Часть 52."Присутствие".
Мы шли с уборки территории по коридору, но усталость всё равно чувствовалась - руки гудели, под лопатками ныло. Форма была влажной от пота, кители расстёгнуты. Я шла второй слева от Максима. Справа от меня топал Илья Сухомлин, слева Стëпа. Саша где-то сзади, я кожей чувствовала его взгляд, но не оборачивалась.
Впереди, на полпути к лестнице, из-за поворота вышел полковник Ноздрëв. Мы автоматически подтянулись, замедлили шаг, но не остановились.
— Взвод, стой! — скомандовал офицер-воспитатель, и мы замерли как вкопанные. — Смирно!
Я вытянулась, прижав руки по швам, подбородок вверх. Краем глаза увидела, как Максим поправил воротник и дёрнул плечом - нервничал.
— Это что, взвод суворовцев идёт, или стадо бегемотов? — спросил Александр Михайлович, и голос его, низкий и раскатистый, ударил по стенам.
Я нахмурила брови. Сравнение обидное, несправедливое. Сухомлин, стоявший справа, тихо усмехнулся - и я мысленно закатила глаза. Вот вечно ему бы всё в шутку.
— Тихо там! — рявкнул Пал Палыч, и Сухой мгновенно скис.
— Да дело даже не в тихо. — продолжил Ноздрёв, проходя мимо нас медленным, оценивающим взглядом. — Товарищ майор, ну-ка постройте мне свой взвод.
— Взвод, в одну шеренгу становись! — скомандовал Василюк, и мы забегали, выравниваясь по росту, поправляя ремни, одёргивая кители.
Я встала на своё место - вторая слева от Максима, но была чуть ближе к центру, но сегодня, после разговора в умывальнике, расстояние между нами казалось огромным, как пропасть.
Ноздрёв прошёлся вдоль шеренги. Остановился, развернулся. Начал осматривать - медленно, придирчиво, как хирург перед операцией.
— Это что у вас за внешний вид, а? — спросил он, и в голосе зазвенел металл. — Вот это что, вот это что это такое? — ткнул пальцем в китель кого-то, где пуговица болталась на одной нитке. — А это что? Вас что, папа с мамой не научили пуговицы пришивать?
Тот парень побледнел. Я затаила дыхание.
Полковник двинулся дальше. Остановился напротив Андрея Левакова, который стоял через одного от меня.
— Вот Леваков. — кивнул Ноздрёв одобрительно. — Всё в порядке, даже придраться не к чему. Молодец. Учитесь.
Леваков вытянулся ещё сильнее, но лица не показал - выдержка.
Ноздрёв сделал два шага влево и оказался прямо передо мной.
Я замерла. Сердце ухнуло вниз, будто я шла по лестнице и провалилась. Его взгляд скользнул по моим погонам, по воротнику, по пуговицам - идеально пришитым. Потом опустился на ботинки - начищенные до зеркального блеска, хотя после уборки территории я специально задержалась на пять минут, чтобы привести их в порядок.
— А у вас, суворовец Пылеева. — сказал он, и я внутренне сжалась, ожидая подвоха. — Всё в порядке. Прилично выглядите. Так и держать.
Я выдохнула так тихо, как только могла.
Он кивнул и пошёл дальше. Остановился перед другим суворовцем.
— А у вас, суворовец, что? Весь крем ушёл на правый ботинок, на левый не хватило.
— Товарищ полковник, у нас только что уборка территории была. — вдруг подал голос Максим. — Мы никак не успели.
Я внутренне вздрогнула. Ну зачем? Зачем он лезет?
— Макаров. — предупреждающе сказал Пал Палыч.
— Отлично. — протянул Ноздрёв и плавно, как хищник, переместился к Максиму. — Ну что ж, суворовец Макаров, также будете отвечать генерал-полковнику? Я не понимаю, как суворовец может навести порядок на территории, если он не может навести порядок на себя? Товарищ майор, вы доводили до суворовцев информацию о предстоящей проверке?
— Так точно. — ответил Василюк.
— Отлично. — кивнул Александр Михайлович, и в этом «отлично» слышалось всё, кроме одобрения. — Я вижу, они к ней хорошо подготовились.
Он посмотрел на часы. Я украдкой перевела взгляд на Максима. Он стоял навытяжку, но в глазах у него было то самое выражение, которое я знала с детства - «я всё равно прав, просто сейчас не время спорить». Меня это одновременно бесило и… пугало. Потому что он всегда был таким. Упрямым, несгибаемым. И когда он сказал «запрещаю», он не шутил.
— Значит так. — сказал полковник. — Через десять минут я буду у вас в роте и лично проверю внешний вид каждого. Товарищ майор, проконтролируйте.
— Есть. — ответил Василюк.
— Взвод, смирно! — рявкнул Пал Палыч, и мы вытянулись.
Ноздрёв ушёл. Шаги его стихли в конце коридора. И только тогда я позволила себе выдохнуть.
— Блин, какая муха его сегодня укусила? — спросил Илья Синицын, расслабляя плечи.
— Самая обычная муха из Министерства обороны. — ответил Максим, и в его голосе послышалась привычная усмешка...
___________________________________________
В казарме было душно. Окна выходили на солнечную сторону, и даже сквозь плотные шторы пробивался жаркий, какой-то липкий свет. Я сидела на своей кровати, поджав ноги, и смотрела в развёрнутый кроссворд - «Классики», дешёвенькая книжечка, которую купила в киоске перед увольнительной. Вопрос из серии «столица Европы - пять букв», «птица - три буквы», ничего сложного. Но строчки плыли. Я уже в третий раз вписывала «Рим» вместо «Рига» и никак не могла сосредоточиться.
Потому что мысли были не здесь.
Максим. Наш разговор в умывальнике. Его голос - тихий, злой, чужой. «Я запрещаю». Как он посмел? Как он вообще мог так со мной? Мы же дружим с пелёнок. Он знает меня лучше всех. И вдруг - запрещает. Словно я не Пылеева Ольга, а какая-то его собственность, вещь, которую можно убрать с полки и сказать: «не трогать».
Я сжала карандаш так, что он хрустнул.
Мы никогда так не ссорились. Никогда. Были стычки, были споры, даже дрались в детстве - он тогда разбил мне губу, я ему подбила глаз, и обоим влетело от отцов. Но чтобы вот так - чтобы он смотрел на меня холодно, а я кричала про Полину Сергеевну… Этого не было никогда. И от этого становилось тошно. Тошно физически, будто внутри поселился липкий, мокрый ком, который не выкашлять и не проглотить.
«Ненавижу, когда ты права».— сказал он. А я не чувствовала себя правой. Я чувствовала себя разбитой.
Я резко захлопнула кроссворд, отбросила его в сторону и упала головой в подушку. Подушка пахла казённым порошком - дешёвым, резким, от которого першит в горле. Или это не от порошка? Я сжала зубы, вцепилась пальцами в край наволочки и уставилась в потолок. Белый, чуть треснутый, с разводами от старой протечки. Я смотрела на него и не видела. Только считала трещины, чтобы не разреветься.
В груди саднило. Саднило от обиды, от страха, от того, что Максим - мой крестовый брат, опора - вдруг стал чужим. И от того, что он, возможно, прав. Про Трофимова. Про то, что будет больно. Про то, что меня отчислят.
Я зажмурилась.
— Печка, слушай, у тебя правда отец в больнице? — спросил Андрей. Он сидел на тумбочке, болтал ногами, и голос у него был обычный - беззаботный, будто речь шла о погоде.
Я приподняла голову от подушки, нахмурилась. Стёпа сидел у своей тумбочки, собирал какие-то вещи - перекладывал их из стороны в сторону, хотя на самом деле просто тянул время.
— Правда. — ответил он тихо, не поднимая глаз.
— А что с ним? — спросил Илья Синицын, опускаясь на кровать. В его голосе не было обычной дурашливости.
— Не знаю. — Стёпа пожал плечами. — Травма какая-то.
— Ну да ладно, Печка, не переживай, — сказал Леваков. — Может, там ничего серьёзного.
Тут дверь распахнулась, и в казарму ввалились Саша с Сухим. Они смеялись - громко, раскатисто, и этот смех резанул по ушам, как нож по стеклу. Саша был красный, растрёпанный и в глазах - тот самый мальчишеский огонь, который обычно меня зажигал. А сейчас раздражал.
— О, Печка, а ты куда намылился? — спросил Илья, кивнув на собранную сумку.
— Домой. — буркнул Стёпа.
— Ха, слыхали, Печка только что первый раз пошутил. — сказал Трофимов, рухнув на свою койку и закинув руки за голову. Он ухмыльнулся. — Значит, кто-то где-то сдох.
Сухомлин фыркнул.
Я села на кровати рывком. Кровь ударила в лицо. Подушка ещё хранила тепло моей щеки, но внутри всё похолодело, а потом вспыхнуло - мгновенно, как спичка.
— Катитесь вы оба, а. — сказал Синицын, нахмурившись.
— Чё, оборзели совсем? — мой голос прозвучал резче, чем я планировала. Я со злостью посмотрела на Сухого и на Сашу - так, что Сухомлин сразу сдулся, перестал ухмыляться. А Саша… Саша на секунду замер, будто только что понял, где находится. — У него вообще-то отец в больнице. — я кивнула в сторону Стёпы, который стоял бледный и какой-то маленький. — А вы тут хихи-хаха ловите.
— Как? — спросил Сухомлин, и смех из его голоса исчез мгновенно. — Что? Серьёзно?
— Такими вещами не шутят. — тихо, но твёрдо сказал детдомовец.
Саша сел на койке. Улыбка сползла с его лица, и я увидела то, что видела уже несколько раз за последние дни - растерянность. Настоящую, без маски.
— Перепечко, Стёп. — сказал он, и голос его стал мягче, без обычной насмешки. — Прости, мы не знали.
— А что с ним? — спросил Илья. — Что-то серьёзное?
— Да не знает он ничего. — ответил Синицын раздражённо. — Что вы вообще к нему пристали?
— Стёп, может, помочь чем? — спросил Трофимов, и в его глазах мелькнуло что-то… живое. Не дежурное.
Я отвернулась. Смотрела в стену, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит - от невыплаканных слёз, от несказанных слов, от Максимова «запрещаю» и от Сашиного внезапного «прости». Слишком много всего. Слишком.
Тут зашёл прапорщик. Мы встали по стойке «смирно» - привычное движение, отточенное до автоматизма, но внутри я была ватная, будто кто-то вынул стержень.
— Так, что здесь за тусовка? — спросил Иван Адамыч, окинув нас тяжёлым взглядом. — Заняться нечем?
— Никак нет. — ответил Илья. — Мы просто тут...
— Что мы просто тут? — перебил прапорщик. — В расположении бардак, а вы «мы просто тут». Ну-ка шагом марш прибираться!
Мы потянулись к выходу. Я шла последней, на секунду задержавшись у Стёпиной койки.
— Держись, Стëп. — тихо сказала я. — Всё будет хорошо.
Он кивнул, не поднимая глаз...
___________________________________________
У нас было практическое занятие по химии. С нами был Пал Палыч, он стоял за преподавательским столом.
Я сидела за первой партой, рядом с Максимом. Ручка в руке, тетрадка открыта, но в голове - ни одной формулы. Только тот вечер. Только его голос: «Я запрещаю вам встречаться». Холод кафеля за спиной. И злость. Глухая, тягучая злость, которая до сих пор не отпускала.
Максим повернулся ко мне. Я чувствовала его взгляд боковым зрением, но продолжала смотреть в тетрадь, вырисовывая несуществующие символы.
— Оль. — тихо позвал он.
Я промолчала.
— Оль, ну хватит дуться. — прошептал он, наклонившись ближе.
Я взяла ручку и на полях тетради написала: «Я не дуюсь. Я работаю».
Он прочитал, усмехнулся и потянулся было ответить, но тут встал Саша.
— Товарищ майор. — обратился Трофимов.
— Что, Трофимов? — спросил Василюк.
— А правда, что приедет целый автобус генералов?
Максим снова повернулся ко мне, но я демонстративно уставилась в доску. Чувствовала, как он смотрит на мой профиль, как хочет что-то сказать. Не дождётся.
— Трофимов, я вижу голова у вас не тем занята. — сказал офицер-воспитатель. — Вы что, всё сделали?
— Никак нет. — ответил Саша.
— Ну так делайте. — сказал майор, и Трофимов сел.
— И запомните: химию у всех буду проверять лично. — добавил Пал Палыч.
Максим снова ко мне. Теперь он уже не скрывал - развернул корпус, положил руку на спинку моего стула. Жест собственнический. Знакомый. Но сейчас он вызывал только раздражение.
— Оль. — шепнул он почти в ухо. — Ну сколько можно?
Я отодвинулась, взяла ручку и написала новую записку. Сложила треугольником. Кинула на его парту.
Он развернул. Там было: «Ты мне не отец. И не начальник. Отстань».
Прочитал. Поджал губы. Что-то написал в ответ и вернул.
«Я забочусь о тебе. А ты ведёшь себя как ребёнок».
Я сжала челюсть. Написала: «Ребёнок - это тот, кто запрещает. Взрослые - договариваются».
Он прочитал, и в его глазах мелькнуло что-то усталое. Покачал головой. Потом повернулся вправо - видимо, услышал Сухомлина, который что-то зашептал сзади.
— О. — сказал Илья шёпотом.
— Нет такой буквы. — ответил Макаров шёпотом и усмехнулся.
Я даже не улыбнулась. Смотрела в свою тетрадь, где вместо химических формул были только кривые линии от злости.
— Не понял. — прошептал Сухой. — Чё кроме «а» больше гласных нет что-ли?
— Неа. — сказал Максим и вернулся к своей тетради.
— Тьфу ты, ё-моё. — сплюнул Сухомлин.
А я взяла и написала новую записку. Толкнула локтем Максима, чтобы взял. Не глядя. Он развернул.
Там было: «Ты прав. Я ребёнок. А дети обидчивых слушаются?»
Он прочитал. Помолчал. А потом вдруг написал под моими словами: «Ты, конечно, прости. Но я всё равно прав».
Я вырвала листок. Скомкала. Сунула в карман.
— Макаров, Сухомлин. — подошёл к первой парте Василюк, и они с Ильёй встали. — Что у вас там происходит?
— Ничего, товарищ майор. — сказал Илья.
— А что должно происходить? — сказал офицер-воспитатель. — Ну-ка дайте сюда. — Макаров подал лист. — Это ты просто решил повеситься, или это новая химическая формула? — послышались смешки. — Отставить смех!
Я не смеялась. Я смотрела на Максима. Он поймал мой взгляд - и на секунду в его глазах мелькнуло что-то виноватое. Но только на секунду.
— Разрешите? — показался прапорщик и, услышав одобрение, зашёл. — Товарищ майор, там полковник Ноздрёв пару человек просит дополнительно для покраски забора.
— Отлично. — сказал Пал Палыч. — Макаров, Сухомлин - на выход.
— А что, нам забор красить? — спросил Максим.
— Краска - это химическое вещество? — спросил Василюк.
— Так точно. — сказал Илья.
— Вот и отлично. — сказал офицер-воспитатель и посмеялся. — Практическое занятие.
Максим поправил ремень. Задержался на секунду, глядя на меня.
— Оль. — сказал тихо, чтобы никто не слышал.
Я подняла глаза. Молча.
— Поговорим вечером?
Я отвернулась к тетради.
— Как хочешь. — бросил он и вышел вслед за Сухомлиным.
А я осталась сидеть. Ручка в руке. В груди - ком. Позади я кожей чувствовала Сашин взгляд. Но не обернулась.
Потому что если обернусь - Максим будет прав. И этого я не могла ему позволить.
___________________________________________
Мы шли по коридору с прапорщиком Кантемировым. Иван Адамыч шагал впереди, широко, размашисто, а мы едва поспевали. Я шла чуть позади Саши и почему-то смотрела на его затылок. Волосы чуть влажные, воротник расстёгнут. Он обернулся на секунду, будто почувствовал мой взгляд, но я уже отвернулась - сделала вид, что поправляю погон.
— Значит так. — сказал прапорщик, не оборачиваясь. — Сейчас переодеваемся и идём на стадион. Я надеюсь, всё будет как в песне: «завтра будет лучше, чем вчера». Так, Трофимов?
Саша чуть ускорил шаг, поравнялся с Кантемировым.
— Так точно.
— Укладываемся в норму сейчас хорошо. — продолжал Иван Адамыч, и мы остановились. — Не укладываемся - будем бегать до приезда комиссии. Вопросы есть?
— Товарищ прапорщик. — сказал Синицын сзади.
— Да. — Кантемиров повернулся к нему.
— А как там дела у Перепечко? — спросил Илья.
Прапорщик на секунду задумался. Лицо его осталось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на усталую усмешку.
— Там пока всё не так хорошо, но надежды есть. — сказал Философ.
Я вздохнула. Стёпа - хороший парень, но вечно с ним что-то не так.
— В раздевалку бегом! — скомандовал Иван Адамыч.
И мы побежали...
___________________________________________
Вечером я добралась до казармы, как до линии фронта. Ноги гудели, спина ныла, а глаза слипались ещё на лестнице.
Но спать не хотелось. Вернее, хотелось, но внутри всё ещё кипело - обида, усталость, этот дурацкий разговор с Синицыным, хотя мы помирились. Взгляд Саши, который я так и не поняла до конца. А ещё Максим. Его слова в умывальнике: «Запрещаю».
Я вышла в коридор. Прошла мимо кроватей, где уже возились ребята, свернула в умывальник.
Здесь было тихо. Пахло хлоркой и старой плиткой. Вода в кране не капала - кто-то закрутил до конца. Я села на пол, прямо на холодный кафель, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.
«Медаль за чужую храбрость».
Слова Синицына всё ещё жгли. Но Максимовы жгли сильнее. «Ты моя крестная сестра. Моя семья. И если ты думаешь, что я позволю какому-то Трофимову…»
Не позволит. А кто его спрашивает?
Я обхватила колени руками и уткнулась в них лбом. Хотелось просто выключиться. Не думать. Не чувствовать.
Дверь скрипнула.
Я не подняла головы. Шаги - тяжёлые, уверенные - остановились рядом. Потом плитка чуть прогнулась - кто-то сел рядом. С левого бока. Я кожей чувствовала его тепло.
Максим.
Молчал. Я молчала тоже.
Секунд двадцать мы сидели так - я, уткнувшаяся в колени, он, положив руки на согнутые ноги и глядя прямо перед собой.
— Оль. — сказал он наконец. Голос тихий, осторожный. Не тот, каким он орал на меня вчера. Совсем другой.
Я промолчала.
— Оль, ну не дуйся. — он тронул меня за локоть. Легко, будто боялся обжечься.
Я отдёрнула руку.
— Не трогай.
Он вздохнул. Шумно, тяжело.
— Я дурак.
— Это я и без тебя знаю. — буркнула я.
— Нет, ты послушай. — он тронул меня за плечо - легко, едва касаясь. — Я… это… сгоряча я всё. Запретил. Наорал. Про Полину Сергеевну ты права была. Во всём права.
Я подняла голову. Посмотрела на него. Максим сидел, ссутулившись, локти на коленях, руки в замок. На меня не смотрел. Смотрел в пол, на свои пальцы.
— Я ревную, Оль. — сказал он тихо, и в этом «ревную» было столько стыда, сколько я никогда в нём не слышала. — Понимаешь? Не потому, что я… ну, не в этом смысле. Ты моя крестовая сестра. Моя семья. А я… — он запнулся, провёл рукой по лицу. — Я привык, что ты только моя. Что у нас с тобой есть что-то такое, чего ни у кого больше нет. А тут ещё Трофим… И ты на него смотришь… По-другому. Не как на меня.
Я смотрела на его профиль, и вдруг увидела в нём что-то детское. Беззащитное. Того Максимку, который в пять лет ревел, когда я разбила коленку, потому что «Ольке больно, а я не могу это починить».
— Макс. — сказала я тихо. Села на койке, подтянув колени к груди. Обхватила их руками. — Посмотри на меня.
Он поднял глаза. В них было что-то мокрое, но он бы никогда не признался, что это слёзы. Я тоже сделала вид, что не заметила.
— Ты для меня - самый родной человек после родителей. — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Это правда. И никто - слышишь? - никто это место не займёт. Ни Саша, никто.
— Но ты же… — он сглотнул. — Ты к нему…
— Я не знаю, что я к нему чувствую. — сказала я. — Может, ничего. Может, что-то. Но это не отменяет того, что ты - мой крестовый брат. И я тебя люблю. По-другому. Но сильно.
Максим выдохнул - долго, шумно, будто нёс тяжёлый мешок и наконец поставил.
— Прости меня, Оль. — сказал он. — За всё прости. За то, что накричал. За то, что руку поднял на стену - я не должен был тебя пугать. И за эти слова… про Трофима. Он может и нормальный парень. Я просто…
— Приревновал. — закончила за него я.
— Приревновал. — кивнул он, как приговорённый.
Я протянула руку. Он посмотрел на неё, потом на меня.
— Мир? — спросила я.
Он улыбнулся — первый раз за эти дни. Грустно, но искренне.
— Мир, — сказал он и пожал мою ладонь.
Он сжал мои пальцы - крепко, по-родному. И не отпустил сразу. Посидел так секунду, другую. Потом разжал руку.
— Пойдём, — сказал он, поднимаясь и подавая мне руку, чтобы помочь встать.
Мы вышли в коридор. Я - чуть впереди, он - сзади, как всегда, прикрывая.
— Макс. — сказала я, не оборачиваясь.
— М?
— Спасибо. Что зашёл.
Он промолчал. Но я почувствовала, как он чуть ускорил шаг, поравнялся со мной. И когда мы свернули в казарму, его рука на секунду коснулась моей спины - легонько, едва заметно.
Жест собственнический, но теперь - другой. Не «ты моя», а «я рядом».
Я улыбнулась про себя.
___________________________________________
В казарме уже все были на местах. Синицын завязывал шнурки на берцах - завтрашним, наверное. Сухомлин сидел на койке с учебником по химии, хотя глаза уже слипались. Саша… Саша лежал на своей койке. Или делал вид, что спит. Я не стала проверять.
— Тихо! — раздался голос дежурного по роте. — Отбой!
Все зашевелились. Кто-то погасил верхний свет. Остались только тусклые ночники в проходах.
Я подошла к своей койке, начала расстёгивать китель. Пальцы не слушались - усталость навалилась вдруг, как мешок с песком.
— Давай помогу. — тихо сказал Максим. Подошёл сзади, ловко расстегнул пуговицы. Я стянула китель, повесила на спинку стула. Сама села на койку, стащила ботинки. Максим стоял рядом, ждал.
— Ложись. — сказал он, когда я осталась в одной рубашке и брюках. — Я сейчас.
Я послушно легла. Укрылась одеялом до подбородка. Максим отошёл к своей тумбочке, что-то достал, потом вернулся.
— Руку давай. — сказал он тихо.
Я высунула руку из-под одеяла. Он взял её в свои - большие, тёплые, шершавые. И начал гладить. Медленно. Успокаивающе. Как в детстве, когда я боялась грозы или мне снились кошмары. Максим тогда приходил в мою комнату, садился на край кровати, брал мою руку и гладил, пока я не засыпала.
— Помнишь? — спросил он шёпотом.
— Конечно помню. — прошептала я.
— Ты ещё говорила: «Макс, не уходи, пока не усну».
— А ты не уходил.
— Не уходил. — подтвердил он. — И сейчас не уйду.
Я закрыла глаза. Гладить он перестал, но руку не отпустил. Просто держал. Тихо. Надёжно.
Где-то в углу кашлянул Андрей. Кто-то попросил воды. Сухомлин захрапел - мгновенно, будто его выключили.
А я лежала и чувствовала, как тепло от Максимовой ладони поднимается по руке, растекается по груди, по животу, по ногам. И становится спокойно. И всё на своих местах.
— Засыпай, Оль. — сказал Максим тихо.
— Засыпаю. — прошептала я.
И правда начала засыпать. Проваливаться в тёплую темноту, где нет никаких споров, никаких генералов, никакого «медаль за чужую храбрость». Только тишина и его рука, держащая мою.
И уже на грани сна я почувствовала что-то ещё.
Лёгкое, едва уловимое движение воздуха. Чужое присутствие. Я не открыла глаза - сил уже не было. Но кожей почувствовала, что кто-то стоит рядом. С правой стороны. Тихо. Дышит едва слышно.
Саша.
Я не знаю, как я поняла. Может, по запаху - у него форма пахла иначе, чем у других. Может, по дыханию - ровному, но как будто затаённому. А может, просто сердце подсказало.
Он стоял секунду. Две. Потом я почувствовала - едва-едва - его пальцы на своих волосах. Провёл - чуть-чуть, от виска к затылку. Невесомо. Почти нереально.
Я замерла. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле.
— Спи, Оля. — прошептал он так тихо, что я не уверена - вслух или только в моей голове.
И ушёл.
Я открыла глаза - в темноте уже никого не было. Только ночник горел тускло-жёлтым, и тени прыгали по стенам.
Максим уже спал на своей койке. Но теперь я чувствовала ещё и то место на виске, где только что были Сашины пальцы. Оно горело.
Я закрыла глаза.
И заснула.
___________________________________________