Часть 54."Трещина".
Я шла к Серёге Брежневу с тяжёлым сердцем. Город после обеда выглядел уныло - серые хрущёвки, облезлые скамейки, редкие прохожие. Я толкнула дверь его подъезда. Подъезд пах кошками и сыростью. Старая плитка под ногами, облупившаяся краска на батареях.
Поднялась на третий этаж. На площадке было тихо, только за стеной у соседей бубнил телевизор.
Я нажала на звонок. Ничего.
Ещё раз. Тишина.
Вспомнила, как в прошлый раз мы нашли Нелли Ивановну пьяную на лестнице, и внутри всё сжалось. «Неужели опять?» — подумала с тоской.
Я уже хотела стучать кулаком, когда за спиной скрипнула дверь.
— Девушка, вам кого? — спросила соседка - пожилая женщина в застиранном халате, смотревшая на меня с подозрением.
— Здравствуйте? — повернулась я. — А Брежневы дома?
— Брежневы? — она прищурилась, разглядывая мою форму. — А вы кто им будете?
— Подруга Серёжи. Оля.
— А, Оля... — лицо её чуть смягчилось. — Так Нелька на работе. В поликлинику устроилась, представьте. Уборщицей. А Серёжа в школе. Уроки у них там.
— То есть... — я не поверила своим ушам. — А чё... Она пить бросила?
Соседка вздохнула и перекрестилась на лампочку под потолком.
— Слава богу, уже неделю как. — она понизила голос. — Ты, видать, припугнула её тогда как следует. Или… не знаю. Может, совесть проснулась. Ходит трезвая, на работу устроилась. Дай Бог ей здоровья.
Я выдохнула. Гора с плеч. Хоть один человек, которому я смогла помочь по-настоящему.
— Спасибо. — кивнула я соседке. — Я тогда пойду.
Я вышла из подъезда и почти бегом направилась к своему дому. Настроение поднялось: я сделала доброе дело, Нелли Ивановна приходит в себя, Серёга не ворует. Всё идёт к лучшему.
___________________________________________
Я зашла в свой подъезд - чистый, светлый. Стало даже как-то стыдно за свои жалобы на суворовскую жизнь. Тут я ошиблась.
Человек сидел прямо на полу, прислонившись спиной к нашей двери.
Витёк.
Я узнала его по рубашке и знакомым кедам. Он сидел, уронив голову на грудь, и от него разило перегаром.
— Витëк? — я подошла ближе и наклонилась. — Что с тобой?
Он поднял голову. Глаза у него были красные и мутные.
— Олька. — он пьяно улыбнулся. — А я тебя жду. Долго... жду.
— Витя, ты чë, кукухой поехал? Уже среди бела дня зенки залил. — сказала я жёстко. — Вставай давай.
Он с трудом поднялся, опираясь рукой о стену. Посмотрел на меня. На мою форму.
— Красивая ты. — сказал он. — В этой форме... красивая. Ну как там у тебя в училище? Не замучили?
— Нормально. — я скрестила руки на груди. — Ты мне лучше скажи: с какой стати ты сидишь у моей двери в таком виде?
— А с какой стати ты с этим... Трофимовым... — выговорить фамилию ему было трудно. — Ты чё с ним? Он тебе кто?
— А это не твоё дело. — отрезала я.
Он вдруг шагнул ко мне и схватил за плечи. Я напряглась, но не отступила. Отец учил меня не бояться.
— Оль. — прошептал он, глядя мне прямо в глаза. — Я люблю тебя. С детства. Всё это время, с самого... с пяти лет. Ты думаешь, я просто так рядом был? Я... я не знал, как сказать.
Я замерла. Внутри всё перевернулось, но не от счастья - от досады. «Только не сейчас, только не так».
Он наклонился и поцеловал меня. Пухлые губы, пьяные, настойчивые. Это было неправильно. Чужое тепло. Чужой запах.
Я резко отстранилась, вывернулась из его рук.
— Витя, ты пьяный. Сейчас ты мне что угодно можешь наговорить, но потом ты пожалеешь о сказанном. — мой голос стал холодным, как сталь. — Так что вали домой и проспись.
— Олька... — он смотрел на меня с болью.
— Чë, совсем мозги пропил? Я сказала - вали домой и проспись.
— Дура ты, Пылеева. — выдохнул он и, пошатываясь, побрёл к лестнице. — Совсем дура.
Я смотрела ему вслед, пока его шаги не затихли внизу.
— Сам дурак. — сказала я в пустоту.
Потом открыла дверь ключом и зашла в квартиру.
___________________________________________
В кухне горел свет. Мама сидела за столом в своём домашнем халате, перед ней стыла кружка чая. От плиты тянуло супом.
— Оля. — она повернулась ко мне. — Девочка моя, проходи. Садись.
Я опустилась на стул, положила фуражку на подоконник. Мама внимательно посмотрела на меня.
— Оль, я слышала, ты на лестнице с кем-то ругалась. С кем это?
Я отвела взгляд. Соврать или сказать правду? Сказать правду - значит, признать, что у меня есть знакомые пьяницы, с которыми я целуюсь на лестничной клетке.
— Да так. — я пожала плечами. — Парень один познакомиться хотел. Номер просил.
— Неприятности? — насторожилась мама.
— Нет. — соврала я. — Просто... ерунда. Он ушёл.
Мама погладила меня по руке. Её руки, такие тёплые, медсестринские, всегда пахли мылом и покоем. Я вдруг почувствовала дикую усталость.
— Чай будешь? — спросила она.
— Буду. — кивнула я.
Она налила мне чаю в кружку с выщербленной эмалью. Я отхлебнула - горячо.
— Оль. — мама села напротив. — Как там твоë... суворовское? Ничего?
— Нормально. — я сделала глоток. — Тренировки, уроки. Уставала сначала, а теперь привыкла.
— А личное? — мама смотрела с лёгкой улыбкой.
Я чуть не поперхнулась.
— Мам.
— Что «мам»? Я не слепая. Ты светишься иногда, когда о ком-то думаешь.
— А, кстати Саша передаёт привет. — буркнула я в кружку.
— Ах, Саша. — мама понимающе кивнула. — Саша Трофимов. Который к тебе в реанимацию пробирался. Тот самый?
— Тот самый. — вздохнула я. — Всё нормально. Он хороший.
— Я рада, дочка.
Я допила чай, встала, поцеловала маму в щёку и ушла в свою комнату.
___________________________________________
Комната встретила меня тишиной. Шторы задёрнуты, на столе - стопка учебников. Я легла на кровать, уставившись в потолок.
Слова Вити звенели в ушах: «Я люблю тебя. С детства».
Я закрыла глаза. И вдруг увидела себя - маленькую, пять лет, в платье в горошек. Двор, песочница. Витя всегда был рядом. Он помогал мне снимать котёнка с дерева, куличи из песка со мной лепил. Ну короче говоря: возился со мной. А я смотрела на него и чувствовала, как сердце бьётся быстрее.
Да. Я была влюблена в него. В свои пять лет я всё решила просто: «Он хороший, он сильный, он меня защитит - и я буду за него замужем». Я никому не говорила, даже Лизке. Это было моим маленьким секретом.
А потом всё прошло. Незаметно. Как тает снег весной. Не потому, что он сделал что-то плохое. Просто я выросла.
А он, получается, нет.
Я открыла глаза и снова посмотрела в потолок. Мысль была тяжёлой: сказать Саше про Витькин поцелуй или нет?
Саша взбесится. Точно взбесится. Он ревнивый, он такой. Вспомнит, как ревновал к Вите на КПП и на дискотеке. Если сказать - он обидится на меня же. Или пойдёт разбираться с Витьком, а Витя и так сегодня на грани.
«Не скажу. — решила я твёрдо. — Не скажу, и всё. Это моя проблема, а не его».
В прихожей зазвонил телефон - старый, дисковый, с резким трезвоном.
Я встала и вышла в коридор. Сняла трубку.
— Слушаю?
— Оль. — голос Вити - хриплый, пьяный. — Оль, послушай... я тебя правда люблю. Ты мой воздух. А этот твой... Трофимов... он тебе не пара, ясно? Ты со мной должна быть...
— Витя. — мой голос заледенел. — Прекрати. Я люблю другого человека. Всё, что было в детстве - прошло. Ты мне как брат. И если ты ещё раз позвонишь пьяным - я сдам тебя в трезвяк, понял? Умойся, проспись. И не смей больше так делать.
— Оль...
— Спокойной ночи.
Я положила трубку. Рука дрожала.
___________________________________________
Ближе к вечеру в прихожей громыхнул замок. Я выглянула из комнаты.
Папа. Савелий Романович. В своей милицейской форме, уставший, с мрачным лицом. Он снял фуражку, повесил её на вешалку.
— Здравствуй, дочка. — сказал он, и голос прозвучал глухо.
— Здравствуй, пап. — ответила я.
Он посмотрел на меня изучающе.
— Как дела в училище?
— Хорошо.
— Молодец.
Он не пошёл на кухню. Не спросил, где мама. Просто прошёл мимо двери в спальню и закрыл за собой дверь.
Я замерла.
Они с мамой всегда разговаривали, когда он приходил. Всегда. Хотя бы «здравствуй» говорили. А тут - ничего.
Внутри поселилась тревога.
Я тихо прошла к двери их спальни, но прислушиваться не стала - не хватало ещё шпионить. Вернулась к себе, села на кровать и уставилась в стену.
Что-то случилось. Что-то серьёзное.
Когда папа вышел в коридор попить воды, я набралась смелости и спросила:
— Пап, у вас с мамой что-то случилось?
Он замер с кружкой в руках. Посмотрел на меня - тяжело, устало.
— Оля. — сказал он негромко. — Есть вещи, которые мы сами разберём. Не лезь.
Я кивнула. Он ушёл в спальню.
Я осталась сидеть в своей комнате, чувствуя, как между стен дома, который всегда был моей крепостью, медленно и беззвучно проползает трещина.
___________________________________________
Я вышла из умывальника. Щёки горели, хвост растрепался - пришлось остановиться у окна в конце коридора, чтобы поправить волосы на скорую руку.
Коридор был пуст и тих. Только где-то далеко хлопала дверь, да за окном шумели тополя.
И тут я услышала голоса. Их я узнала мгновенно. Один - низкий, уверенный, макаровский. Второй - резкий, напряжённый.
Максим и Саша.
Я замерла. Остановилась за углом, прижавшись спиной к стене. Совестно было подслушивать. Но ноги не слушались, а сердце вдруг забилось где-то в горле.
— Трофим, ты меня сюда притащил, чтобы молчать? — спросил Максим. Спокойно так, но с той стальной ноткой, от которой у остальных поджилки тряслись. У меня - нет. Но слушать стало не легче.
— Мне нужно кое-что понять. — ответил Саша. Голос у него был глухой, словно он через силу выдавливал слова. — Ты дружишь с ней с детства. Ты знаешь всех её… этих.
— И кого именно?
— Витю Ковалёва.
Тишина. Я затаила дыхание.
— Что? Витю? — переспросил Максим.
— Кто он ей? — в голосе Саши вдруг прорезалось то, от чего у меня внутри всё перевернулось. Не злость даже. Боль. Обычная, человеческая, ревнивая боль. — Он на дискотеку пришёл. Вырядился, улыбается. Смотрит на неё так… будто она его. Будто у них что-то было.
— Ковалёв? — Максим усмехнулся - я это услышала. — Трофим, ты ревнуешь?
— Я не… — Саша запнулся. Потом выдохнул шумно, всеми лёгкими. — Да. Ревную. И что? Она моя. А он лезет.
— Она не вещь, между прочим. — осадил его Макс. И в голосе его вдруг прозвучало что-то отеческое, почти как у папы. — Ты запомни это сразу. Олька - она как огонь. Обожжёшься - мало не покажется.
— Я знаю.
— А раз знаешь - не дёргайся. Ковалёв - это из прошлого. Из детства. Она с ним в одной песочнице сидела, куличи лепила. — Максим помолчал. — Он, конечно, хороший парень. Но для неё он… как брат.
— А ты? — тихо спросил Саша. — Ты для неё кто?
— Я? — Максим усмехнулся снова, но на этот раз мягче. — Я тот, кто ей голову оторвёт, если она сделает глупость. И тому, кто её обидит - тоже.
Я прижала ладонь ко рту, чтобы не выдать себя вздохом.
— Так что. — продолжил Макаров. — Забудь про Витька. Там нет ничего. Никогда не было. Это ты ей нужен. — пауза. — Блин, какая чушь. Не говори ей, что я это сказал.
— Не скажу. — хрипло ответил Саша.
— И ещё. — голос Максима стал жёстче. — Если ты когда-нибудь сделаешь ей больно… я тебя достану из-под земли. Понял?
— Понял.
Я не стала ждать, что будет дальше. Отлепилась от стены и почти бегом, стараясь ступать бесшумно, понеслась в казарму.
___________________________________________
Я рухнула на свою койку, сняв китель. Сердце колотилось где-то в рёбрах, в голове мешались обрывки услышанного.
«Она моя».— сказал Саша. Не заорал, не ударил кулаком в стену. Сказал тихо, будто признался в чём-то очень личном.
Я лежала на спине, глядя в потолок. Медленно, с трудом выдохнула.
А потом вспомнила.
Витя. Его пьяные губы на моих. Чужое, неправильное прикосновение. Я не была в этом виновата - он сам, не спросив, не предупредив. А внутри всё равно противно. Будто обманула. Сашу.
«Не скажу. — повторила я себе в сотый раз. — Не скажу, и всё».
Но тяжесть осталась.
И ещё родители. Папин мрачный взгляд. Мамино молчание. Трещина, которая медленно расползалась по дому, как по льду.
Я сжала кулаки. Взяла с тумбочки книгу - какую-то старую, потрёпанную, Пушкина, кажется, открыла на середине и уткнулась в строчки, не видя ни слова. Буквы плыли.
Дверь казармы хлопнула. Я не подняла головы.
— О, наши пришли. — лениво протянул Сухомлин.
Шаги. Двое. Максим и Саша. Я узнала по походке. Макс ступал тяжело, уверенно. Саша - тише, но как-то пружинисто, как зверь перед прыжком.
— Ну чё, Печка, давай рассказывай. — сказал Сухомлин, стоя и стягивая рубашку.
— А чё рассказывать? — спросил Стёпа, возясь с галстуком.
— Ну как ты там в увале зажигал. — хмыкнул Илья.
— Ни чё я не зажигал. — буркнул Перепечко, стаскивая берцы. — Я в кино ходил.
— О, последние ряды, наверное, ходуном ходили. — раздался голос Саши.
Я краем глаза увидела, как он идёт к своей койке. Но не ложится на неё. Подходит ко мне.
Сердце пропустило удар.
Он сел на край моей койки, так близко, что я почувствовала тепло его плеча. Потом, не спрашивая, лёг рядом. На узкой койке, где двоим было тесно даже лёжа. Я почувствовала его дыхание на своей щеке.
— Что читаешь? — спросил тихо.
— Пушкина. — ответила я в книгу, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Врёшь.
Я покосилась на него. Саша улыбался - уголком губ, той самой своей улыбкой. Глаза серьёзные. Он взял книгу из моих рук, закрыл и положил на тумбочку.
— Не читай. — сказал он одними губами, чтобы никто больше не слышал. — Посиди со мной.
В казарме тем временем продолжался обычный вечер.
— Ну давай рассказывай. — не унимался Трофимов, поворачивая голову к Перепечко. — Как она?
— Кто? — Стёпа покраснел до ушей.
Сухомлин заржал.
— Ну ты что, не видишь? — спросил он. — Она явно не пришла.
— Да ладно тебе. — протянул Саша с моей койки. Он лежал так близко, что я чувствовала запах его одеколона и ещё чего-то своего, Сашиного, от чего кружилась голова. — Она знаешь как на нём висла? — он посмотрел на Перепечко. — Стёп, ты что, влюбился, что ли?
— Ничего я не влюбился. — буркнул Стёпа, стягивая китель. — Я вообще влюбляться не собираюсь.
Сухомлин усмехнулся, переглянувшись с Синицыным.
— Слыхали? — спросил он. — Печка, это интересно: почему?
— Покачану. — ответил Стёпа и, резко развернувшись, плюхнулся на свою койку. Натянул одеяло на голову и заснул.
В казарме повисла тишина, нарушаемая только дыханием и редкими шагами дежурного по коридору.
А я лежала, прижавшись плечом к Сашиному плечу, и думала о том, как странно устроена жизнь. Сегодня меня целовали двое. Один - пьяный, отчаянный и чужой. Второй - вот этот, который лежит рядом, дышит в мои волосы и сжимает мою ладонь под одеялом так, будто боится, что я растворюсь.
— Оль. — прошептал он так тихо, что услышала только я.
— М?
— Ничего. — выдохнул он. — Просто… ты здесь.
Я закрыла глаза.
И даже тяжесть на сердце - про Витькин поцелуй, про маму с папой - стала чуть легче.
Потому что здесь, в этой душной казарме, на жёсткой койке, под запах мастики и хлорки, я была не одна.
___________________________________________
Мы стоим перед кабинетом литературы всей гурьбой. Стена холодная, но к ней привыкли. Сухомлин мямлит что-то про шоу, Стёпа переспрашивает, Илья почти раскрывает карты про «подмасливание». Обычная наша предуроковская возня.
Я стою чуть в стороне, скрестив руки на груди, и наблюдаю. За спиной чувствую тяжесть - Максим. Он всегда так встаёт, когда многолюдно. Будто прикрывает меня собой. Глупо, но я привыкла.
Саша - у самой двери. Облокотился о косяк, руки в карманах, вид рассеянный. Но я знаю: он слушает. И ещё - он ищет меня взглядом. Я не отвожу глаз специально. Пусть ищет.
— Ну чё, пацаны, к шоу готовы? — спрашивает Сухомлин, и в его голосе столько предвкушения, будто он цирк привёз.
— К какому шоу? — уточняет Стёпа. Спрашивает серьёзно, и это смешно. Печка у нас такой - шутки не понимает, пока не объяснят на пальцах.
— Укрощение дикого Льва Михайловича. — объявляет Илья и сам же первым смеётся. — Субонервных просьба удалиться с урока.
Хмыкаю в кулак. Лев Михайлович - мужик жёсткий, но справедливый. Не знаю, что там Сухомлин задумал, но выглядит он слишком довольным.
Саша отлипает от косяка и делает шаг в мою сторону. Но Максим оказывается быстрее - легонько, незаметно для остальных, касается моего локтя.
— Не стой у прохода. — говорит тихо, будто поправляет форму. А сам смотрит на Сашу.
Трофимов замирает на полсекунды, потом кривит губы в усмешке и отходит к окну. Делает вид, что ему всё равно. Но я вижу, как сжались его кулаки в карманах.
— Ты чё приготовил какой-то супер доклад? — спрашивает Андрей, возвращая всех к разговору.
— Ну супер не супер. — тянет Сухой, — а оценка будет что надо.
— Слышь, запашний, давай колись, что ты там придумал? — теперь уже Максим поворачивается к Илье. Локоть мой отпустил, но встал так, что между мной и Сашей теперь его плечо.
Макс не запрещает. Он просто… обозначает границы. Воспитывает, как умеет. Будто говоря: «Трофимов, подойдёшь - когда я скажу».
Меня это одновременно бесит и успокаивает.
— Да это не я, это батя мой придумал. — признаётся Сухомлин. — И походу дело всё уже реализовал.
— В смысле? — Стёпа хлопает глазами.
— Ну, в общем, там подмаслил немного. — Илья уже едва сдерживает улыбку. — И Палочка взял.
— Нифига себе. — выдыхает Саша. Смотрит теперь на Сухого, но я всё равно чувствую этот взгляд краем глаза. Он скользнул по мне, задержался на плече Максима - и стал холоднее.
— Да ну, бред мне кажется. — скептически тянет Леваков. — Мне кажется, Палочка не такой.
— Ой, да все они такие, вот увидишь. — отмахивается Сухой. — В общем, батя сказал: можешь руку тянуть - и всё будет чики-пуки. — вздыхает, поправляет ремень. — Может, я сегодня все палочки закрою.
— Ну-ну. — усмехается детдомовец.
Я перевожу взгляд на Сашу. Он прислонился к подоконнику, ветер из приоткрытой форточки треплет его короткие волосы. И он смотрит не на Сухомлина, не на Максима. Он смотрит на меня.
И я первая отвожу глаза.
Рука Максима снова касается моей спины - легонько, почти невесомо. Успокаивает.
А я думаю: как же с вами обоими тяжело. И как хорошо, что вы есть.
___________________________________________
Мы сидели на первой парте, как приклеенные. Я - слева, Максим - справа, и его локоть то и дело вторгался на мою территорию, пока он что-то сосредоточенно писал в тетради. Я же, наоборот, ручку давно бросила и смотрела на доску без всякого интереса. Позади нас, через парту, расположились Саша и Илья Сухомлин. Я кожей чувствовала Сашин взгляд на своём затылке - тяжёлый, горячий, от которого между лопаток бежали мурашки. И назло не оборачивалась.
У доски маялся Андрей Леваков.
— С особым драматизмом тема любви в творчестве Тютчева раскрывается в его стихах, посвящённых Денисьевой, — рассказывал он, и голос его слегка подрагивал.
— Так. — кивнул Лев Михайлович.
— Это такие стихи, как «О, как убийственно мы любим», «Я очи знал, - о, эти очи!» и «Последняя любовь»…
— Ну достаточно, достаточно. — Литвин взял ручку, и в его движении сквозила привычная усталость. — Спасибо, суворовец. Четвёрочка, крепкая четвёрочка. Садитесь.
Андрей вернулся на место, и я краем глаза увидела, как Илья резко вздёрнул руку - так нетерпеливо, будто боялся, что его не заметят.
— Ну что ж, с докладами закончили, — Лев Михайлович посмотрел на нас поверх очков. — Переходим к новой теме.
— Да, Лев Михайлович. — встрял Сухомлин, не опуская руки.
— Да?
— А можно ещё один доклад? Мне очень нужно закрыть оценки.
Литвин вздохнул, глянул на часы своей руке.
— Сухомлин, времени мало. Ну ладно, проходите.
Илья выскочил из-за парты - я даже почувствовала, как качнулась столешница - и бодро зашагал к доске. Саша сзади хмыкнул, и я мысленно закатила глаза: «Ну началось».
— О ком на сегодня? — Лев Михайлович откинулся на стуле.
— О Чехове. — бодро отрапортовал Илья.
— О Чехове? — Литвин приподнял бровь — такую густую, седую, что она почти сливалась с волосами. — Хорошо. Об Александре Павловиче? Об Антоне Павловиче? А может, о Михаиле Павловиче?
В классе засмеялись. Я тоже улыбнулась краешком губ, но тихо, чтобы не привлекать внимания. Скосила глаза на Максима - он даже бровью не повёл, продолжал что-то писать. Работает.
— Об Антоне Павловиче. — уточнил Сухомлин, чуть сбавив тон.
— А, ну хорошо. Давайте.
Илья кашлянул, поправил галстук - жест был такой взрослый, что я едва не фыркнула.
— В тысяча восемьсот девяносто седьмом году у Чехова обостряется его давнейшая болезнь, и он оказывается…
— Простите, что перебиваю. — голос Литвина был мягким, но цепким. — Вы сказали «обостряется давнейшая болезнь». Какая болезнь?
— Ну… давнейшая. — чуть растерялся Сухой. — По-моему… по-моему, туберкулёз.
— По-моему или туберкулёз? — уточнил Лев Михайлович, и в классе повисла та тишина, которая бывает только перед чем-то неловким.
— Туберкулёз. — твёрже ответил Илья.
— Туберкулёз. — Литвин кивнул, и в этом кивке читалось: «Ладно, принимаю». — Продолжайте.
Я украдкой бросила взгляд назад через плечо. Саша сидел, откинувшись на стуле, руки скрещены на груди, лицо спокойное, но глаза смеются. Он поймал мой взгляд и чуть приподнял бровь - мол, «ну и цирк». Я отвернулась, чувствуя, как теплеют щёки.
— И он оказывается на юге Франции. — продолжал Илья, набрав воздуха. — Там он становится свидетелем знаменитого дела Дрейфуса и занимает позицию… имени Заля.
— Простите. — Литвин снова поднял руку. — Сказали «знаменитое дело». Чем оно знаменито?
Сухой замялся. Открыл рот, закрыл. Я почти физически ощутила его панику.
— Ну… это… — начал он.
— Ладно. — Лев Михайлович махнул рукой, и в этом жесте было больше милосердия, чем в любой похвале. — Бог с ним, с делом. Скажите лучше: вы не могли бы назвать несколько крупных пьес Антона Павловича, которые вы знаете? Давайте их назовём и посчитаем.
— «Чайка». — выпалил Илья с облегчением.
— «Чайка» - раз, — Литвин загнул палец.
— «Дядь Ваня».
— «Дядя Ваня» - два. — Ещё палец. — Давайте договоримся: сколько назовёте, такую оценку и поставлю.
— Давайте! — оживился Сухомлин. — И эта… «Бесприданница».
В классе повисла пауза. Я замерла. Кажется, даже Максим перестал писать.
— Как? — переспросил Лев Михайлович, и в его голосе зазвучал металл.
— «Бесприданница». — повторил Илья, и в его интонации вдруг прорезалась неуверенность.
Литвин медленно снял очки, протёр их, надел обратно. Весь класс затаил дыхание.
— Эту пьесу написал Александр Николаевич Островский. — сказал он раздельно, как для первоклассников. — А может, он списал у Чехова?
Сзади кто-то хрюкнул. Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Рядом Максим выдохнул сквозь зубы - его личный знак «какие же вы, к чёрту, тупые».
— Что ж, суворовец, садитесь. — Лев Михайлович взял журнал. — Вы улучшили свою оценку… два раза. Теперь у вас двойка.
Он показал два пальца, и Илья, поникший, побрёл на место. Проходя мимо нашей парты, он поймал мой взгляд и виновато пожал плечами. Я ответила лёгкой улыбкой - «бывает».
— Всё, урок окончен. — объявил Литвин, и класс вздохнул с облегчением...
___________________________________________