Строгий режим для сердца//Кадетство//

Мы высыпали в коридор после этого позорища с докладом Сухомлина. Я всё ещё сдерживала улыбку, вспоминая лицо Льва Михайловича, когда Илья ляпнул про «Бесприданницу». Максим шёл рядом, засунув руки в карманы, и хмурился - но я-то знала, что он тоже еле сдерживается.
— Слышь, дрессировщик. — обратился к Сухомлину Максим, и в его голосе сквозило ехидство. — Лев походу не знал, что он дрессированный.
— Ага.— подхватил Саша. Он шёл чуть позади, и я снова ощутила его взгляд на своём затылке. — Палочки как укусил, забыл выплюнуть.
— Ладно-ладно, разберёмся. — буркнул Илья, хотя было видно, что он сам не свой от досады. — Батя не мог соврать. Скорее всего, этот склерозник всё не так понял, блин.
Мы спускались по лестнице, когда позади раздалось шарканье.
— Слышь, Печка, чё ты там тормозишь-то, а? — обернулся Саша.
— Да пятка чешется. — донёсся страдальческий голос Стёпы.
Сухомлин тут же развернулся, и в его глазах загорелся хищный огонёк.
— Знаешь, Печка, есть такая народная мудрость: если чешется - почеши.
— Зараза. — буркнул Перепечко, но Илья уже подходил к нему с явным намерением «помочь».
Мы сгрудились у окна в конце коридора. Я остановилась чуть в стороне, прислонившись к подоконнику, и наблюдала за этой вознёй. Максим встал рядом, скрестив руки на груди - его обычная поза, когда он ждёт, чем кончится чья-то глупость.
— Печка, да ты не ботинок чеши, а пятку. — наставительно произнёс Сухомлин, и пошёл за нами. — Деревня, блин.
— Пацаны, подождите. — жалобно крикнул Перепечко, но мы уже пошли дальше по коридору. Стёпа, прихрамывая, доковылял до подоконника, сел и снова принялся мучить свою ногу.
— Блин, парни, подождите. — простонал он. — Уже терпеть не могу.
— Печка, Печка. — протянул Илья, подходя ближе. Он ловко выхватил ботинок из рук Стёпы и завёл его за спину. — У тебя там бой, что ли?
Несколько человек усмехнулись. Я прыснула в кулак - вид у Перепечко был такой несчастный, что смеяться было почти стыдно. Почти.
— Всё, полегчало. — выдохнул Стёпа, потянувшись за ботинком. — Давай.
— Что давай? — притворно удивился Илья, пряча обувь за спину ещё дальше.
— Ботинок.
— Какой ещё ботинок? — Сухомлин обвёл нас невинным взглядом и повысил голос: — Слышьте, пацаны, Печка походу дела ботинок посеял.
Послышался смех. Я закатила глаза, но улыбнулась - Трофимов сзади хмыкнул особенно громко. Максим молчал, но я чувствовала, как он напрягся. Он всегда напрягался, когда игры грозили перерасти во что-то большее.
— Пацаны, да хватит прикалываться, отдайте ботинок. — сказал Перепечко, вставая. Он допрыгал до Ильи на одной ноге, смешной и беспомощный, как цапля.
— Да чё ты прыгаешь? — спросил Сухомлин, отступая на шаг. — Нету у меня ничего.
Он кинул ботинок Андрею. Стёпа тут же развернулся и запрыгал к нему. Андрей поймал, хмыкнул и перебросил обратно Илье.
— Ладно-ладно, Печка, держи. — сжалился наконец Сухомлин. Но в последний момент отдёрнул руку и крикнул: — Синица, лови!
Илья замахнулся.
Я не успела даже вдохнуть.
Ботинок взмыл в воздух - слишком высоко, слишком сильно. И Синицын его не поймал. Он пролетел мимо, ударился о край оконной рамы и… вылетел наружу. В коридоре повис тот самый звон - хрустальный, невозможный. А следом за ним - тишина. Такая, будто кто-то выключил звук.
А потом я почувствовала жжение.
Острое, горячее, прямо на правой щеке
— Ух ё. — выдохнул Сухомлин. Лицо у него стало белое, как мел.
— О пацаны, приплыли. — тихо сказал Саша.
— Оля! — это Максим. Голос жёсткий, но в нём прорезалось что-то, от чего у меня похолодели пальцы.
Я подняла руку. Пальцы стали мокрыми. Красными.
— Твою мать. — выдохнул кто-то сзади. Кажется, Саша.
Я сидела на подоконнике - так и не слезла, когда началась эта дурацкая возня с ботинком. Сидела, наблюдала, покусывала губу, чтобы не смеяться слишком громко. И когда Илья замахнулся, я даже не подумала пригнуться.
Глупо. Как же глупо.
— Так, Пылеева, не дёргайся. — Максим уже рядом. Он схватил меня за руку - не за локоть, а за запястье, крепко, по-хозяйски. — Слезай.
Я спрыгнула с подоконника. Ноги почти не слушались.  Рукой пыталась остановить кровь, но она капа. Тёплая, липкая.
— Пацаны... — голос Сухомлина дрожал. — Пыля я не специально...
— Заткнись. — отрезал Саша. Он смотрел на меня - и лицо у него было белое, под цвет стен. — Оль, ты как?
— Нормально. — сказала я. Голос не дрогнул, хотя щëку жгло огнём.
— Текаем. — скомандовал Максим. Он уже принял решение, я это поняла по тому, как сжались его челюсти.
Мы побежали. Максим не отпускал мою руку - тащил за собой, и я почти не касалась пола. В ушах стучало. Перед глазами плыли пятна. В голове билась одна мысль: «Только бы никто не увидел. Только бы не по пути. Только бы добежать».
Добежали.
Казарма встретила нас тишиной и запахом хлорки..
— Сиди. — он подтолкнул меня к своей койке. Не к моей - к своей. Я села, и только тогда поняла, как дрожат колени.
Максим уже рвал аптечку. Сухомлин стоял у двери, бледный, как привидение. Саша - рядом со мной, сжатые кулаки, бешеные глаза. Остальные сгрудились в проходе, не зная, куда себя деть.
— Воду дайте. — бросил Максим.
Андрей метнулся к умывальнику, принёс кружку. Максим смочил вату, и только тогда я увидела его руки - они не дрожали. Ни капли.
— Голову влево поверни. — коротко приказал он.
Я повернула. Максим наклонился - близко-близко, так, что я видела каждую ресницу. Его пальцы, осторожные, почти невесомые, коснулись моей щеки.
— Больно?
— Терпимо.
Он протёр рану. Вата стала красной. Потом ещё раз. И ещё.
— Царапина. — выдохнул он, и я услышала, как с его плеч упала гора. — Неглубоко. Заживёт.
— Шрам будет? — спросила я. Глупо, конечно, но в голову лезло именно это.
Максим посмотрел на меня. В его зелёных глазах мелькнуло что-то - то ли усмешка, то ли облегчение.
— Думаю, что нет, но было бы не плохо. Выглядела бы как пиратка. — сказал он. — Романтично.
— Иди ты. — буркнула я, но губы предательски дрогнули.
Максим наклеил пластырь, так аккуратно, будто всю жизнь этим занимался.
— Готово.
— Спасибо. — сказала я тихо. Только для него.
Он кивнул и выпрямился. Повернулся к остальным.
— Всё, расходимся. На химию скоро.
Сухомлин открыл рот - видимо, хотел ещё раз извиниться. Максим посмотрел на него так, что Илья передумал. Просто кивнул и отошёл к своей койке.
Саша всё это время стоял молча. Он смотрел на Максима. На его руки, которые только что касались моего лица. На пластырь, который он наклеил.
— Пойдём. — сказала я ему одними губами.
Он не ответил. Просто развернулся и вышел в коридор, даже не взглянув на меня.
Я выдохнула. Щека горела. Пластырь лип к коже.
— Трофим ревнует. — констатировал Максим спокойно, будто речь шла о погоде.
— А ты умный. — огрызнулась я.
— Знаю. — он усмехнулся и протянул руку, помогая встать. — Пошли, Пылеева. Химия сама себя не сдаст.
___________________________________________
Урок химии тянулся бесконечно. Мы сидели на первой парте, как обычно: я слева, Максим справа. Его локоть уже в который раз за урок бесцеремонно вторгся на мою половину стола, пока он что-то чертил в тетради - не то конспект, не то план контрнаступления. Я же смотрела на Виталия Петровича и изо всех сил пыталась не обернуться.
— Рассмотрим два явления: ржавление железа и кипение воды. — вещал химик своим размеренным, усыпляющим голосом.
Сзади, на второй парте сидел Илья Сухомлин и Саша. Я кожей чувствовала его присутствие, но он молчал. Подозрительно молчал.
— Трофим, линейку верни. — прошипел сзади Стёпа.
Тишина.
— Трофим, Трофим. — снова Перепечко, уже настойчивее.
Никакого ответа. Я напрягла слух.
— Пацаны, он спит. — донёсся тихий шёпот Сухомлина.
— Чего? — повернулся назад Максим, и его бровь поползла вверх.
— Трофим спит. — повторил Илья с ноткой восхищения в голосе.
— А, ещё скажи, что он умер. — хмыкнул Макаров и снова повернулся ко мне, закатив глаза.
Я скосила взгляд направо. Максим сидел с абсолютно невозмутимым лицом, но в уголках его губ пряталась усмешка. «Вот придурок». — читалось в его взгляде. И я с ним согласилась. Спать на химии, когда у тебя и так «хвостов» - это надо уметь.
— Встаньте, Макаров. — раздался голос Виталия Петровича.
Максим медленно, без всякой спешки поднялся. Я мысленно выдохнула: «Только не влипни».
— Распространение звука - тоже физическое явление. — ледяным тоном произнёс преподаватель, глядя поверх очков. — И в данный момент звук должен идти от меня к вам, а не наоборот. Вам ясно?
— Так точно. — ответил Максим с идеальной выправкой. Ни тени смущения.
— Садитесь.
Он плюхнулся на стул и тут же, скосившись на меня, беззвучно прошептал одними губами: «Спит».
Я чуть не фыркнула и прикусила губу. Ну Саша, ну даёт.
— О химических явлениях. — продолжил Виталий Петрович. — Их обычно называют реакциями. Это такие явления, при которых одни вещества превращаются в другие.
— Сухой, скажи ему, чтоб линейку вернул. — снова заныл Перепечко. Я слышала каждое слово - в классе было тихо, только мерный голос химика.
— Я говорю тебе: он спит. — терпеливо, как маленькому, повторил Сухомлин.
— Сидя, что ли? — изумился Печка.
Максим снова дёрнулся, не выдержав. Он повернулся назад всем корпусом, положив руку на спинку моего стула - жест собственника, который даже не отдаёт себе в этом отчёта.
— Трофим, достал прикалываться. — рявкнул он шёпотом. — Верни линейку на Родину.
Я не выдержала. Резко обернулась через плечо. Саша разложил руки на столе крестом, уронил на них свою светлую голову и даже не дёргается. Спит так крепко, будто всю ночь мешки ворочал, а не стоял в дозоре. Даже во сне он выглядит упрямо - брови сведены, губы сжаты. Линейка так и лежала поперёк его тетради.
— Да не лезьте вы к нему. — повернулась я обратно и бросила это Максиму прямо в лицо. — Пусть спит.
— Оль, так нельзя. — одними губами возразил Макс, и в его глазах мелькнуло что-то строгое. — Урок.
— А ты не ябедничай. — парировала я так же тихо.
Он хотел что-то ответить, но в этот момент голос химика стал ледяным.
— А вот вам ещё одно явление, достаточно уникальное для урока химии.
В классе повисла тишина. Я кожей ощутила, как все головы повернулись в одну сторону.
— Суворовец Трофимов! — рявкнул Виталий Петрович так, что задребезжали стёкла в шкафу.
Я вздрогнула. Рядом Максим выдохнул сквозь зубы: «Приплыли».
Сзади раздался грохот - Саша вскочил со стула так резко, что едва не опрокинул парту. Я покосилась назад: он стоял, хлопая глазами, с таким видом, будто его только что окатили ледяной водой.
— Как это понимать? — спросил Виталий Петрович, медленно снимая очки.
Я видела, как Саша лихорадочно пытается собрать мысли в кучу. Максим рядом со мной замер, наблюдая за этой сценой с мрачным удовольствием.
— Я не спал, Виталий Петрович. — выдавил Трофимов, и его голос прозвучал хрипло.
— А с чего вы решили, что я решил, что вы спите? — химик прищурился. В его голосе зазвенел сарказм. — Я что-нибудь о сне говорил? Как говорится: на воре шапка.
Я опустила глаза в тетрадь, чтобы не рассмеяться. Щёки горели. Максим не выдержал - я боковым зрением увидела, как он прикрыл рот кулаком и сделал вид, что кашляет.
— Кстати, горение тоже пример химической реакции. — Виталий Петрович взял указку и указал ею на доску. — Давайте-ка, Трофимов, к доске.
Саша поплёлся вперёд, стараясь не смотреть в мою сторону. Когда он проходил мимо нашей парты, я подняла глаза. Он был бледный, с красным отпечатком на щеке.
— Развеемся, проведём сон. — химик протянул ему мел. — Надеюсь, стоя спать не умеете, а?
Я смотрела, как Саша берёт мел трясущейся рукой, и внутри всё сжалось от какого-то острого, одновременно смешного и тревожного чувства.
Максим наклонился ко мне, почти коснувшись губами моего уха.
— Ну что. — прошептал он едва слышно. — Спит твой Трофимов.
Я толкнула его локтем в бок. Но на губах у меня сама собой расцвела дурацкая, предательская улыбка.
___________________________________________
После обеда в казарме стоял тот тяжёлый, давящий полдень, когда даже воздух, кажется, засыпает на ходу. Пахло мастикой для пола, разогретым железом кроватей и лёгкой хлоркой из умывальника. Я сидела на своей койке, поджав под себя ногу, и рассеянно теребила край пододеяльника. Мысли были не здесь.
Родители. Трещина в доме. А ещё Витькин поцелуй, который не шёл из головы липким, противным пятном. Я злилась на себя за то, что не оттолкнула его сразу сильнее, и тут же оправдывала: я оттолкнула. Я сказала «нет». Но внутри всё равно скребли кошки.
На своей койке, скрестив руки на груди и закрыв глаза, сидел Максим. Он не спал - я знала эту его позу: полудрёма хищника, который контролирует всё вокруг, даже не глядя. Он ждал. Чего - я не знала.
Саша сидел на своей койке справа от меня, но я видела: он тоже не здесь. Он поглядывал на меня и на Максима - остро, ревниво, будто пытался прочитать что-то на наших лицах.
— Блин, Синица, ты чё поймать не мог? — ворчливо спросил Сухомлин, сидя на своей койке.
— Откуда я знал, что ты кинешь? — огрызнулся Илья с соседней койки. Он сидел, обхватив колени, и вид у него был обиженный.
— От верблюда. — отрезал Сухой. — Смотреть надо было.
— Куда смотреть? — вспылил Синицын. — Ты вообще вон отдавать собирался. Потом слушай, это я этот гандбол затеял?
Я вздохнула и провела ладонью по лицу. Господи, из-за какого-то ботинка сыр-бор. Но на душе было погано, и даже их обычная ругань не веселила. Только раздражала.
— То есть я виноват? — подал голос Саша со своей койки. Он резко посмотрел вправо сверкнув своими голубыми глазами. Смотрел он не на Сухого, а куда-то в стену, но голос был колючий. — Сухой разбил, а я виноват?
— Ничего я не разбил. — парировал Сухой и перевёл взгляд на Илью, как козёл отпущения. — Это Синица виноват. Руки-крюки.
— Пацаны, виноват Печка. — лениво, протянул Максим. Голос у него был тягучий, как патока, но такой уверенный, что спорить не хотелось.
— А почему это из-за меня? — испуганно спросил Стёпа. Он сидел на своей койке, подобрав ноги и потирая ту самую злосчастную пятку. Большие глаза его были полны недоумения.
Максим посмотрел на Стёпу - тяжело, строго.
— Покачану это. — он снова закрыл глаз. — Вечно у тебя не в том месте чешется. Ноги мыть надо.
Я не выдержала и фыркнула - негромко, в кулак. Несмотря на всю тяжесть на душе, Макс умел разрядить обстановку одной фразой. Саша, услышав мой смех, на миг посмотрел на меня. Взгляд его потеплел, но всего на секунду - потом снова стал настороженным.
Между мной и Максимом лежало пространство в полметра, но Саша именно сейчас смотрел на эту границу так, будто она была баррикадой.
Я поджала губы и отвела глаза.
Тут на пороге стоял дневальный.
— Суворовцы Макаров, Пылеева, Перепечко, Трофимов, Сухомлин, Синицын, Леваков... — он переводил дыхание между фамилиями, и от этого перечисления у меня внутри всё холодело. — ...срочно к Василюку.
Тишина упала как камень.
— Вот блин. — выдохнул Андрей Леваков, сидевший на тумбочке и делая вид, что его здесь нет. — Дотрынделись. — Он с тоской посмотрел на всех нас. — Лучше б отмазку придумали.
— Пошли. — голос Максима прозвучал глухо и спокойно. Он поднялся с койки, легко поправил ремень и бросил короткий взгляд на меня. В этом взгляде читалось: «Держись, Оль. Всё решим».
Я спустила ноги с кровати и встала. Саша тоже поднялся. Наши взгляды встретились на секунду - и он чуть заметно кивнул.
— По ходу, выкручиваться будем. — сказал Макаров, уже направляясь к выходу.
Я пошла за ним следом, стараясь держать спину прямой, а сердце - в кулаке. Витька, родители, разбитое стекло - всё это смешалось в один тугой, горячий комок в груди.
Но рядом шагал Максим. Чуть поодаль - Саша.
И я знала: что бы ни сказал сейчас майор Василюк, одна я не пойду.
___________________________________________
Мы входим в кабинет офицера-воспитателя, и я сразу чувствую, как воздух становится плотным, как перед грозой. Пахнет мастикой для сапог, старыми папками с личными делами и чем-то казённым, беспристрастным. Пал Палыч сидит за столом - по форме, подтянутый, с лицом, вырезанным из сосны. Он даже не поднимает головы сразу, листает какие-то бумаги, давая нам прочувствовать каждую секунду ожидания.
Мы выстраиваемся в шеренгу полукругом перед его столом. Я машинально отмечаю, кто как встал.
Первый слева - Максим. Спина прямая, руки по швам, взгляд - ровно перед собой. Он сейчас само спокойствие, но я знаю, что это спокойствие - как крышка люка над кипящим котлом. Рядом с ним - Андрей Леваков. Он чуть бледнее обычного, кончики ушей красные. Потом Стёпа Перепечко - стоит, переминаясь с ноги на ногу и, кажется, не дышит. Дальше - Илья Синицын и Илья Сухомлин. Илья смотрит в пол, Сухой, наоборот, чуть вздёрнул подбородок - браваду напускает. Им, наверное, страшнее всех: окно высадили они.
Я - следующая.
А справа от меня - Саша. Я чувствую его близость плечом, но между нами остаётся строго установленный уставом сантиметр. Он не смотрит на меня. Офицер перед нами.
Майор Василюк наконец откладывает бумаги и поднимает голову. Обводит нас тяжёлым взглядом - по очереди, медленно.
— Ну что, сходили в библиотеку? — спрашивает он, и в голосе нет ни капли сомнения, что мы там не были.
— Так точно. — отвечает Максим. Голос у него ровный, как струна.
— Ну и как сходили? — Пал Палыч чуть склоняет голову набок. — Осколками не поранились?
У меня внутри всё холодеет. Я чувствую, как мышцы спины деревенеют. Краем глаза вижу Сашин профиль - ни одного лишнего движения. Только жилка бьётся на шее под воротником кителя.
— Какими осколками? — переспрашивает Андрей, и у него в голосе проскальзывает та наигранная невинность, которая не обманет даже первоклассника.
— Осколочными. — спокойно отвечает Василюк. — Там же в коридоре кто-то окно разбил как раз по дороге в библиотеку. А вы что, не в курсе?
— Никак нет. — подаёт голос Саша. Коротко, чётко. И в этот миг его правая рука, свисающая вдоль шва брюк, чуть заметно шевелится. Я чувствую, как его мизинец на мгновение касается моей ладони - так легко, что это можно принять за случайность. Но это не случайность. Это: «Держись. Молчи».
Я замираю, стараясь не выдать себя даже дыханием.
— Странно. — тянет Пал Палыч. — Вы же как раз в это время должны были там проходить. Неужели ничего не видели?
— Никак нет. — отвечает Сухомлин, и в его голосе проскальзывает что-то похожее на вызов - или на отчаяние. Я не разбираю.
— Очень странно. — офицер-воспитатель откидывается на спинку стула, и стул жалобно скрипит под его весом. — И ничего не слышали?
Мы отрицательно качаем головами. Я - вместе со всеми, чувствуя, как мурашки ползут по шее. Справа Саша по-прежнему неподвижен, только дыхание чуть глубже.
— Мда. Удивительная история получается. — Василюк складывает руки на столе. — В пятнадцать тридцать вы отпрашиваетесь в библиотеку. В пятнадцать тридцать пять на третьем этаже кто-то высаживает окно. А вы - ни сном ни духом. Может, объясните, как такое может быть? Ну, не слышу.
В кабинете тихо. Слышно, как за окном шумят тополя. Мы стоим в этой тишине, и каждый думает о своём.
— Товарищ майор. — голос Максима звучит неожиданно твёрдо. — Вы извините, но мы не были в библиотеке.
Я вижу, как Андрей рядом с Максимом едва заметно вздрагивает. Как Стёпа задерживает дыхание. Сашин палец снова касается моего - на секунду, и я отвечаю тем же. Коротко. Один раз.
— Что значит «не были»? — Пал Палыч прищуривается. — А где же вы были?
Максим молчит ровно секунду. Я знаю, что он сейчас придумывает что-то безумное. Он всегда так делает - когда загнан в угол, идёт напролом.
— Мы это…
— Что вы это? — перебивает офицер.
— В буфете были. — выдыхает Макс, и я слышу в этом выдохе облегчение человека, который бросил кости и ждёт, как они лягут.
— Так. — протягивает Василюк, и это «так» тянется как резина. — Отпросились в библиотеку, а рванули в буфет, я так понимаю?
Я чувствую, как Саша рядом едва заметно расслабляет плечи. Не вздыхает - я бы услышала. Просто становится легче. Буфет - это не стекло. Буфет - это мелкое нарушение, выговор максимум.
Пал Палыч переводит взгляд по шеренге. Медленно. Как прожектор. И останавливается на мне.
— А это что, Пылеева?
Он кивает на мою щёку. Я чувствую, как внутри всё обрывается. Пластырь. Чёртов пластырь.
— Никак нет. — говорю я, и мозг лихорадочно скрежещет шестерёнками. — То есть... так точно, пластырь, товарищ майор.
— Я вижу, что пластырь. — он прищуривается, и в этом прищуре - вся суворовская беспощадность. — Откуда?
Я чувствую, как справа Саша замирает. Слева Максим - тоже. Они оба не дышат. И я понимаю: если сейчас скажу про ботинок, про окно, про то, как Максим мне обрабатывал - всё. Конец. Признаем, что были на месте происшествия. Что врали.
— Кошка. — говорю я. И это звучит так глупо, что хочется провалиться сквозь пол.
— Что - кошка? — голос Василюка становится тихим. Слишком тихим. Это страшно.
— Поцарапала, товарищ майор. На улице. — я уже несу чушь, но остановиться не могу. — К ней... ну, к кошке... подошла. Ко мне. А она - царап. Я не ожидала.
В кабинете тишина. Такая, что слышно, как муха пролетит.
— В училище. — медленно, смакуя каждое слово, произносит Пал Палыч, — Кошек нет. Я тебя огорчу, Пылеева.
— Бродячая. — выпаливаю я. — Забежала. Наверное. Через ворота.
Рядом Максим издаёт звук - похоже на сдавленный кашель. Но я знаю: это смех, который он пытается удержать в кулаке. Справа Саша даже не шевелится.
Пал Палыч смотрит на меня. Долго. В упор.
— Пылеева. — говорит он наконец. — Когда научишься врать, чтобы глаза не бегали? А?
— Никак нет, товарищ майор. — я стою по стойке смирно, глядя прямо перед собой. Над его головой, в стену. — То есть... есть, товарищ майор. Выучим.
— У нас. — голос его становится ещё тише. — В училище за враньё знаешь что бывает?
— Так точно.
— И что?
— Наряды вне очереди.
Он молчит. Потом откидывается на стуле. Берёт со стола какую-то папку. Открывает. Закрывает.
— Хорошо. Про кошку я запомню. — Он снова переводит взгляд на шеренгу. — А теперь про библиотеку.
Слева Максим едва заметно выдыхает. Справа Саша расслабляет плечи на миллиметр. Я - тоже.
— Вы понимаете. — встревает Леваков, и я мысленно молюсь, чтобы он не переиграл. — Сырки в шоколаде завезли. А у нас ещё занятий много, глюкозы для наших мозгов, сами понимаете…
— Угу, глюкозы не хватает. — кивает Пал Палыч. — Значит, занятий действительно очень много. Что ж, сегодня у нас занятий действительно очень много. — он замолкает, и в этой паузе я слышу, как бьётся моё сердце где-то в горле. — И начнём с умывальника.
Я выдыхаю - неслышно, через сжатые зубы.
Пал Палыч смотрит на свои часы.
— Через полчаса всё там должно блестеть. Всё ясно?
— Так точно. — отвечаем мы хором. Голоса звучат неровно: у кого-то слишком громко, у кого-то с хрипотцой.
— Кругом! — командует майор.
Мы поворачиваемся к двери. Я - вместе со всеми, чувствуя, как скрипят подошвы берцев.
— Шагом марш!
Мы выходим. Первым идёт Саша, потом я, потом Илья Сухомлин, Илья, Синицын, Андрей и Максим. В коридору на мгновение наши взгляды встречаются.
Саша не улыбается. Но в его голубых глазах я вижу то, что не нужно переводить на слова.
«Мы справились. Дальше - вместе».
Я отвожу взгляд и через полчаса нам предстоит тереть кафель в умывальнике до зеркального блеска.
Но это потом.
А сейчас - я жива. Мы живы. И это главное.
___________________________________________
Мы вышли от Василюка, и ноги сами понесли нас в умывальник. Пал Палыч дал полчаса, а значит, через пятнадцать минут кто-нибудь из офицеров уже заглянет проверить.
В умывальнике пахло хлоркой и сырой плиткой. Я взяла тряпку и встала у дальней раковины, принялась тереть её так, будто от этого зависела моя жизнь. Глина, мыло, ржавые пятна — всё смешалось в одно мокрое месиво. Пальцы горели, но я не останавливалась. Мысли в голове всё ещё крутились, как заведённые: стекло, ботинок, кровь на щеке, а теперь ещё и этот буфет.
— И это вы называете отмазались? — спросил Саша. Он стоял у соседней раковины и тёр её с каким-то остервенением, даже не поднимая головы. Голос у него был глухой, злой.
— Да нормально Макаров с буфетом придумал. — сказал Андрей. Он ползал по кафельному полу, надраивая его до блеска, и выглядел при этом как нашкодивший щенок.
Я молчала. Просто тёрла свою раковину, чувствуя, как Сашин взгляд иногда скользит по мне. И этот взгляд был тяжелее любого наряда вне очереди.
— А если он пойдёт в буфет и проверит? — спросил Синицын, скребя щёткой очередное пятно. Голос у него был неуверенный, испуганный.
Максим обернулся, оторвавшись от зеркала. В этом движении было что-то хозяйское, спокойное. Он усмехнулся - беззлобно, но твёрдо.
— Да пожалуйста. Там народ табуном ходит, пойди кого упомни. Отличное алиби.
— Алиби. — повторил Саша, и в его голосе прорезалась горечь. Он бросил тряпку в раковину и повернулся к Максиму. — Теперь из-за этого алиби почти весь день шуршать.
— А ты что, предпочитаешь стекло здесь огрести, что ли? — поднял голову Сухомлин. Он сидел на корточках у ножки, на которой держалась раковина.
Я сжала тряпку сильнее. Вода текла по пальцам ледяная, а внутри всё кипело. Я чувствовала, как напряжение висит в воздухе, как капли этой самой хлорки. И я оказалась прямо в центре. Как всегда.
— Пацаны. — сказала я тихо, но так, чтобы все услышали. — Ну хорош, а. Наказали - отбываем. А кто виноват - сами знаете. — я покосилась на Сухомлина, и тот виновато втянул голову в плечи.
Саша посмотрел на меня. В его глазах всё ещё горело что-то тёмное, но когда он встретился со мной взглядом, пламя чуть притухло. Он молча взял тряпку и вернулся к своей раковине. Максим же просто кивнул  и снова принялся за своё.
Мы работали молча. Только вода шумела, и тряпки шуршали по кафелю.
Я терла, и думала: как же тяжело быть между ними. И как же хорошо, что они - рядом. Даже когда вокруг стекло, кровь и выговоры...
___________________________________________
...Стёпа открыл рот первым - и я сразу поняла, что зря.
— Товарищ майор, Макаров не виноват.
— А кто виноват? — Василюк прищурился. — Я спрашиваю: кто разбил окно?
— Всё началось с того, что у меня пятка зачесалась. — выдал Стёпа.
Василюк чуть не поперхнулся чаем. Я видела, как дёрнулась его рука с кружкой.
— Что у тебя зачесалось?
— Пятка. — ответил Печка честно, как на духу. — На ноге.
— Где находится пятка, я знаю, Перепечко. — офицер-воспитатель поставил кружку на стол. — И ты, значит, решил эту пятку почесать о стекло?
— Никак нет. — Стёпа побледнел. — Я просто снял ботинок, чтобы почесать, а потом...
— Что потом? — майор подался вперёд. — Чего замолчал? Ну рассказывай.
— Потом мы стали этим ботинком... играть. — выдавил Андрей Леваков.
— Как играть?
— В шутку. — сказал Саша. Голос хриплый, будто он через силу выдавливал слова. — Мы его бросали друг в друга, а потом бросили и попали в окно.
— Кто бросил? — Василюк обвёл нас глазами. — Я спрашиваю: кто бросил?
— Это я, товарищ майор. — сказал Сухомлин, и я увидела, как побелели его костяшки на пальцах.
— Значит, окно разбил Сухомлин?
— Товарищ майор, он не причём. — вскинулся Синицын. — Это я не поймал. Он мне бросал, а я не поймал. Поэтому разбилось.
— Да там бы никто не поймал. — сказал Сухой глухо. — Я очень сильно бросил.
— Значит так, последний раз спрашиваю: кто разбил окно? — голос Василюка стал металлическим.
— Товарищ майор, это я первый начал бросать ботинок. — сказал Трофимов.
— Да ты бы не начал, если бы у меня нога не зачесалась. — возразил Перепечко.
— Отставить! — рявкнул Василюк, и в кабинете стало тихо.
Я смотрела на них на всех. На Стёпу - честного до глупости, на Сухомлина - бледного, на Сашу ; сжавшего кулаки. Они друг друга выгораживали, как в том старом фильме про мушкетёров. И я вдруг почувствовала, как внутри что-то щёлкает.
Моё детство. Двор. Я маленькая, лет пять, стою у подъезда и смотрю, как дядьки из соседнего дома выносят старые рамы. И как одна из них падает. Стекло разлетается - звонко, красиво, солнечными осколками во все стороны. И мне тогда показалось, что этот звук - самый прекрасный на свете.
А потом папа пришёл с работы, узнал, что это я наступила на ту раму нарочно, чтобы услышать, как звенит. Он меня тогда отругал. Сказал: «Стекло бить - не игрушки». Но я запомнила.
Звук, когда оно рассыпается, похож на смех. На колокольчик. На что-то такое, от чего внутри становится легко, даже если вокруг всё плохо.
— Товарищ майор.
Василюк поднял бровь.
— Слушаю, Пылеева.
— Это я разбила окно.
— Ты? — он даже не удивился. Спросил так спокойно, будто я сказала, что не доела кашу в столовой.
— Так точно. — я выпрямила спину. — Я с детства люблю стеклянное бить. Мне нравится, как оно звенит, когда разбивается. Я специально ботинок взяла и бросила.
Тишина. Максим рядом со мной замер. Саша - тоже. Я чувствовала их взгляды, но не поворачивалась.
Василюк посмотрел на меня долго. Очень долго.
— Пылеева.
— Я, товарищ майор.
— Ты мне сейчас серьёзно говоришь, что ты разбила окно?
— Так точно. — голос не дрогнул. Ни капли.
— Потому что тебе нравится звук разбитого стекла?
— Так точно.
Он вздохнул. Так тяжело, по-отечески, будто я была его дочерью, которая только что сказала какую-то несусветную глупость.
— Пылеева, дочь начальника милиции, которая с детства любит бить стёкла. — он покачал головой. — Ты сама-то слышишь, что говоришь?
— Слышу, товарищ майор.
— И ты хочешь, чтобы я в это поверил?
Я промолчала. Потому что он был прав. Это звучало глупо. Даже для меня.
— Я тебе скажу, Пылеева, кто разбил окно. — Василюк поднялся из-за стола и обошёл его, остановившись напротив нас. — Его разбил суворовец, который сначала испугался, а теперь его выгораживают остальные. Включая тебя. — он посмотрел мне прямо в глаза. — И это, знаешь ли, не красит ни тебя, ни ваше отделение.
— Товарищ майор...
— Вольно, Пылеева. — он поднял руку. — Подвиг самопожертвования оставь для поля боя. А здесь разберёмся без клоунады.
Я опустила глаза. В груди горело. Не от обиды - от бессилия.
— Значит так, суворовцы. — Василюк вернулся за стол. — Ноги чешутся, ботиками играют, стёкла бьют. Будем чесать, только подальше от бьющихся предметов.
— Так точно. — ответили мы хором. Мои губы почти не шевелились.
— Кругом! Шагом марш!
Мы повернулись и пошли к выходу. Я - первая, потому что стояла ближе всех к двери. На пороге задержалась на секунду. Обернулась.
Василюк смотрел на меня. Не зло. Так - будто разгадывал загадку.
— Пылеева.
— Я, товарищ майор.
— В следующий раз, когда захочешь разбить стекло ради звука. — он чуть усмехнулся. — Иди в тир. Там и громче, и законнее.
Я кивнула и вышла.
В коридоре меня догнал Саша. Схватил за локоть, развернул к себе.
— Оль, ты что, с ума сошла?
— Чë ты кипятишься? — выдернула руку. — Всё нормально.
— Она хотела на себя взять. — сказал Максим спокойно, подходя ближе. — Это в её стиле. Дурацком, но стиле.
— Сам ты дура. — огрызнулась я. Но без злости. Потому что он был прав.
___________________________________________
— ... Раз, раз, раз-два-три! — чеканил Василюк. — Носок тянем! Держим шеренгу!
Я чувствовала, как Максим справа от меня движется в унисон. Его локоть - в миллиметре от моего, его дыхание - в такт моему. Мы шли как один организм, и это было странное, почти запретное чувство единства. Не того, о котором пишут в романах. Другого. Боевого.
— Ноги не жалеем! — орал майор, и его голос разлетался по плацу гулким эхом. — Не стеклянные, они не разобьются! А
Позади кто-то хмыкнул. Я узнала Илью. Дурак. У него всегда всё через край - и веселье, и паника. Но сейчас даже эта дурацкая усмешка не выбила меня из ритма. Ноги сами несли тело вперёд, надраенные берцы чеканили асфальт, как пулемётные очереди.
— Перепечко, чеши ноги, не стесняйся! — рявкнул Василюк с усмешкой.
Я краем глаза увидела, как Стёпа покраснел до корней волос. «Пятка». - пронеслось в голове, и я едва не рассмеялась. Прикусила губу изнутри - так, что стало больно. Смеяться на строевой нельзя. Смеяться - когда всё внутри дрожит от усталости и невысказанного - тоже нельзя.
— Песню запевай! — скомандовал майор, и сердце ухнуло вниз.
Горло пересохло. Но я вдохнула - глубже, чем надо — и открыла рот.
Сначала голоса звучали рвано, вразнобой. Кто-то начинал слишком громко, кто-то отставал. Я слышала хриплый надрыв Саши (он идёт справа, через одного от меня, но я чувствую его голос - низкий, злой, как у волчонка, которого взяли в стаю). Слышала чистый, мальчишеский тенор Перепечко, который фальшивил, но старался изо всех сил. Слышала уверенный баритон Максима - он всегда ведёт партию, потому что не умеет иначе.
А потом всё сложилось. Вдруг, как пазл, который долго подбирали, и вот он щёлкнул.
Мы запели. Негромко сначала, потому что боялись. А потом - громче, потому что поняли: страх - это не стыдно. Стыдно - не делать то, что должен...
___________________________________________