не так?

— Я думаю, — Банчан сжимает переносицу, — что он вернулся не тем, кем ушёл. Он смотрел на меня сегодня в коридоре, и у меня мурашки пошли. Так смотрят люди, которые пережили войну.

— Войну?

— Или смерть. — Банчан поднимает глаза. — Феликса он боится. Я видел. Как собака, которую били.

Джисон молчит. Крутит в пальцах несуществующую зажигалку.

— Может, у него крыша поехала, — бормочет он. — С кем не бывает.

— Может, — Банчан берёт банку соджу, открывает с тихим шипением. — А может, нет.

Пьёт прямо из горла — обжигается, морщится, но не кашляет.

— Ладно, — ставит банку на стол. — Пошли на крышу. Чанбин скоро вернётся.

Они выходят на лестницу. Лампочка на площадке мигает, жужжит. Стены обшарпаны, на одной — надпись чёрным маркером: «Здесь был Вася», и Вася этот явно учился писать.

На крыше ветер. Холодный, октябрьский. В лицо брызгами летит мелкая водяная пыль — то ли дождь, то ли туман. Фонари снизу подсвечивают мокрый гравий на асфальте крыши.

Чанбин уже там. Сидит на ржавой трубе, рядом — хлеб в прозрачном пакете, уже надорван.

— Долго вас, — бросает он.

— Иди в жопу, — Банчан садится рядом, берёт хлеб, отрывает кусок.

Джисон открывает соджу, разливает по пластиковым стаканчикам — мутным, с трещинами. Чокаются. Не говорят «за здоровье». Пьют молча.

Ветер треплет волосы. Где-то внизу лает собака, потом смолкает. Вдалеке — шум трассы, приглушённый расстоянием.

— За Хёнджина, — говорит вдруг Джисон. — Чтоб не сдох там, у себя в голове.

— За Феликса, — добавляет Чанбин. — Чтоб этот придурок не разбился на своей тачке.

Банчан поднимает стакан. Смотрит на мутную жидкость, в которой отражается тусклый свет одинокого фонаря.

— За тех, кого можно спасти, — говорит он.

И выпивает до дна.

Ветер усиливается. Где-то далеко — в районе старых многоэтажек, в маленькой комнате на втором этаже — Хёнджин лежит с открытыми глазами и считает дни до февраля.

Он ещё не знает, что завтра Банчан постучит в его дверь.

И что этот разговор изменит всё.