Часть 57."Перемирие".
Вечером того же дня, перед отбоем, дверь моей палаты скрипнула.
Я лежала, уставившись в потолок, и считала трещины в штукатурке. Температура вроде спала - Марианна Владимировна сказала «тридцать семь и шесть», что для меня после сегодняшних сорока было почти здоровьем. Но внутри всё равно знобило. И не от болезни.
— Ольхец. — раздался знакомый голос. — Ты жива?
Максим просунул голову в щель, огляделся и, не дожидаясь приглашения, зашёл. В руках он держал яблоко.
— Живее всех живых. — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал бодрее, чем было на самом деле. — Чего пришёл? Свидание мне решил устроить?
— Ага, сейчас. — протянул яблоко. — Держи. Трофимов просил передать.
Я замерла.
— Врёшь.
— А ты проверь. — он пожал плечами. — Сходи спроси.
— Я не могу выйти.
— Тогда поверь на слово. — он сел на стул возле койки, положил яблоко на тумбочку.
— Спасибо. — я взяла, покрутила в руках, положила обратно на тумбочку. Аппетита не было совсем.
— Как ты? — спросил Макаров.
— Нормально. — ответила я слишком быстро.
Он посмотрел на меня. Долго. Пристально. Тем особым взглядом, который умел только он - будто рентгеном просвечивал.
— Пылеева. — сказал он тихо. — Ты грустишь. Не ври мне. Я тебя знаю с тех пор, как ты научилась кулаком по носу бить.
Я отвернулась к стене.
— Макс, иди ты…
— Не пойду. — он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. — По лицу, думаешь, не вижу? Глаза красные - не от температуры. И нос распух. Ты плакала.
Я молчала. Кусала губу и смотрела на белёную стену, на которой кто-то из прежних пациентов нацарапал «Здесь был Саша», но буквы были кривые, как у первоклашки.
— Не плакала я. — сказала наконец. — У суворовцев слёз не бывает.
— Бывает. — возразил Максим без тени улыбки. — У суворовцев тоже. Просто никто не видит.
Некоторое время мы сидели молча. За окном уже смеркалось, двор опустел, только ворона где-то каркала - настойчиво, будто спорила с кем-то.
Я подтянула колени к подбородку, обхватила их руками. Одеяло сползло, но мне было всё равно.
— Помнишь. — сказала я неожиданно для себя самой. — Как мы в детстве спорили, кто дальше прыгнет с гаража?
Максим усмехнулся.
— Ты сломала тогда руку. Второй раз за месяц. Твоя мать так кричала, что у меня до сих пор в ушах звенит.
— Не сломала, а ушибла. — поправила я. — И прыгнула дальше.
— Не дальше. Я измерил потом.
— А вот и дальше! — я приподнялась на локте, чувствуя, как в груди просыпается что-то тёплое, живое, то, что было до всего этого кошмара. — На полступни. Я запомнила.
— Ты запомнила неправильно, Олька. — Максим качнул головой, и в глазах его загорелись детские чëртики. — Потому что у тебя тогда была температура. Как сейчас. И ты всё преувеличивала.
— А вот и нет! — я уже почти кричала, но не со злости - с тем самым старым, родным азартом. — Моя мама потом сказала, что я прыгнула на целую ступню дальше! Она видела!
— Мама твоя - медсестра, она жалела тебя. — парировал Максим. — А я - беспристрастный свидетель.
Я фыркнула. И вдруг - неожиданно для себя - засмеялась. Едва слышно, хрипло, с надрывом, потому что горло всё ещё болело. Но это был смех. Настоящий.
— А помнишь, как мы поругались, потому что ты сказал, что я слабая? — спросила я, вытирая выступившие слёзы (на этот раз точно не от грусти). — Мне было, кажется, шесть?
— Семь. — поправил Максим. — И я не говорил, что ты слабая. Я сказал, что девчонки не умеют драться по-настоящему.
— Ну и что ты тогда получил?
— Чёрный глаз. — Максим поморщился, но в его голосе слышалась улыбка. — И запрет от обоих наших отцов общаться с тобой неделю. Неделю, представляешь? Это были самые скучные семь дней в моей жизни.
— Потому что без меня скучно. — сказала я, чувствуя, как внутри отпускает - хоть немного, хоть на каплю. — Признай.
— Ни за что. — ответил он, но глаза его смеялись.
Мы помолчали. Тишина была другой — не тягучей и больной, как утром, а спокойной, почти домашней.
— Макс. — позвала я тихо.
— М?
— А ты правда думаешь, что он… — я не договорила. Не смогла.
Максим понял. Он всегда понимал.
— Трофим? — уточнил он мягко. — Думаю, что он просто дурак. — он вздохнул. — Как и ты. Как и я. Как все мы. Но он… — он замялся, подбирая слова. — Он перебесится. Дай ему время.
— А если нет?
— Тогда. — Максим поднялся со стула, одёрнул китель. — Тогда скажи ему всё сама. Без посредников. Без моих советов. Вы оба взрослые люди. Или нет?
Я промолчала.
Он направился к двери, но на пороге обернулся. Посмотрел на меня долгим, серьёзным взглядом.
— Выздоравливай, Пылеева. — сказал он. — И перестань себя наказывать. Холодная вода - это не метод. Ты не хуже меня знаешь.
— Откуда ты… — начала я, но осеклась.
Максим усмехнулся - невесело, по-взрослому, совсем не так, как минуту назад, когда мы вспоминали детство.
— В училище стены прозрачные. Особенно для тех, у кого отец - мэр. — он прикрыл дверь и через секунду снова открыл её, просунув голову. — И да. Тот прыжок с гаража - был дальше. На полступни. Но я никому не скажу.
Дверь закрылась. Я осталась одна, с яблоком в руке. Надкусила — кисло-сладкое, с хрустом. Хорошее яблоко.
Слёзы всё равно потекли. Но теперь - чуточку легче.
Потом свет погас. Отбой.
Я повернулась на бок, подтянула одеяло к подбородку и закрыла глаза.
___________________________________________
Солнце стояло высоко, когда дверь моей палаты открылась. В полуденном свете, ворвавшемся в щель, я увидела силуэт Марианны Владимировны. В руках у неё был поднос - тарелка с супом, кусок хлеба, стакан компота.
— Проснулась, боец? — спросила она с лёгкой улыбкой. — Обед принесла. Давай, поднимайся, подкрепляйся.
Я села на койке, чувствуя, как кружится голова. Но уже не так сильно, как вчера. И тело уже не ломило, хотя слабость всё ещё сидела в мышцах липкой ватой.
— Спасибо. — прохрипела я, принимая поднос.
Марианна Владимировна присела на край койки, пока я ела. Суп был горячий, наваристый - с лапшой и курицей. Я не думала, что голодна, но после первой ложки поняла, что могу съесть слона.
— Как спалось? — спросила она, наблюдая за мной.
— Нормально. — ответила я с набитым ртом, потом спохватилась и добавила: — Ой, извините. Хорошо.
— Температуру сейчас померим. — она достала из кармана халата градусник, встряхнула. — Давай.
Я послушно зажала под мышкой и продолжила есть. Медсестра смотрела на часы, потом на меня.
— Ты вчера напугала меня, знаешь? — сказала она спокойно. — Сорок - это не шутки.
— Не волнуйтесь, я в порядке. — буркнула я, хотя сама себе не очень верила.
— Посмотрим. — ответила она. — Время.
Я отдала градусник. Марианна Владимировна поднесла его к свету, прищурилась.
— Тридцать шесть и восемь. — её брови поползли вверх. — Ну надо же. Организм молодой - быстро справляется. Завтра уже можешь выписываться из палаты. В строй, суворовец.
— Правда? — я не сдержала улыбки. — Здóрово.
— Но с условиемю — она подняла палец. — Никаких сквозняков. Никаких фонтанов. — тут она посмотрела на меня так, будто знала что-то, и у меня внутри всё ёкнуло. Но она ничего не добавила. — И будешь долечиваться. Антибиотик колоть всё равно надо. Курс не бросишь.
— Хорошо. — кивнула я.
Она поднялась, вышла и через минуту вернулась с лотком - шприц, спирт, вата.
— Знаю, знаю, не любишь. — сказала она, видя, как я скривилась. — Отвернись, не смотри. Быстро.
Я отвернулась к стене, закусила губу. Укол был резким, но коротким - как укус осы. Марианна Владимировна прижала ватку.
— Готово. Молодец. — она убрала шприц, выбросила в контейнер. — Лежи, отдыхай. Если что - зови.
Она уже взялась за дверную ручку, когда я окликнула:
— Марианна Владимировна, а можно... можно позвонить? Маме?
Она обернулась, помедлила секунду.
— Телефон у меня в кабинете. Пойдём.
Я натянула тапочки, накинула халат поверх пижамы и поплелась за ней. В кабинете пахло лекарствами и ещё чем-то сладким - валидолом, что ли. Марианна Владимировна протянула мне трубку старого аппарата, стоявшего на столе.
— Говори. Но не долго. И не волнуй её зря. — добавила она и вышла, оставив меня одну.
Я набрала домашний номер. Гудки. Раз. Два. Три.
— Алло? — голос мамы - уставший, но знакомый до боли.
— Мам, привет. — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал как обычно. — Это я.
— Оля? — в её голосе мелькнуло удивление. — Ты с какого телефона? Что-то случилось?
— Всё хорошо, мам. — соврала я, глядя в стену, на которой висел график прививок. — Просто... соскучилась. Решила позвонить.
Мама молчала секунду. Потом спросила тише:
— Ты точно в порядке? Голос какой-то...
— Спала только что. — перебила я. — Проснулась - голос севший. Всё нормально, мам.
— Ну смотри. — в голосе мамы послышалась та самая материнская интонация, от которой хотелось разрыдаться. Но я сдержалась. — Как там учёба?
— Всё хорошо. — соврала я снова. — Занятия, тренировки. Папе привет передавай.
— Передам. — ответила мама. — Всë, Оля, мне работать надо. Люблю тебя.
— И я тебя, мам. Пока.
Я положила трубку. Рука дрожала - чуть-чуть, едва заметно. Я выдохнула и вышла из кабинета.
Вернулась в палату. Легла. Уставилась в потолок.
«Хорошо, что мама не узнала. — подумала я. — Расстроилась бы. Приехала бы. А папа... папа бы устроил разнос».
Я закрыла глаза. В голове было пусто и тихо. И от этой тишины становилось легче - как будто внутри наконец-то наступило перемирие.
Дверь скрипнула.
— Ольхец, ты не спишь?
Максим. Конечно, Максим. Кто ещё будет ко мне ходить, как на экскурсию?
— Не сплю. — ответила я, приподнимаясь на локте. — Заходи уже, чего в дверях стоять.
Он зашёл, прикрыл за собой дверь. Китель застёгнут на все пуговицы - как с парада. Только глаза не командирские, а свои - мальчишечьи, с тревогой.
— Как ты? — спросил он, садясь на стул.
— Жива. — ответила я. — Температура уже тридцать шесть и восемь. Завтра выписывают.
— А уколы? — он скривился, прекрасно зная моё отношение к ним.
— Было. — махнула рукой я. — Переживу.
Максим кивнул, помолчал. Потом сказал, глядя куда-то в сторону:
— Сегодня дискотека будет. В актовом зале. С восьми.
— Ну и отлично. — я пожала плечами. — Я всё равно мимо неё пролетаю.
— Не расстроилась? — он посмотрел на меня с сомнением.
— А должна была? — я усмехнулась. — Макс, ну какая дискотека? У меня температура только что сорок была. Я под музыку плясать не готова. Да и вообще... — я запнулась. — Не до дискотек сейчас.
Он понял. Кивнул.
— Ладно. Выздоравливай. — он поднялся, поправил китель. — Ещё зайду. Проведаю.
— Заходи. — ответила я.
Он улыбнулся - краем губ, по-мальчишески - и вышел.
Я осталась одна.
Солнце за окном клонилось к закату, отбрасывая на пол длинные золотые полосы. Где-то вдалеке слышались голоса - наши суворовцы готовились к вечерней дискотеке.
Я повернулась на бок, подтянула одеяло к подбородку и закрыла глаза.
Мысли о Саше всё ещё были - колючие, как ёжики. Но теперь они не жглись так сильно. Может, потому что температура спала. А может, потому что Максим прав - надо просто дать ему время.
Дыхание выровнялось. Ресницы перестали дрожать.
Я заснула — спокойно, глубоко, без снов. Только тишина вокруг и тёплый летний вечер за окном.
Всё будет хорошо. Должно быть хорошо.
___________________________________________
Проснулась я от того, что в палату ворвался солнечный свет - яркий, нахальный, совсем не больничный. За окном щебетали птицы, и чей-то голос кричал на плацу: «Отставить разговоры!»
— Доброе утро, боец. — Марианна Владимировна уже стояла надо мной с градусником в руке. — Давай, не ленись. Посмотрим, как твоя температура.
Я послушно зажала градусник под мышкой и уставилась в потолок. Голова уже не гудела, тело не ломило, только в горле ещё першило, когда я сглатывала.
— Время. — медсестра забрала градусник, поднесла к свету. — Тридцать шесть и пять. Отлично. Можешь собираться. Выписываю тебя в строй.
Я аж приподнялась на койке.
— Правда?
— Правда-правда. Но антибиотик колоть будем до конца курса. Так что вечером ко мне. Не сбежишь. — она строго поджала губы, но в глазах у неё было тепло. — Давай, одевайся, суворовец. Взвод заждался.
Я быстро натянула форму - китель, рубашку, юбку, берцы. Поправила галстук. В зеркале на меня смотрела девчонка с бледным лицом и красными глазами, но я всё равно улыбнулась своему отражению.
Выходя из медпункта, я случайно зацепилась плечом за косяк. Марианна Владимировна покачала головой.
— Осторожнее, Пылеева. И не забывай - никаких фонтанов.
Я сделала вид, что не поняла, и выскользнула в коридор.
___________________________________________
В казарме было шумно - пацаны готовились к завтраку. Кто-то застёгивал пуговицы, кто-то спорил о чём-то, кто-то просто ржал над чьей-то шуткой.
Я вошла, стараясь держаться прямо.
— О, Пыля живая! — крикнул Илья Сухомлин. — А мы думали, ты уже того...
— Того - это кого? — огрызнулась я, но без злости. — Не дождётесь.
Максим подошёл, хлопнул по плечу.
— С выздоровлением, Пылеева.
— Спасибо, Макаров.
Я посмотрела на Сашину койку. Он сидел, застегивая рубашку, и делал вид, что меня нет. Даже ухом не повёл. Сердце кольнуло, но я взяла себя в руки.
«Ничего, — подумала я. — Перебесится. Макс прав»...
___________________________________________
После обеда нам объявили: увольнительная. Пацаны радостно загудели, кто-то уже собирался домой, кто-то - в город. Я поправила форма, надела фуражку - и вышла за ворота.
В голове крутилась одна мысль: «Надо к Вите».
Я сама не знала, зачем иду. Может, чтобы извиниться за те слова, которые наговорила в подъезде. Может, чтобы просто увидеть человека, с которым мы когда-то лазали по деревьям и дрались с пацанами из соседнего двора.
___________________________________________
Дом Ковалёвых я знала как свои пять пальцев. Недалеко от моего подъезда старая пятиэтажка, второй подъезд, третий этаж. Я поднялась, нажала на звонок. Внутри долго не открывали - я уже хотела уходить, когда дверь скрипнула.
Витя стоял на пороге. Худой, как всегда, светлые волосы растрёпаны, под глазами круги. Трезвый. Это было видно сразу - глаза чистые, не стеклянные.
— Оль... — голос у него был хриплый, будто он не спал всю ночь. — Ты чего пришла?
— Зайти можно? — спросила я, стараясь не смотреть на него слишком вызывающе. — Или соседям всë расскажем?
Он помолчал секунду, потом посторонился и кивнул:
— Заходи.
Квартира пахла старыми книгами и почему-то картошкой. В коридоре висела куртка его мамы, на тумбочке стояли её рабочие тапки - она была на смене, как я и думала. Отца у Вити не было. Он упал с высоты, когда Вите был всего год. Мать никогда не рассказывала подробностей, а Витя не спрашивал.
— Проходи. — он кивнул в сторону комнаты.
Я скинула берцы, прошла. В его комнате всё было по-старому - те же плакаты на стенах, тот же старый компьютер, тот же диван, на котором мы в детстве смотрели мультики.
На полке стояли наши поделки - смешные, детские. Фигурки из пластилина, которые мы лепили в первом классе. Ракета, похожая на морковку, и человечек с кривыми ногами. Я провела пальцем по пыльной фигурке и улыбнулась.
— Помнишь? — спросила я тихо.
— Помню. — голос Вити за спиной был холодным.
Я обернулась. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня без улыбки.
— Вить... — начала я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я пришла извиниться.
— За что? — спросил он ровно.
— За то, что в подъезде накричала. — я отвела взгляд. — Я разозлилась тогда. Очень. Испугалась, что из-за тебя... из-за того, что ты сказал... у меня с Сашей всё...
Я не договорила. В горле встал ком.
Витëк молчал долго. Так долго, что я уже решила - сейчас он скажет «уходи» и захлопнет дверь. Но он вдруг шагнул ко мне, протянул руку - и потрепал меня по голове. Как в детстве. Грубовато, по-свойски, но так, что у меня защипало в носу.
— Дурында ты, Пылеева. — сказал он, и в его голосе наконец-то появилось тепло. — Я тоже виноват. Не надо было при Саше. Я тогда... злой был. Трезвый, но злой. Думал, что если скажу - ты ко мне вернёшься.
— Вить... — я подняла на него глаза.
— Глупость сморозил. — он убрал руку, вздохнул. — Прости.
— Прощаю. — сказала я быстро, чувствуя, как с плеч сваливается камень. — И ты меня прости.
— Простил уже.
Он усмехнулся - кривовато, по-своему - и кивнул на диван.
— Садись. Рассказывай, как ты там в своём Суворовском.
Я села, положив фуражку рядом. Витя опустился напротив - на старый табурет.
— Болела. — сказала я, теребя галстук. — Температура под сорок. В медпункте лежала. Только сегодня выписали.
— Сильно? — он нахмурился.
— Уже нормально. — я пожала плечами. — Кололи всякое.
— А Трофимов? — спросил Витя, и я ответила:
— Не разговаривает со мной. С того самого дня - ни слова. Даже не смотрит.
Витя помолчал, потом сказал тихо:
— Это из-за меня...
— И из-за меня. — перебила я. — Надо было ему сразу сказать. Сама виновата.
Мы сидели молча. Где-то за стеной играла музыка - старая, забытая. Солнце светило в окно, и пылинки танцевали в воздухе.
— А помнишь, как мы в пятом классе украли у твоей мамы печенье? — вдруг спросил Витя, и я невольно улыбнулась.
— Ага. А она нас поймала и заставила всю банку съесть. Меня потом тошнило.
— А меня нет. — хмыкнул он. — У меня железный желудок.
— А помнишь, как я на спор пролезла через тот узкий лаз на чердаке, и ты сказал, что девчонки так не умеют? — подхватила я.
— И ты застряла. — Витя уже откровенно смеялся. — Я тебя полчаса вытаскивал. А ты меня пихала и кричала, что я мудак.
— Потому что ты дёргал не в ту сторону! — возмутилась я, и мы засмеялись оба - по-настоящему, в голос, как в детстве.
Мы вспоминали всё - как дрались с пацанами из соседнего двора, как строили шалаш в гаражах, как я однажды разбила ему нос, а он не жаловался. Как ходили на речку и ловили головастиков. Как он учил меня играть в футбол, а я его - боксировать.
Время пролетело незаметно. Я посмотрела на часы - надо было идти.
Но прежде чем уйти, я вдруг вспомнила:
— Вить, я домой заскочу.
— Конечно. — он поднялся. — Пойдём, провожу.
___________________________________________
Мы вышли из его дома, прошли квартал. Солнце уже клонилось к закату, тени вытягивались длинными языками.
Возле моего подъезда я заметила их сразу.
Двое. Мужики лет под сорок. Один - высокий, в кожанке, лысый, с бычьей шеей. Второй - пониже, коренастый, в спортивном костюме, с перстнем на пальце, с острым, как нож, лицом. Они стояли у двери и стучали - требовательно, настойчиво.
— Это что ещё за чудики? — спросила я тихо.
— Да стучал я, стучал. Никого нет.
— А ты уверен, что он здесь живёт? Может, адрес не тот?
— Адрес тот. Сам проверял.
Они стояли у двери нашей квартиры и стучали — настойчиво, громко.
— Эй! — окликнул меня бритый, когда я показалась. — Ты чья?
— А вы чьи? — спросила я, сжав кулаки.
— Ты, девочка, не борзей. — коренастый шагнул ко мне. — Мы тут человека ищем. Пылеев Савелий Романович. Тут живёт?
Моё сердце ухнуло в пятки. Но лицо я не показала - привыкла с детства, что бывают ситуации, когда лучше не признаваться.
— Может, живёт. — равнодушно пожала я плечами. — Может, нет. А вам зачем?
— Дело есть. — ответил бритый, прищурившись. — Ты дочка его, что ли? Похожа.
— Не похожа. — ответила я, и мой грубый голос зазвучал по-бандитски, как когда я копировала отца. — Мы просто съёмщицы. Квартиру снимаем. А кто хозяин - чëрт его знает, не в курсе.
Коренастый переглянулся с бритым. Потом спросил:
— А где он сейчас, хозяин?
— Откуда я знаю? — развела я руками. — Он нам ключи дал и пропал. Может, в командировке. Может, в другой город укатил.
— Странно. — бритый скрестил руки на груди. — Адрес у нас точный.
— Значит, ошиблись. — отрезала я. — Бывает.
Они помолчали. Смотрели на меня тяжелыми взглядами. Я смотрела в ответ - не моргая, не отводя глаз. Витя стоял за моей спиной, сжав кулаки.
— Ладно. — сказал наконец коренастый, разворачиваясь. — Пойдём отсюда. Не нашли.
Они спустились вниз и вышли из подъезда. Я стояла, дожидаясь, пока хлопнет дверь. И только тогда выдохнула - так, что зазвенело в ушах.
Я дождалась, пока их фигуры растворятся за углом, потом схватила Витю за руку и затащила в подъезд.
— Быстро! — шикнула я.
Дверь в квартиру я открыла дрожащими руками. Заскочили внутрь, я заперла замок, прислонилась спиной к двери и выдохнула.
— Твою ж мать... — прошептала я.
— Оль, ты... — Витя смотрел на меня с уважением и страхом пополам. — Ты с ними так...
— Я с такими знаю, как говорить. — отрезала я.
Я прошла на кухню, налила воды, выпила залпом. Мысли крутились в голове - злые, быстрые, как пули.
— Витëк, надо подумать... — сказала я, и посмотрела на него. — Надо думать. Зачем этим чудикам нужен папа?
— Долг, наверное. — предположил он.
— Если б долг - они бы к нему домой не ломились. — я ходила по кухне. — Они бы через своих решали. Или через его подчинённых. А тут... напрямую... и такие... бычьи... — я постукивала пальцами по столу, как папа, когда думал. — Не долг. Не взятка. Что-то другое. Может, крыша? Передел? Папа начальник милиции, важная шишка.
— Может, его убрать хотят? — тихо спросил Витя.
— Не будут они его убирать. Слишком заметно. — я села, взяла голову руками. — Тут что-то другое... Что-то, что им нужно. Документ. Информация. Или...
Я замолчала. В голове был туман. И тут посмотрела на свои наручные часы.
— Слушай. — я подняла глаза на Витю. — Времени у меня мало. Надо в училище возвращаться. Не успеем мы сейчас разобраться.
— А что делать? — спросил он.
— Отложим. До следующей увальнительной. — я встала, поправила китель. — Ты пока один не высовывайся. Этих мужиков увидишь - за три квартала обходи. И маме своей скажи - дверь не открывать никому.
— Понял. — кивнул Витя.
Я взяла фуражку, надела, затянула ремень.
— Всë, пошли....
___________________________________________
В училище я вернулась за полчаса до отбоя. Забежала в медпункт - Марианна Владимировна уже ждала со шприцем.
— Не опоздала. — сказала она, похлопав по кушетке. — Садись.
Я села, отвернулась к стене. Укол был резким, но коротким.
— Готово. — она прижала ватку со спиртом. — Завтра - последний. И всё.
— Спасибо. — сказала я и вышла.
___________________________________________
Я зашла в умывальник, налила в кружку воды, выдавила пасту на щётку. Чистила зубы, смотрела на себя в мутное зеркало. Взгляд был уставшим, под глазами залегли тени.
Дверь скрипнула.
Я не оборачивалась. Знала, кто это - по шагам, по дыханию, по запаху его одеколона, который я уже выучила наизусть.
Саша подошёл к соседней раковине, тоже налил воды, взял щётку. Мы стояли рядом, чистили зубы, молча.
Тишина звенела.
— Пылеева. — сказал он наконец. Голос глухой, сдавленный.
Я не ответила. Продолжала чистить зубы, глядя в зеркало прямо перед собой.
— Оль. — повторил он тише.
— Чего? — спросила я, прополоскала рот, выплюнула воду. Голос у меня от природы грубый, а сейчас стал совсем железным.
Он помолчал. Потом сказал:
— Я дурак.
Я вытерла губы полотенцем, повесила его обратно. Повернулась к нему. Смотрела холодно, хотя внутри всё дрожало.
— Не поняла.
— Дурак я. — повторил он, глядя мне в глаза. — Надо было... В тот вечер... Надо было не уходить, а поговорить.
— А ты ушёл. — я скрестила руки на груди.
— Ушёл. — согласился он. — А потом ты заболела. А я... я боялся подойти. Думал, что ты меня не захочешь видеть.
— Это ты меня не хотел видеть. — возразила я, но голос уже дрогнул.
Саша шагнул ко мне. Один шаг. Второй.
— Я люблю тебя, Пылеева. — сказал он, и в его голосе не было бравады, только правда. — И мне плевать на этого Витька. Я тебе верю. Ты сказала, что оттолкнула его? Значит, оттолкнула. Я верю.
— Саш... — я почувствовала, как слёзы подступают, но сдержалась.
— Прости меня за эти дни. — он взял меня за руки. — Просто... когда я подумал, что ты могла... — он не договорил, покачал головой. — Дурак.
— Дура. — поправила я. — Я тоже дура. Надо было сразу сказать.
— Хватит. — он усмехнулся. — Хватит уже на себя наговаривать.
Он наклонился и поцеловал меня. Легко, коротко, но так, что у меня подкосились колени.
Потом обнял - крепко, надёжно, уткнулся носом в мою макушку.
— В казарму пошли. — прошептала я в его китель.
— Пошли. — ответил он.
___________________________________________
В казарме уже готовились ко сну. Кто-то доделывал домашку, кто-то просто сидел на койках.
Я легла на свою койку, натянула одеяло до подбородка. Саша на своей - через проход. Он поймал мой взгляд и чуть заметно улыбнулся. Только губами. Я улыбнулась в ответ.
— Отбой! — раздался голос прапорщика.
Свет погас. Тишина накрыла казарму, как одеяло.
Я закрыла глаза.
___________________________________________
Я не спала. Лежала, глядя в потолок, и думала о бандитах, о папе, о маме. В голове крутились обрывки разговоров, лицо лысого, его бычья шея.
— Оль. — раздался шёпот.
Я повернула голову.
Саша стоял рядом с моей койкой. В темноте его лицо было бледным, только глаза блестели - голубые, почти прозрачные.
— Чего ты? — прошептала я, приподнимаясь на локте.
— Тихо. — он оглянулся, потом лёг рядом - прямо поверх одеяла, прижался плечом к моему плечу. — Не могу уснуть. Думаю о тебе.
— Я тоже не сплю. — призналась я.
Он повернул голову, посмотрел на меня.
— О чём думаешь?
Я помолчала. Сказать ему про бандитов? Не сейчас. Нельзя впутывать.
— О разном. — ответила уклончиво.
Мы лежали рядом, смотрели в потолок, и тишина была не тяжёлой, а уютной - как в детстве, когда мама укрывала одеялом и читала сказки.
— Ты боишься чего-нибудь? — спросил он вдруг.
— Конечно, боюсь. — я усмехнулась. — Все боятся. Только не все признаются.
— А ты признаёшься?
— Тебе - да. — я помолчала. — Боюсь, что с папой что-то случится. Боюсь, что мама... — я не договорила. — Боюсь, что ты перестанешь меня любить.
— Дура ты, Олька. — он взял мою руку под одеялом, переплёл пальцы. — Не перестану.
Мы лежали и разговаривали - шёпотом, едва слышно, чтобы никто не проснулся. О школе, о детстве, о том, каким мы видим будущее. Саша сказал, что хочет стать офицером. Я сказала, что ещё не решила - может, пойду по стопам папы в милицию, а может, стану офицером.
— У тебя получится. — сказал он. — Ты сильная.
— А ты глупый. — ответила я, но без злости.
Он засмеялся - тихо-тихо, почти беззвучно.
Мы говорили долго. О том, что страшно сдавать экзамены. О том, что жалко уходить из училища после выпуска. О том, что хочется увидеть море.
А потом я не заметила, как провалилась в сон - с его рукой в моей, с его дыханием рядом.
___________________________________________
Доброго времени суток, дорогие читатели! Я забыла ещё в первой главе написать и всë думала над внешностью Вити Ковалёва и в итоге Витëк - это копия Антона Антипова из сериала «Молодёжка». Мне вот это пришло в голову...