Спасти тебя

Коридор воняет дешёвой тушёнкой из столовой и потом от сотен тел, запертых в душной коробке школы. Хёнджин идёт за Феликсом, и каждый шаг даётся так, будто ноги налиты свинцом. Он смотрит на затылок друга — отросшие волосы, сальная прядь на воротнике, грязноватая кожа на шее там, где рубашка плохо застёгнута.

Феликс живой.

Этот факт всё ещё не уложился в голове. Он плывёт, как жирное пятно в мутной воде — не исчезает, но и не становится частью картины.

Они заходят в класс. Пахнет мелом, старыми партами и чьими-то носками — кто-то снял обувь под партой, идиот. Хёнджин помнит этот запах. Он помнит, как сидел на третьей парте у окна, потому что оттуда лучше видно доску и можно смотреть в небо, когда становится совсем невмоготу.

Он садится на своё место. Автоматически. Тело помнит лучше, чем мозг.

Феликс плюхается рядом, на место слева. Сдвигает парту, как всегда, потому что ему мало места для локтей. Вечно разваливается, как мешок с костями.

— Бля, — тянет Феликс, — надеюсь, старая карга не заметит, что я нихера не прочитал. Ты конспект вчера делал?

Хёнджин смотрит на него. Медленно моргает.

— Я? — голос всё ещё чужой, тонкий. — Я вчера... Не помню.

— Ну да, ты же нажрался. — Феликс усмехается и тычет его локтем в бок. Локоть острый, костлявый, попадает точно в ребро. — Чонин сказал, тебя вырвало в подъезде.

Хёнджин не помнит этого. Потому что это делал не он. Тот Хёнджин, шестнадцатилетний дебил, который жрал всякую дрянь, чтобы не думать о том, какой он страшный и никчёмный. Но он кивает, потому что не может объяснить правду.

— Ага.

Учительница истории заходит — низенькая женщина с перманентом и очками в толстой роговой оправе. Хёнджин забыл её имя. За девять лет оно стёрлось как пыль. Но когда она открывает рот и начинает вещать про движение за независимость, память возвращается — скрипучий голос, манера картавить на букве «р», стучать мелом по доске так, что крошки летят в первый ряд.

Хёнджин запускает руку в карман и достаёт телефон.

2015 год.

Самсунг, потрёпанный, с трещиной на экране — тонкой, как волос, идущей от левого верхнего угла к центру. Корпус облезлый, кнопка включения шатается. Он помнит этот телефон. Он разбил его в 2017-м, когда швырнул об стену после того, как увидел фотографию Феликса в ленте.

Он включает экран. Дата высвечивается крупно: 17 сентября 2015 года, четверг.

Хёнджин сглатывает. Горло дергается, как у кота, который пытается проглотить слишком большой комок шерсти.

Сообщения. Он открывает их, и внутри всё переворачивается. Вот Чонин скинул ссылку на дурацкое видео с котами. Вот мама написала: «Ужин в холодильнике». Вот диалог с Феликсом — последнее сообщение от вчерашнего вечера: «Завтра корейскую списать не дам, сам делай, ленивая жопа».

Он смотрит на это и чувствует, как внутри что-то скребётся. Маленькое, липкое. Тоска по тому, чего даже не было. По времени, когда всё было просто. Когда он не знал, что такое стоять на сцене перед двадцатью тысячами и чувствовать, как внутри всё равно пусто. Когда Феликс был просто другом, а не мёртвым грузом, который он тащил на себе почти десятилетие.

— Эй, — шепчет Феликс, наклоняясь к нему так близко, что яблочный шампунь забивает ноздри. — Ты чё, завис? Достань учебник, а то она заметит.

Хёнджин убирает телефон и лезет в рюкзак. Рюкзак старый, замок заедает, ткань протёрта на углах. Он вытаскивает учебник истории с загнутым углом обложки и кладёт на парту. Страницы пахнут типографской краской и чем-то кислым — может, пролитым кофе.

Учительница вызывает к доске Пак Минсу. Тот мнётся, путает даты, класс перешёптывается. Хёнджин не слушает. Он смотрит на свои пальцы — обкусанные ногти, кожа возле ногтей красная, воспалённая. Он грыз их до крови в шестнадцать. Перестал только после того, как пошёл на стажировку, потому что агентство сказало: «Руки должны быть красивыми».

Феликс толкает его коленом под партой. Колено горячее даже через ткань брюк.

— Слушай, — голос Феликса понижен до шепота, почти неслышного для других, но для Хёнджина он как удар током. — Я тебе ещё не сказал. Я начал учиться ездить на машине отца.

Хёнджин замирает.

Внутри — резкая, холодная вспышка. Как будто кто-то влил в вены жидкий азот. Он знает, что сейчас услышит. Он помнит этот разговор. Он уже жил его однажды, в другой жизни, и тогда он просто кивнул и сказал «круто».

Сейчас язык прилипает к нёбу.

— Это просто шикарно, — продолжает Феликс, и глаза его горят — вот так они горели всегда, когда он говорил о чём-то, что любил. Золотые искры в карих радужках, живые, опасные. — Папа говорит, если я научусь хорошо водить к концу года, через год он подарит мне машину. В 2016-м. Представляешь? Своя тачка, Хёнджин. Своя!

Он так и светится. Щёки розовеют, веснушки становятся ярче. Феликс сжимает кулаки под партой и делает вид, что крутит руль.

— Маленькую, конечно, но свою. Я уже умею трогаться, отец говорит, у меня талант.

Хёнджин чувствует, как пот проступает на спине. Рубашка липнет к позвоночнику. Он смотрит на Феликса и видит не веснушчатого парня, а закрытый гроб. Мать, которая воет так, что стёкла дрожат. Свои кроссовки, заляпанные грязью с кладбища.

— А ты уверен, что это безопасно? — выталкивает он из себя. Голос звучит глухо, как из-под воды.

Феликс удивлённо поднимает бровь. Смотрит на Хёнджина так, будто тот сказал какую-то дичь.

— В смысле, безопасно? Ну, я же учусь. С отцом. На пустой парковке. Он меня не выпустит на дорогу, пока не будет готово.

— Я не про это, — Хёнджин сглатывает. Ком в горле твёрдый, как грецкий орех. — Просто... машина. Дорога. Всякое бывает.

Феликс усмехается. Усмешка ленивая, уверенная. Он откидывается на стуле, закидывает ногу на ногу, и стул скрипит под его худым задом.

— Не переживай ты так. — Феликс хлопает его по плечу, и ладонь тяжёлая, тёплая, настоящая. — Ты же знаешь, какой я живучий.

Хёнджин смотрит на него.

Живучий.

Это слово врезается в грудную клетку и останавливается где-то между рёбер, застревает там, пульсирует. Живучий. Феликс говорит это и улыбается своей дурацкой улыбкой, показывая неровные зубы. Он не знает. Он не знает, что через пять месяцев его «живучесть» будет измеряться литрами крови на асфальте.

Хёнджин отводит взгляд. Смотрит в окно. Там, за грязным стеклом, — серое сентябрьское небо, такое же, как в тот февральский день 2016-го. Только тогда шёл дождь. А сейчас — просто пасмурно.

— Живучий, — повторяет Хёнджин шёпотом, и это слово на его языке кислое, как уксус.

— Ну да, — Феликс не замечает его состояния, потому что он никогда не замечал. Он вечно был слишком полон жизни, чтобы видеть чужую боль. — Я как таракан, Хёнджин. Меня хрен убьёшь.

Учительница поворачивается в их сторону, поправляет очки и сверлит взглядом.

— Ли Феликс, Хван Хёнджин, если вам так интересно перешёптываться, может, выйдете к доске и расскажете классу о реформах короля Седжона?

Класс хихикает. Кто-то кидает бумажную самолётик. Пахнет мелом и носками.

Феликс виновато улыбается, прячет лицо за учебником и шепчет уже совсем тихо, одними губами:

— Потом расскажу. Я тебя покатаю, когда права получу. Ты первый, понял?

Хёнджин кивает. Он не может говорить. Потому что если откроет рот, то не «хорошо» скажет. Он заорёт. Заорёт так, что стёкла лопнут.

Он орёт внутри. Беззвучно. На всё здание.

А Феликс рядом — живой, тёплый, пахнущий яблоками — просто рисует на полях учебника маленькую машинку. И Хёнджин смотрит на этот рисунок и чувствует, как время утекает сквозь пальцы. Триста шестьдесят один день.

Триста шестьдесят один день, чтобы сделать из «живучего» — просто «живого».