Строгий режим для сердца//Кадетство//

Дискотека гудела. Красные, синие, жёлтые огни вспыхивали в такт музыке, вырывая из темноты то чьё-то смеющееся лицо, то мелькнувшую прядь волос, то край формы - нашей суворовской. Пусть видят. Мы - суворовцы. Мы - другие.
Песня «Ранеток» гремела из колонок, и я невольно улыбнулась знакомым словам: «Просто мы такие детки, мы „Ранетки“». Иронично. Мы не «Ранетки». Мы курсанты, будущие офицеры. Но в этот вечер, среди мигающих огней и танцующей толпы, я чувствовала себя почти обычной девчонкой.
Почти.
Я стояла, опершись о колонну, скрестив руки на груди. Волосы, каштановые, давно отросшие, были стянуты в низкий хвост - строгий, по уставу, но не такой жёсткий, как обычно. Форма сидела на мне ладно, и я знала, что выгляжу… хорошо. Несколько раз ловила на себе взгляды. Отводила их. Я здесь не для этого.
Взгляд скользнул по залу.
Вон Максим у стены с кем-то разговаривает, кивает, улыбается своей фирменной «макаровской» улыбкой - немного свысока, но обаятельно. Сухомлин с Синицыным уже на танцполе. У них всё хорошо. И слава богу.
А потом я увидела Сашу.
Он стоял у противоположной колонны, расстегнув верхнюю пуговицу кителя, и выглядел так, будто ему здесь скучно. Но я знала - он ищет меня взглядом. Каждые несколько секунд его глаза шарили по залу, останавливались на мне - и тут же отводились. Делал вид, что не смотрит.
И тут к нему подошла девушка.
Короткая стрижка, дерзкая улыбка, вся такая лёгкая, быстрая. Я видела, как она что-то сказала ему, как Саша наклонил голову, будто не расслышал. Она повторила. Он усмехнулся - не тем смехом, каким смеётся со мной, а другим, отстранённым, вежливым. Ответил что-то - коротко. Девушка пожала плечами, махнула рукой - мол, ну и ладно - и упорхнула обратно в толпу.
Я выдохнула. Сама не заметила, что не дышала.
Взгляд переметнулся дальше. Стёпа Перепечко стоял у другой колонны и выглядел так, будто его сюда привели силой. Но тут к нему подошла девушка - невысокая, с тёмными кудрями, улыбчивая. Сказала что-то. Стёпа покраснел - я это даже издалека заметила. Потом заулыбался. И они пошли танцевать.
«Ничего себе. — подумала я. — Печка танцует. Мир не перевернулся бы, если бы я это увидела?»
Музыка сменилась на что-то более медленное, но толпа не расходилась. Я смотрела, как кружатся пары, как смеются люди, как электрический свет режет глаза. И думала о том, как странно: мы здесь, обычные подростки, а завтра снова казарма, построения, беготня по плацу и приказы. А сегодня - можно просто дышать.
— Здорово. — раздалось рядом.
Я повернула голову.
Парень. Карие глаза. Улыбка - знакомая до боли. И я замерла, узнавая эти черты, этот разворот головы, этот взгляд.
— Витëк? — выдохнула я.
— Олька. — он шагнул ближе и протянул руку.
Мы ударили ладонями в коротком, крепком рукопожатии - по-свойски, как в детстве. И я вдруг почувствовала, как отлегло от сердца. Свой человек. Из прошлой жизни, где не было парадов, нарядов и офицерских званий.
— Ты как здесь? — я не удержалась от улыбки. — Плясать захотелось?
— Тебя хотел увидеть, а то в своём суворовском зарылась и не вылезаешь. — он усмехнулся. Вид у него был расслабленный, но в глазах - что-то тёплое, внимательное. — Как дела-то?
— Нормально. — я пожала плечами. —  Уже привыкла. А ты?
— Да тоже нормально. — он засунул руки в карманы джинсов. — Только без тебя скучно. Вообще. По школе, по двору… пусто как-то.
Я отвела взгляд. Стало вдруг тепло и немного неловко - не от его слов, нет, а от того, что они звучали так… по-настоящему. И тут заметила я его замешательство. Витя смотрел на меня, чуть наклонив голову, и его пухлые губы приоткрылись, будто он собирался сказать что-то важное.
— Слушай, Оль...
Но не успел.
— Оль. — голос Саши раздался за спиной, как выстрел в тишине. Я вздрогнула.
Он подошёл, встал рядом - так близко, что его плечо коснулось моего руки. На нём была та же суворовская форма, что и на мне, и в этом было что-то… демонстративное. Он смотрел на Витю. Тот смотрел на него.
— Саш, помнишь, это... — сказала я нейтрально, стараясь не дать голосу дрогнуть.
— Я знаю, кто это. — сухо перебил Саша и взял меня за локоть. — Идём. Поговорить надо.
— Мы разговариваем. — попробовала сопротивляться я, но тон его не оставлял выбора.
— Извини. — кивнул Саша Вите - так, будто извинялся за неизбежное. — Мы быстро.
И повёл меня.
Я не обернулась. Не хотела, чтобы Витя видел моё лицо в этот момент - растерянное, злое и почему-то счастливое одновременно. Потому что Сашины пальцы сжимали мой локоть так, будто он боялся, что я исчезну.
Умывальник. Знакомый кафель, запах хлорки, тусклый свет. Мы зашли, дверь щёлкнула.
Я открыла рот, чтобы сказать что-то резкое - про то, что он не имеет права выдёргивать меня так, при людях, про Витю, про всё. Но не успела.
Саша развернул меня к себе, прижал к стене - осторожно, но так, что я почувствовала холод кафеля сквозь сукно кителя. И поцеловал.
Не спрашивая. Не сомневаясь. Жестко и нежно одновременно. Я вцепилась пальцами в его рукава, потому что ноги вдруг перестали меня слушаться, и единственное, что держало меня на плаву, был он.
Когда он отстранился - совсем чуть-чуть, чтобы видеть мои глаза - дыхание у него сбилось. Как и у меня.
— Саша. — прошептала я, и голос сел. — Ты… зачем?
— Надо было. — сказал он хрипло, лбом касаясь моего лба. — Ты на него… так смотрела. А я…
— Он друг детства. — напомнила я. — Я ж тебе говорила.
— Знаю. — выдохнул он. — Но всё равно.
Я хотела рассердиться. Но вместо этого вдруг рассмеялась - тихо, с облегчением, от того, как глупо и правильно всё это было.
— Сань. — сказала я, коснувшись его щеки ладонью. — А я с Максимом помирилась.
Он напрягся. Я почувствовала, как его руки, лежащие на моей талии, сжались сильнее.
— И что?
— И он разрешил нам встречаться.
Молчание. Секунда. Две. Потом Саша выдохнул - долго, шумно, будто его разжали.
— То есть. — медленно сказал он, не отстраняясь. — У  Макара есть право… разрешать?
— У Макара есть право быть моим крестовым братом. — сказала я серьёзно. — И если он скажет своё слово, я хотя бы выслушаю. А ты… просто прими это. Ладно?
Саша смотрел в мои глаза. Сначала хмуро. Потож чуть усмехнулся уголком губ - той самой своей усмешкой, от которой у меня сердце пропускает удар.
— Ладно. — сказал он. — Но если он опять попробует запретить…
— А то что? Драться полезешь? — спросила я.
— Ну может быть. — абсолютно серьёзно ответил он.
Я закатила глаза - но улыбнулась. Он наклонился и поцеловал меня снова - мягче, дольше.
А где-то в зале продолжала играть музыка. И кто-то танцевал. А я стояла в умывальнике, прижатая к холодному кафелю, и чувствовала себя самой живой на свете.
И даже не заметила, что хвост растрепался.
___________________________________________
Я смотрела в окно, пока Синицын что-то рассказывал про Толстого и Пушкина. Скучно было до зевоты. В руке вертелась ручка - синяя, стержень почти новый, можно было бы что-нибудь нарисовать.
Я опустила взгляд на поля в тетради и начала выводить что-то замысловатое. Цветок. Потом ещё один. Потом завитушку.
— Кроме того, установлено, что по материнской линии Толстой был близким родственником Александра Сергеевича Пушкина. — вещал Илья. — Их общий предок - соратник Петра Первого боярин Головин. Он был одновременно прапрадедом Пушкина и в то же время прапрадедом матери Льва Толстого.
Я перестала слушать. Вместо цветка начала рисовать что-то вроде корабля. Корабль получался кривой, но это меня не останавливало.
Потом я посмотрела на свою левую руку - на тыльную сторону ладони, где кожа была светлой, почти прозрачной, и подумала: «А что, если нарисовать там что-нибудь?» Ручка уже сама потянулась к коже. Я начала выводить маленькую звёздочку...
— Пылеева. — раздалось сбоку.
Я даже не успела коснуться рукой - Максим резко, одним движением, ударил меня по запястью. Ручка вылетела из пальцев и покатилась по парте.
— Ты чë, оборзел? — возмутилась я.
— Не смей. — тихо, но жёстко сказал он, глядя прямо перед собой на преподавателя. — Будешь потом оттирать неделю. Весь рукав перепачкаешь.
— Макс, ну что ты... — начала я, но он перебил:
— Я сказал не рисуй на руке. Оль, ты не в детском саду.
Я закатила глаза, но ручку подобрала и послушно спрятала в карман. Максим сидел за первой партой, рядом со мной, и даже не повернул головы. Но я знала - он контролирует. Всегда контролирует.
— Трофим. — послышался голос Сухомлина через парту сзади.
Я невольно насторожила уши. Сзади, через парту, сидел Саша с Сухим. Я чувствовала его взгляд на своём затылке - горячий, тяжёлый. И не оборачивалась специально.
— Чего? — отозвался Трофимов.
— Зацени. — сказал Сухомлин.
— Чего это он там конспектирует?
— Не. — Сухой усмехнулся. — Рисует.
— Рисует?
Я прикусила губу. Они про Стёпу. Про его тетрадь, где он рисовал сердца со стрелой и писал имя Вероники. Я это ещё в начале урока заметила и едва не фыркнула - такой милый, наивный Печка.
И тут они засмеялись. Громко, во весь голос, не стесняясь урока.
— Суворовец Трофимов, встать. — сказал Литвин.
— Я. — поднялся вместо него Илья.
— Дискотека кончилась в субботу, а вы до сих пор танцуете. — сказал Литвин, и все засмеялись. Я тоже улыбнулась - краем рта, осторожно, чтобы не привлекать внимания. — Замечание касается всех. — продолжил он. — Для кого ваш товарищ читает доклад, для меня что ли? Я это всё знаю. Садитесь. Сухомлин сел тут же шепнул Саше:
— Странно, всё знает. Нафига тогда спрашивает?
Я чуть заметно покачала головой. Сухой - тот ещё хитрец.
— В девятнадцать лет Толстой начал вести дневник, который продолжил до конца своих дней. — продолжил Синица.
— Молодец. — кивнул преподаватель.
— В полном собрании сочинений дневник Толстого занимает тринадцать томов. — сказал Илья.
— Нифига себе, дневничок. — шепнул Сухомлин. — В таких небось заколебались расписываться.
Саша усмехнулся - я услышала этот сухой, тихий смех. И почувствовала, как сердце ёкнуло.
Потом они переключились на Стёпу. Я слышала каждое слово - и делала вид, что смотрю в окно.
— Слушай, Печка, чё ты там калякаешь? — спросил Трофимов. — Ну ты хотя бы стихотворение уже написал бы.
— Слышь, Трофим, отвянь а. — буркнул Стёпа.
— Слушай, я тебе могу уже рифму подкинуть.— не унимался Саша. — Вероника - земляника.
Я замерла.
— Не-не. — подхватил Илья Сухомлин. — А ещё вот: черника, клубника. В общем, там любое варенье подходит.
— Кстати, а просто хорошая плодово-ягодная поэма. — заключил Трофимов, и они с Ильёй засмеялись.
А я сидела и думала: «Господи, какие они дурацкие. И почему мне это нравится?»
Но потом смех стих. И я услышала другое.
— Слушай, Трофим. — снова зашептал Сухомлин, но уже тише, почти неразборчиво. — А ты видел, как Пылеева сегодня на линейке стояла? Форма на ней как влитая. А волосы... я не знаю, прям...
Я замерла. Ручка в пальцах перестала существовать. Я смотрела прямо перед собой, на доску. Дышать старалась ровно.
— Видел. — ответил Саша. Голос его изменился - стал ниже, серьëзнне. — Она вообще... ну, красивая. Я ещё в первый день заметил.
— А глаза? — продолжал Сухомлин. — Серые такие. Как у кошки.
— У кошки. — повторил Трофимов задумчиво. — Да не, не как у кошки. У неё как... как у отца, наверное. Начальник милиции. Взгляд тяжёлый, когда злится. А когда смеётся... — он запнулся.
— Что когда смеётся? — спросил Сухой.
— Ничего. — резко оборвал Саша. — Заткнись. Услышит ещё.
— Да она на первой парте, не услышит. — Сухомлин усмехнулся. — Хотя ты прав, Макар там. Он при ней. Он её как танк охраняет.
— Не твоё дело. — отрезал Саша. — Не твоё.
Я сидела, вцепившись пальцами в край парты. Максим что-то писал в тетради и не оборачивался. А я смотрела на свою тетрадь и думала: «Если бы ты знал, что они сейчас говорят. Если бы знал...»
Потом преподаватель продолжил спрашивать, и разговор затих. Но я ещё долго чувствовала на себе Сашин взгляд - тот самый, горячий. И не оборачивалась.
Но под конец урока, когда я зачем-то потянулась за ручкой, упавшей на пол, то нагнулась и краем глаза увидела, как что-то белое скользнуло по парте в мою сторону.
Записка.
Я подождала секунду, развернула её под партой, пока Максим смотрел на доску.
Почерк Сашин - резкий, угловатый. Всего три строчки:
«Олька, ты сегодня особенно красивая. Волосы распусти - не бойся. И улыбнись, а то командиршу из себя строишь. Я тебя такую люблю. Трофимов».
Я сжала бумажку в кулаке. Сердце колотилось где-то в горле.
— Оль, ты чего? — спросил Максим, поворачивая голову. — Красная вся.
— Жарко. — ответила я, пряча записку в карман.
Он посмотрел на меня подозрительно, но спросить ничего не успел - прозвенел звонок.
Я выдохнула.
И едва заметно улыбнулась.
___________________________________________
У нас была физподготовка, и мы стояли на стадионе с офицером-воспитателем. На нас были майки и штаны. На улице - пасмурно, ветерок гулял по плацу, но бегать всё равно не хотелось. Хотелось спать.
Я стояла в строю, справа от Максима. Он - как всегда, подтянутый, сосредоточенный, но краем глаза я видела, что он поглядывает на турник, где мучился Стёпа. Я тоже смотрела туда, но без особого интереса. Ноги гудели после утренней пробежки.
На турнике подтягивался Перепечко.
— Семь. — считал Пал Палыч, проходя вдоль строя. — Восемь.
Но на восьмом Стёпа завис. Руки тряслись, лицо красное, а подбородок до перекладины так и не дотянулся.
— Ну, Перепечко, чего висим? — остановился у турника майор.
— Отдыхаю, товарищ майор. — ответил он с таким видом, будто это была гениальная стратегия.
— А. — протянул Василюк и посмотрел на нас. — Ну, пока суворовец Перепечко отдыхает, напоминаю всем: лучше подтянуться меньше, но равнее. Не надо мне здесь показывать упражнения «маятник». Отдохнул?
— Так точно.
— Вперёд.
Стёпа дёрнулся, но подбородок снова не дошёл. Он повис, раскачиваясь, как тряпичная кукла.
— Мда. — протянул майор. — Видимо, суворовец Перепечко переотдохнул.
В строю засмеялись. Я тоже улыбнулась - ну, Печка, ну чудак.
— Слезай. — велел Василюк. Стёпа спрыгнул, пряча глаза. — Суворовец Сухомлин.
— Я. — отозвался Илья.
— На перекладину.
— Есть.
Илья подошёл к турнику, запрыгнул и начал подтягиваться - легко, ритмично, как заведённый.
— Слышь, Трофим. — послышался голос Максима. Он стоял слева от меня и говорил тихо, но я слышала каждое слово. — Я чего-то не понял, а чё тебя информатик пол урока дрючил?
— Потом расскажу. — ответил Трофимов.
— А чё не щас?
— Я там такое видел…
— Где?
— В преподавательской.
Я невольно навострила уши. Сашин голос звучал не так, как обычно. Тише. Злее.
— Ну и чё ты там видел? — не отставал Максим.
— Ну короче, он к Этикетке приставал. — Трофимов запнулся. — А я вошёл.
— В смысле приставал? — Максим резко повернул голову к нему.
— Ну как, руками. — Саша говорил теперь едва слышно, но я кожей чувствовала каждое слово. — Возле шкафа её зажал.
— А она? — спросил Максим.
Саша молчал.
— Трофим, ну чё она?
— Ну чё, чё. — выдохнул он зло. — Наверное, по морде ему дала, если бы я не вошёл. — пауза. — Так этот урод мне ещё пару влепил.
У меня внутри всё похолодело. Полина Сергеевна. И этот… информатик? Я сжала кулаки, чувствуя, как кровь прилила к лицу.
— Суворовец Трофимов. — подошёл Василюк.
— Я. — Саша вышел из строя.
— Я вижу, языком вы работаете неплохо. — сказал офицер-воспитатель, и в голосе его прорезалась сталь. — Посмотрим, как у вас руками получается. На перекладину шагом марш!
— Что ж за день сегодня такой, а… — пробормотал Саша, когда шёл к перекладине.
Я смотрела ему вслед. Напряжённые плечи. Сжатые кулаки. Он злился. Не на майора. На того урода в преподавательской. И от этой злости, чужой, но такой понятной, у меня сжалось сердце.
Строй начал рассредоточиваться - кто-то делал разминку, кто-то просто стоял. А я… я устала стоять. В ногах гудело, в голове шумело. Я тихонько отошла в сторону и села прямо на траву у кромки стадиона. Трава была прохладная, чуть влажная после утренней росы.
Я потянулась, сорвала травинку и сунула её в рот. Стебель был горьковатый, пах землёй и свободой. Я жевала, глядя на то, как Саша подходит к турнику. Как прыгает, хватается за перекладину. Как начинает подтягиваться - резко, зло, будто хочет что-то доказать.
— Раз, два, три… — начал считать майор.
— Пылеева, блин.
Я вздрогнула. Рядом, надо мной, стоял Максим. Тень от него упала на меня, и стало вдруг холоднее.
— А ну встань. — сказал он тихо, но так, что я поняла: шутки кончились. — Не сиди на холодной траве.
— Макс, я устала. — попробовала отмазаться я. — Пять минут. — показала ладонь.
— Олька, я сказал - встань. — повторил он и наклонился, схватив меня за руку.
Сильно. Но не больно. Просто уверенно. Он поднял меня - одним движением, как пушинку. Я даже охнуть не успела, как уже стояла на ногах, лицом к нему.
— Ещё раз увижу, что ты жуёшь эту дрянь. — он вынул травинку, зажатую на моих губах, и выкинул еë. — Я тебе такое устрою, что забудешь, как сидеть вообще. Поняла?
Я расправила плечи. Вскинула подбородок.
— Поняла. — сказала ровно.
Но внутри всё клокотало: от злости, от обиды, от того, что он прав. И от того, что мне нравилось, что он меня поднял. Как в детстве.
— Пошли. — сказал он и отпустил мою руку.
Мы пошли. Не оглядываясь.
Краем глаза видела, как Саша подтягивается - уже на десятом, кажется. И смотрит на меня. Я не подняла голову. Нельзя.
Но травинку жевать больше не стала.
___________________________________________
Днём в казарме было непривычно тихо. У большинства - увальнительная, и они разбрелись кто куда: кто в город, кто к родным, кто просто гулять по территории, наслаждаясь редким чувством свободы.
Я сидела на своей койке, поджав под себя ногу. Форма сидела как влитая - китель расстёгнут, под ним белая рубашка. Волосы рассыпались по плечам каштановым водопадом, и я методично расчёсывала их, снимая усталость и напряжение последних дней.
— Спасибо. — сказал Стёпа, возвращая Илье дезодорант, и пошёл на свою койку.
— Незачто. — отозвался Синицын, стоя возле своей койки и поправляя галстук.
— Ммм, капец всем бабам. — протянул Максим, взял фуражку и вышел.
Я усмехнулась, провожая его взглядом. Вот уж кому увальнительная точно не помешает.
— Печку сегодня с клетки выпускают. — заметил Сухомлин, стоя рядом с Синицыным.
— Не, ему все бабы не нужны. — возразил Саша, сидя на тумбочке и наблюдая за мной. Я чувствовала его взгляд, но не поднимала головы, продолжая расчёсывать волосы. — Ему нужна конкретно Вероника.
— Чё за Вероника? — спросил Сухомлин.
— Ну та, с дискотеки. — пояснил Трофимов. — Дядя Стёпа её в оборот взял, телефончик выдоил.
— Ничего я не выдаивал. — обиделся Перепечко. — Она сама дала.
— Слыхал: она сама дала. — хмыкнул Саша. — У. — протянул он, — Быстро у вас отношения развиваются.
— Хорош, Трофим. — сказал Синицын с улыбкой.
— Слушай, чё вам надо? — спросил Печка.
— Да ничего им не надо. — ответил Илья. — Им самим делать нефига, они ж в увал не идут, вот у них и свербит.
— Да с нами ладно-то. — сказал Сухомлин, а Синица уже ушёл. — Мы за друга беспокоимся.
Я слушала их перепалку краем уха, завязывая волосы в низкий хвост. Строгий, по уставу. Пряди укладывались одна к одной - я привыкла делать это быстро и аккуратно. Хвост лёг на спину, и я провела ладонью, проверяя, не выбивается ли что.
Потом встала, взяла фуражку с тумбочки и направилась к выходу.
Шаги за спиной - тяжёлые, уверенные - я узнала сразу.
Не обернулась. Просто замедлила шаг, давая ему догнать.
Саша поравнялся со мной у дверей казармы, толкнул створку и пропустил меня вперёд. Мы вышли в коридор - пустой, прохладный, с высокими потолками и запахом мастики и пыли.
Я остановилась у стены. Он - напротив.
— Далеко собралась? — спросил своим обычным голосом, чуть насмешливым, но глаза - серьёзные.
— Ну домой наверно. — ответила я, поправляя фуражку. — Сказала, что загляну.
— Передавай привет. — кивнул он.
— Обязательно.
Молчание повисло на секунду - тяжёлое, как мокрая шинель.
— Оль. — сказал он тихо.
— М?
— Ты поаккуратнее там. На улице. Ни во что не встревай.
— Сама знаю. — фыркнула я.
— Знаю, что знаешь. — он шагнул ближе. — Но я всё равно скажу.
Я подняла глаза. Смотрела на его лицо - чуть усталое, но такое родное уже, до боли знакомое.
— Всё. — сказал он. — Можешь идти... Хотя стой.
И наклонился.
Поцелуй был коротким - быстрее, чем сердце успело пропустить удар. Тёплые губы коснулись моих, и он тут же отстранился, будто боялся, что кто-то увидит.
— До вечера. — прошептал он.
— До вечера. — ответила я, чувствуя, как горят щёки.
Развернулась и пошла по коридору - туда, к выходу, к свободе. Фуражка сидела на голове строго, ботинки чеканили шаг по кафельному полу.
А на губах всё ещё горело тепло Сашиного поцелуя.
Я улыбнулась про себя и ускорила шаг.
___________________________________________