Часть 56."Наказание".
День выдался пасмурным. Июльское небо затянуло серой пеленой, и ветер гнал по плацу сухие листья, хотя до осени было ещё далеко. Воздух пах озоном - где-то далеко собиралась гроза, но пока не решалась разразиться. На стадионе было свежо, даже прохладно, но в кителе было тепло.
Мы сидели на трибунах. Я - слева от Пал Палыча. Справа от него расположился генерал-майор Матвеев Леонид Вячеславович, а правее - майор Ротмистров Вадим Юрьевич, офицер-воспитатель второго взвода. Такая компания заставляла держать спину прямой, но Пал Палыч был сегодня в хорошем расположении духа, и напряжение понемногу отпускало.
Между нашим взводом и вторым шёл финал по футболу. Меня не пустили на поле. Приказ генерала-майора Матвеева - личный.
«Пылеева, побереги себя. — сказал тогда Леонид Вячеславович. — В футбол вон девчонки во дворе играют. А у нас тут силовые единоборства, тебе туда рановато».
Спорить я не стала. Во-первых, потому что с начальством не спорят. Во-вторых, потому что он был прав - в детстве я больше по лазанию по деревьям да по дракам с мальчишками, а не по ударам по мячу.
Максим был в защите, я видела его светлую голову среди мельтешения. Андрей стоял на воротах - наш Андрей, Леваков, а тут ловил мячи как одержимый. Саша... Саша играл в нападении. Я пыталась не смотреть на него, но глаза предательски находили его снова и снова. Он снял форму - слишком жарко было бегать в кителе - и остался в штанах, с голым торсом.
Я отвела взгляд.
Потом снова посмотрела.
Он был бледный, незагорелый. Но под бледной кожей угадывались мышцы, не перекаченные, не бодибилдерские, а такие... живые. Тонкая талия, широкие плечи, ключицы, которые я запомнила на ощупь.
Я сжала ладони в кулаки и заставила себя смотреть на поле. На мяч. На что угодно, только не на него.
— Ну и кто кого? — спросил Леонид Вячеславович, глядя на табло.
— Два-один. — ответил Василюк с улыбкой. — Третий взвод ведёт.
— Ну это пока. — сказал Вадим Юрьевич, и в его голосе послышался вызов.
— Это что у нас, полуфинал? — уточнил генерал-майор.
— Ну что вы, Леонид Вячеславович, финал. — ответил офицер-воспитатель. — Третий взвод против второго.
— Быстро вы. — заметил Матвеев. — Это сколько до конца?
— Минут пять, товарищ генерал. — ответил майор, бросив взгляд на часы.
— Там паузы были. — возразил Ротмистров. — Думаю, судья ещё добавит.
И тут же, не дожидаясь ответа, подался вперёд и закричал на поле:
— Ну! Ну!
Со второго взвода никак не могли забить мяч в наши ворота - защита Максима и остальных стояла стеной. Пал Палыч посмеялся, глядя, как очередной удар уходит в молоко. Мне от его смеха тоже стало смешно - заразительный он был, когда хотел.
Ротмистров тут же передразнил его смех, скривив рот на манер майора. Василюк сделал вид, что не заметил, но я видела, как дёрнулся уголок его губ.
И тут Стёпа поймал мяч. Руками. Как в волейболе.
Прапорщик Кантемиров, который судил матч, засвистел в свой пронзительный свисток так, что у меня заложило уши.
— Да что ж этот так! — крикнул он, бегом направляясь к месту событий. — Мяч, мяч ко мне сюда!
— Да вот, пролетел - откуда не узнали! — крикнул Василюк с трибуны, приподнимаясь и тут же садясь обратно. — Головой что ли не мог сыграть?
— А он головой учёный. — повернулся к нему Ротмистров. — Голову бережёт.
Василюк махнул рукой - мол, отстань. Ротмистров засмеялся и потёр ладони друг о друга и хлопнул в них.
— А если ничья - то что? — спросил Леонид Вячеславович, наблюдая за перепалкой.
— Дополнительное время. — ответил майор.
— А потом, если что, серии пенальт. — добавил Вадим Юрьевич.
На поле тем временем Сырников из четвёртого взвода размахнулся и пнул мяч со всей дури. Мяч полетел в ворота. Андрей хотел его поймать, но мяч отлетел мимо ворот.
— Ха-ха-ха, красавец! — крикнул Пал Палыч.
На поле наши обнялись.
Трофимов поймал мой взгляд. Я не успела отвернуться.
Он подмигнул.
Сердце пропустило удар. Я опустила глаза, делая вид, что поправляю галстук. Хорошо, что офицеры были заняты обсуждением игры.
— Видали, какой вытащил? — Пал Палыч ещё улыбался. — Ну прямо хэппи-буллинг.
— Хэппи-буллинг в хоккее. — поправил его Ротмистров, глядя с лёгким превосходством.
— А мне по барабану. — отмахнулся Василюк.
Иван Адамыч на поле трижды пронзительно свистнул. Я вздрогнула. Пал Палыч, не глядя, взял Ротмистрова за руку - жест такой странный, доверительный, совсем не офицерский.
— Руку отпусти. — сказал тот без злобы.
Генерал-майор, сидевший между ними, аккуратно разбил их руки пополам...
___________________________________________
Солнце стояло в зените, когда мы получили «увал». Жара липла к форме, фуражка натирала лоб, а мысли были только об одном - домой. Ноги сами несли к выходу из училища, я почти прибавила шаг, чтобы поскорее выскочить за ворота.
— Олька! — окликнул голос сзади. Я обернулась.
Саша бежал ко мне, на ходу поправляя ремень. В его глазах была та самая решимость, от которой у меня каждый раз ёкало сердце.
— Ты куда?
— Домой, куда же ещё. — я пожала плечами.
— Я с тобой. — заявил он так, будто это было решено ещё на утреннем построении.
— Саш, у тебя наверняка дела... — попыталась возразить я, но он взял меня за руку
— Никаких дел важнее тебя нет. Провожу.
Я хотела сказать что-то колкое, вроде «я не маленькая», но слова застряли в горле, когда он посмотрел на меня - серьёзно, с той теплотой, которая бывает только у него. Мы вышли за ворота вдвоём. В нашей форме, в фуражках, молодые и, наверное, красивые. По пути молчали - не потому, что говорить было не о чем, а потому, что слова были лишними. Только пальцы переплетены, только лёгкий ветер треплет волосы из-под головных уборов.
___________________________________________
У самого подъезда Саша вдруг остановился, повернул меня к себе и поцеловал - коротко, но так, что внутри всё вспыхнуло.
Мы уже хотели зайти в подъезд, как с лавочки у дома поднялся Витя. Трезвый. Это было так непривычно, что я на секунду замерла.
— Олька... — он перевёл взгляд на Сашу, и я увидела, как его лицо изменилось. — Здорово, Трофимов.
— Здорово. — сухо ответил Саша, и в его голосе зазвенела та самая ревнивая нота, которую я так боялась услышать.
Витя посмотрел на меня - долго, пристально, с болью, от которой у меня сжалось сердце.
— Оль, я трезвый. Всю неделю. Как ты велела. — он шагнул ближе. — Я правда стараюсь.
— Это очень хорошо. — сказала я осторожно.
Но он не отводил взгляда от Саши. И вдруг усмехнулся - горько, зло, по-взрослому.
— Ты хоть знаешь, Трофимов, что мы целовались?
Я замерла. Сердце ухнуло в пятки.
— Что? — Саша повернулся ко мне, и его глаза стали холодными, как лёд.
— На прошлых выходных. — продолжал Витя, глядя уже на меня, и в его голосе была какая-то странная, болезненная решимость. — Она пришла домой, а я ждал её у двери. Пьяный был. Сам дурак. Но я её поцеловал. И она меня.
— Я тебя оттолкнула, если ты забыл! — выкрикнула я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Сразу же! Ты сам, пьяный...
— Но было, правда? — спросил Саша тихо. Так тихо, что это было страшнее крика. — Ты мне ничего не сказала.
— Саш, я хотела... — я потянулась к нему, но он отшатнулся, как от огня.
— Хотела что? Соврать мне? В глаза посмотреть и соврать?
— Я хотела тебя уберечь! Ты бы разозлился, полез к нему... — голос сорвался.
Саша сжал кулаки так, что побелели костяшки. Посмотрел на меня - и в этом взгляде было столько обиды, что у меня защемило внутри.
— Не надо меня уберегать от правды, Пылеева. — усмехнулся он горько. — Я не ребёнок.
Он развернулся и пошёл прочь. Быстро, чеканя шаг так, будто на плацу. Я кинулась за ним, схватила за рукав.
— Саша, подожди! Ну пожалуйста! Я виновата, что не сказала, но это ничего не значит, слышишь? Ничего!
Он остановился на секунду. Посмотрел на мою руку, вцепившуюся в его форму. А потом аккуратно, почти не касаясь, убрал её.
— Мне нужно подумать. — сказал он глухо и ушёл, не оборачиваясь.
Я стояла посреди улицы, смотрела ему вслед, и внутри всё рассыпалось на мелкие осколки. Как то самое стекло, которое я так люблю разбивать. Только сейчас звон был не радостным - похоронным.
— Оль... — начал Витя, подходя ближе. — Я не хотел..
— Ковалёв, вали домой, пока целый. — сказала я, не поворачиваясь.
Она молчал. Я медленно, очень медленно повернулась к нему и посмотрела - так, как смотрит отец на преступников, которых допрашивает.
— Иначе я не сдержусь и тебя по асфальту раскатаю. Ты всё испортил, понял? Всë!
Витя побледнел, кивнул и, опустив голову, побрёл прочь. Я осталась одна.
___________________________________________
В квартире было тихо и душно. Родители на работе - мамина смена, папа в милиции. Я скинула берцы прямо в прихожей, прошла в свою комнату, закрыла дверь и рухнула на кровать.
А потом заплакала.
Слёзы текли по щекам, я не вытирала их. В голове крутилось одно и то же: «Почему я не сказала? Почему? Он бы понял. Может, и не сразу, но понял бы. А теперь - что теперь?»
Я билась лицом в подушку, кусала её, чтобы не завыть в голос. Ненавидела себя. За то, что испугалась. За то, что соврала. За то, что Саша сейчас где-то там, один, и думает, что я от него что-то скрываю.
Когда слёзы кончились, осталась только пустота. Я поднялась с кровати, вышла на кухню, чтобы попить воды - и замерла. На столе, в старой хрустальной вазе, стоял букет. Алые розы, ещё свежие, с капельками воды на лепестках.
Я нахмурилась. Мама не покупала цветы - мы не были такой семьёй, где муж дарит жене розы каждый день. Папа - тем более.
— Странно. — пробормотала я и уже хотела идти обратно, как в прихожей щёлкнул замок.
— Оля? — раздался удивлённый голос отца. — Ты чего дома?
Я вышла в коридор. Савелий Романович стоял в форме, с портфелем в руке, и смотрел на меня с недоумением.
— Увальнительную дали. — ответила я, вытирая остатки слёз рукавом. — Вот решила вас проведать. А ты чего рано?
Он снял фуражку, повесил её на вешалку.
— Документы разобрал и домой. — он прошёл на кухню, я - за ним.
И тут я увидела, как он замер. Увидел букет. Его лицо — обычно непроницаемое, командирское — дёрнулось. На секунду в глазах мелькнуло что-то такое, отчего у меня внутри всё похолодело.
— Пап... — я подошла ближе. — Откуда цветы?
— Мама... купила. — сказал он слишком быстро.
— Мама? — я прищурилась. — Мама никогда не покупает цветы. Она говорит, что это пустая трата денег.
Отец молчал. Смотрел в стол.
— Папа. — мой голос стал жёстким. — Что происходит?
Он выдохнул — тяжело, с надрывом, как после долгого бега. И сказал:
— Я думаю, Оля... что твоя мать мне изменяет.
Я замерла. Словно кто-то выключил звук во всём мире.
— Почему ты так решил? — спросила я шёпотом.
Отец полез во внутренний карман кителя, достал фотографию. На ней был мужчина - лет сорока, с приятным, но каким-то скользким лицом. В белом халате, с бейджиком.
— Сергей Аполлонович Морозов. — сказал папа глухо. — Врач. Новый. Он за ней ухаживает. Я видел. И другие видели.
Я взяла фотографию. Рассмотрела лицо. И внутри что-то щёлкнуло. Не узнавание предчувствие.
— Пап, ты уверен?
— А что мне думать, Ольга? — он впервые назвал меня по имени, как взрослую. — Цветы эти... не от меня. Да и раньше замечал. Задерживается, взгляд какой-то... Я мужик старый, военный, но не дурак.
Я посмотрела на отца. На его усталые глаза. На букет, который стоял на столе как доказательство чужой тайны. И приняла решение.
— Я пойду погуляю. — сказала я и, не дожидаясь ответа, натянула берцы, выскочила из квартиры.
Но «погулять» было не совсем правдой.
Я пошла на работу к маме. В поликлинику.
___________________________________________
Солнце уже клонилось к закату, когда я добралась до знакомого серого здания. Села на лавочку напротив, положив фуражку рядом. Ждала. Смотрела на дверь. В голове был план. Не продуманный, не умный - девичий, отчаянный, горячий.
Люди выходили. Медсёстры, врачи, пациенты. И вот - он.
Сергей Аполлонович. Вышел, поправил галстук, улыбнулся кому-то по телефону.
Я поднялась. Подошла. Преградила путь.
Он поднял глаза, удивлённо посмотрел на мою форму, на фуражку, на лицо.
— Здравствуйте. — сказала я ледяным тоном, скрестив руки на груди. — Сергей Аполлонович?
— Да. — он нахмурился. — А вы...
— Это сейчас не суть. — перебила я. — Вы знаете Марину Валентиновну Пылееву?
Он вздрогнул. Совсем чуть-чуть, но я заметила.
— Знаю. А в чем дело?
— В курсе, что у неё есть муж? — спросила я, шагнув ближе. — И дочь?
Он побледнел.
— Вы...
— Я не скажу вам, кто я. — отрезала я. — Но скажу другое: если вы ещё раз подойдёте к Марине Валентиновне ближе, чем на десять метров, вы об этом пожалеете.
— Молодая девушка...
— Я договорю. — повысила голос. — Её муж - начальник милиции Твери. Савелий Романович Пылеев. Вы слышали такую фамилию?
Сергей Аполлонович побледнел ещё сильнее. Я видела, как побелели его костяшки на портфеле.
— Если вы ещё раз подойдёте к ней, он вас в лесу закопает так, что искать не будут. — я наклонилась ближе, понизив голос до шёпота. — И волкам скормит.
Он сглотнул.
— И последнее. — выпрямилась я. — Вы когда-нибудь получите своё. Будьте уверены.
Я развернулась и ушла. Не оборачиваясь. Дрожащими руками поправила фуражку. Сердце колотилось где-то в горле.
Я шла к фонтану в центре города и чувствовала, как внутри всё кипит. Злость на Витька. Обида на Сашу. Страх за маму с папой. И главное - противная, липкая ненависть к себе.
«Ты соврала Саше. Ты не защитила маму. Ты всё испортила».
Я остановилась у фонтана. Вода журчала, переливалась на солнце, и это было так красиво, что хотелось разбить эту красоту.
И я наказала себя.
Я залезла в фонтан. По пояс. Вода была холодной - ледяной, даже для лета. Я постояла так минуту, потом другую. Форма промокла насквозь, прилипла к телу, фуражка съехала набок. Вода текла по лицу, по щеке ещё не зажившей царапины - и я чувствовала, как саднит.
«Так тебе и надо. — думала я. — Врёшь - мокни. Обижаешь людей - мокни».
Потом я вылезла, села на бортик, выжала волосы и побрела в училище. В мокрой форме. В холодных берцах, которые хлюпали при каждом шаге.
Я не знала, что к вечеру у меня поднимется температура. Что я буду дрожать, мучительно лязгая зубами. Что меня накроет такой слабостью, что я едва доползу до казармы, переодеться.
Я не знала.
А может, и знала.
И наказание было честным.
___________________________________________
Вечером, перед отбоем, я сидела в кабинете литературы. Одна. Темнота сгущалась за окнами, в коридорах было тихо. Я нашла в столе старую газету и решала судоку - тупо, механически, вписывая цифры и не видя их. Форма на мне была той самой, суворовской - сухая уже, но внутри всё равно знобило. Голова гудела, мысли путались.
— Я дура. — сказала я вслух. В пустоту. — Дура, дура, дура. Надо было сказать. В тот же вечер. «Саша, меня поцеловал Витя, но я его оттолкнула, и это ничего не значит». Всё. Три фразы. Но нет же - героиня из меня, мать Тереза, всех спасаю, а сама...
Я закрыла глаза и положила голову на сложенные руки. Судоку расплывалась перед глазами.
— И мама... зачем? Зачем ей этот Морозов? У неё же папа. Папа - герой. Всю жизнь в милиции, он честный, справедливый... — голос дрогнул. — А она... может, и нет ничего? Может, папа надумал. А может...
Я не додумала. Усталость навалилась тяжёлым одеялом, и я просто... заснула. Так и сидела, склонившись над партой, щекой на газете, в кабинете литературы, перед отбоем, одна.
— Оль.
Чья-то рука легла на плечо. Теплая, осторожная.
— Оль, вставай. Ты чего здесь?
Я подняла голову. Максим. Стоит надо мной, наклонившись, и в глазах у него тревога — непривычная, редкая.
— Пылеева, ты? — он присел на корточки, заглянул в лицо. — Чего ревёшь?
— Не реву я. — сказала я, но голос сел, и прозвучало это неубедительно.
— Пошли в казарму. — он вздохнул. — Через десять минут отбой. — он помолчал, потом спросил тихо: — Ты с Трофимовым поругалась?
Я промолчала.
— Он сам не свой. Ходит, как зомби. Ни с кем не разговаривает. — Максим прищурился. — Что случилось?
— Ничего.
— Оль. — он взял газету, которую я разрисовала судоку, и отложил в сторону. — Я знаю тебя с пелёнок. Ты не врёшь. И если врёшь, то плохо. Давай по-честному.
Я подняла на него глаза. В полумраке кабинета его лицо казалось чужим - взрослым, строгим, как у отца. И я сдалась.
— Это из-за Витька. — сказала я глухо. — Он меня поцеловал. На выходных. Пьяный. Я его оттолкнула, сказала уйти. Но я... я Саше не сказала. Боялась, что он взбесится. Витя сегодня сказал ему при мне. При всех. И Саша... он обиделся. Сказал, что ему нужно подумать, и ушёл.
Голос дрогнул. Я сжала кулаки, чтобы не заплакать.
— А я дура. Потому что надо было сразу сказать.
Максим молчал. Долго. Потом вздохнул и сел на соседнюю парту.
— Пылеева, ты конечно дура. — сказал он спокойно. — Но дело поправимое. Трофим - он парень с характером. Но отходчивый. Дай ему время.
— А если не отойдёт? — спросила я шёпотом.
— Отойдёт. — Максим усмехнулся. — Он же тебя любит. Ты что, не видишь, как он на тебя смотрит?
Я промолчала. Потому что видела. И боялась, что после сегодняшнего смотреть будет иначе.
— Пошли. — встал Максим и протянул мне руку. — В казарму. Отдыхать. Завтра новый день. Поговоришь.
Я взяла его руку. Пальцы у него были тёплые, сильные.
___________________________________________
В казарме было шумно - обычная предотбойная возня. Саша сидел на своей койке, натянув наушники и уткнувшись в книгу. Делал вид, что меня нет. Я не лезла - села на свою койку.
— Пыля, а чё у тебя лицо красное? — спросил Илья Сухомлин, проходя мимо.
— Солнце. — буркнула я.
— Какое солнце, уже вечер. — удивился Синицын.
— У меня своё солнце. — отрезала я, и они поняли, что лучше не лезть.
Переоделась в майку и шорты. Ноги гудели, голова - тоже. Села на койку, поджав колени. Стёпа подошёл, мялся, потом спросил:
— Оль, а правда, что если человека обмануть, он никогда не простит?
Я посмотрела на него. Честные Стёпины глаза - такие беззащитные, такие наивные.
— Всё зависит от человека. — сказала я тихо. — И от того, насколько сильно он тебя любит. Если любит - простит. Но забыть - не забудет.
— А можно простить, но не забыть? — спросил он.
— Можно. И это, наверное, самое сложное. — я отвела взгляд в сторону Саши. Он не смотрел на меня. Но я знала, что он слышит. — Простить - это перестать злиться. А забыть - это перестать болеть. Иногда на это уходят годы.
Стёпа кивнул, отошёл. А я осталась сидеть, глядя на свои руки.
«Ты простишь меня, Саша? — думала я. — Или я так и останусь для тебя той, кто соврал?»
Прозвучал отбой. Свет погас.
Я легла на свою койку, укрылась одеялом с головой. Зубы стучали - то ли от холода, то ли от всего, что случилось за этот день.
— Спи, Пылеева. — донёсся тихий шёпот Максима. — Завтра разберёмся. Всё будет хорошо.
«Будет ли?» — спросила я себя, засыпая.
Мокрые от слёз ресницы слипались. Горела щека - та самая, с царапиной. Горела душа - там, где была обида на себя, на Витьку, на Сашу.
И где-то глубоко, на самом дне, теплилась слабая надежда: «Завтра. Завтра я всё исправлю. Обязательно исправлю».
А потом - темнота. Глубокая, как колодец.
И ни одного сна.
___________________________________________
Мы сидели в казарме после утренней зарядки. Вернее, сидели все, а я просто пыталась не упасть.
Голова раскалывалась так, будто внутри кто-то молотком выбивал дробь. Тело ломило, а каждый вдох отдавался в груди горячим, хриплым свистом. Я сжимала край койки, чтобы не покачнуться, и делала вид, что внимательно слушаю.
— Чё это я не понял. — сказал Саша. Его голос доносился словно из-под воды. — Почему это Василюка не было на зарядке?
— Ты чё не слышал, он заболел. — сказал Синицын.
— А что с ним? — спросил Трофимов, застёгивая рубашки. Он не смотрел на меня. Вообще. С утра ни разу. Даже когда мы строились, его взгляд проходил сквозь меня, как сквозь пустое место.
Я чихнула. Громко, раскатисто, так что пацаны обернулись, а Илья на вопрос Саши цокнул.
— Кариес. — ответил он с сарказмом. — Что с ним. Откуда я знаю?
— Будь здорова, Пылеева. — бросил кто-то из-за спины.
— Спасибо. — прохрипела я. Голос сел ещё вчера, а к утру превратился в чужой, скрежещущий звук.
— Ты чё, заболела? — Стёпа Перепечко наклонился ко мне с тревогой. — Глаза красные.
— Всё нормально. — отмахнулась я, но вышло неубедительно. — Аллергия. — соврала я первое, что пришло в голову.
— На что? — не отставал Стёпа.
— На дураков. — буркнула я, и он обиженно замолчал.
Саша так и не повернулся. Он застегнул последнюю пуговицу на рубашке и уставился в стену. Я смотрела на его спину и чувствовала, как внутри всё разрывается - не только от температуры, но и от того, как он меня игнорирует.
— Значит так, лётчики-залётчики. — зашёл прапорщик. — Ваш командир взвода немного приболел, поэтому временно его обязанности будет исполнять офицер-воспитатель второго взвода Ротмистров.
— Майор Ротмистров. — зашёл он и окинул нас быстрым взглядом.
— Взвод, смирно! — сказал Иван Адамыч. — Именно я это и хотел сказать.
— Я не понял, это что у нас? — сказал Вадим Юрьевич и повернулся к Философу. — Суворовцы или стадо тушканчиков?
Тут Сухомлин фыркнул. Я зажала рот ладонью, потому что очередной приступ кашля подступил к горлу.
— Отставить смех! — сказал Кантемиров.
— Я что-то смешное сказал? — спросил майор и его голос стал ледяным. — Смирно! Подбородок выше, суворовец! Вольно. Слушаем сюда.
Он прошёл на середину комнаты.
— Заболел офицер-воспитатель, это вам не училка заболела и уроков не будет. Жизнь продолжается согласно расписанию. Ну что, третий взвод, вы, говорят, у нас лучшие, чемпионы курса? Что ж, давайте знакомиться.
Я чихнула снова. На этот раз дважды, быстро, один за другим. Глаза защипало, по щекам потекли слёзы - не от слабости, нет, просто так организм выдал реакцию.
— Да ëлки-палки. — сказала я тихо.
— Пылеева. — услышала я голос Кантемирова.
— Я здесь, товарищ прапорщик. — выдавила я.
— Вижу. — Он не спрашивал. Он констатировал. — Лицо красное. Глаза масляные. Голос как у вороны после пожара.
— Всё хорошо...
— Я не спрашиваю, хорошо или нет. — Он протянул руку и приложил широкую ладонь к моему лбу.
Я вздрогнула. Его пальцы показались мне ледяными - такими холодными, что по коже побежали мурашки. Но потом я поняла: это не его рука была холодной. Это я горела. Горела так, будто внутри меня развели костёр.
Кантемиров отдёрнул руку, будто обжёгся.
— Твою ж мать. — выругался он тихо, но так, что услышали все. Даже Саша напрягся - я видела, как дёрнулось его плечо. — Ты же вся в огне, суворовец. Температура, что ли?
— Не знаю. — прошептала я, потому что врать ему в глаза было бесполезно.
— Не знает она. — прапорщик скривился. — Собирайся. В медпункт.
— Товарищ прапорщик, я в порядке, — прохрипела я, но даже для меня самой это прозвучало жалко.
— Я сказал - в медпункт. — отрезал Кантемиров. — Шагом марш.
Он не повысил голос. Ему это было не нужно. Я вздохнула и поплелась к двери. На пороге обернулась.
Саша стоял ко мне спиной. Он не посмотрел. Даже когда я кашляла так, что слышно было, наверное, во всей казарме - он не повернулся.
Я вышла.
Мы шли по коридору молча. Иван Адамыч - впереди, я - за ним, спотыкаясь на ровном месте. Берцы казались свинцовыми, каждый шаг - подвигом.
— Как думаешь, высокая температура? — спросил он, не оборачиваясь.
— Даже не знаю. — ответила я. — Да просто... перенервничала.
Он ничего не ответил. Только ускорил шаг.
___________________________________________
Медпункт пах дезинфекцией и тишиной. Внутри было прохладно, белые стены, белые халаты. За столом сидела женщина лет тридцати - тёмные волосы собраны в хвост, глаза внимательные, спокойные.
— Очередной боец? — спросила она с лёгкой улыбкой. — Суворовское училище без потерь не обходится.
— Пылеева Ольга, третий взвод. — Кантемиров кивнул в мою сторону. — Температура, кашель. Глаза красные, как у кролика. Разберитесь.
— Хорошо, товарищ прапорщик. — она поднялась. — Я доложу.
Иван Адамыч посмотрел на меня. На секунду мне показалось, что он хочет что-то сказать - что-то не по уставу, человеческое. Но он просто козырнул и вышел.
— Садись, милая. — медсестра указала на кушетку. — Раздевайся до пояса, я послушаю.
Я стянула рубашку. Дрожала - не то от холода, не то от лихорадки. Медсестра приложила холодный стетоскоп к груди, потом к спине.
— Дыши глубже. Ещё. Кашляни.
Я закашлялась - и снова тот же хриплый, надрывный звук.
— Бронхи забиты. — сказала она не мне, а себе под нос.
Медсестра взяла термометр, встряхнула и протянула мне.
— Под мышку. Пять минут. Никаких разговоров.
Я послушно зажала градусник и уставилась в стену.
Тикали часы. За окном кричали вороны. Я думала о Саше.
— Время. — она забрала термометр, поднесла к свету. — Ольга, ты знаешь, что у тебя сорок?
— Сорок? — я попыталась изобразить удивление, но получилось кисло. — Да ладно... ничего страшного...
— Чего? — она подняла бровь. — Сорок - это не «ничего страшного». Это реанимация, если не остановить. Как ты вообще на зарядку пошла?
— Долг суворовца. — пробормотала я.
— Долг суворовца - не умереть от собственной дурости. — отрезала медсестра. — Что случилось? Переохладилась? Промокла?
— Не-а. — соврала я, глядя в сторону. — Сквозняк, наверное. Окно открыто было. В казарме.
Медсестра посмотрела на меня долгим взглядом. Как папа смотрит на допрашиваемых. Но врать я умела хорошо.
— Ладно. — сказала она наконец. — Отдельную палату тебе, чтобы остальных не заражать. И постельный режим. Пока температура не упадёт - никуда. Ясно?
Но у меня занятия... — начала я.
— Занятия подождут. — отрезала она. — А лёгкие - нет. Ты знаешь, чем такая температура грозит? Пневмонией, вот чем.
— Ясно. — кивнула я.
Она повела меня по коридору.
— Как вас зовут? — спросила я, чтобы отвлечься.
— Марианна Владимировна. — ответила она, не поднимая глаз.
___________________________________________
Маленькая палата на одного человека - белая койка, тумбочка, стул. Окно выходило во двор, где бегали наши.
— Переодевайся в пижаму, ложись. — скомандовала Марианна Владимировна. — Я принесу жаропонижающее и антибиотик. Будем колоть.
— Уколы? — я скривилась.
— Будешь спорить - буду ставить капельницу. — пообещала она. — Выбирай.
Я выбрала уколы.
Я лежала на белой простыне, укрытая тонким одеялом, и смотрела в потолок. Тело горело, в ушах шумело, а перед глазами всё плыло. Но хуже всего было другое - внутри, там, где болело сильнее, чем от любой температуры.
«Саша не посмотрел на меня. Даже когда я кашляла. Даже когда меня уводили».
Глаза защипало снова. На этот раз не от болезни.
Я закрыла их и провалилась в тяжёлый, лихорадочный сон - без снов, без облегчения, только жар и звон в голове.
А где-то в коридоре слышались шаги. Может, моей фантазии. А может, чьи-то ещё.
Но я уже не могла разобрать.
___________________________________________