Строгий режим для сердца//Кадетство//

Лето в училище пахло хлоркой, старой плиткой и отчаянием. Вечером, когда отбой ещё не наступил, я ушла в умывальник. Просто чтобы побыть одной.
Вода текла из крана тонкой, бесполезной струйкой. Я смотрела на своё отражение в мутном зеркале и не узнавала себя. Серые глаза - папины - смотрели устало. Каштановые волосы, собранные в низкий хвост, выбивались отдельными прядями. Форма сидела как влитая, но внутри я чувствовала себя не в своей тарелке.
«Медаль за чужую храбрость».
Слова Синицына всё ещё жгли. Я провела мокрой ладонью по лицу, словно пытаясь смыть не только усталость, но и эту липкую обиду.
— Оль.
Я вздрогнула. Не обернулась. Узнала голос сразу.
Максим.
Он вошёл тихо - для него это было странно. Обычно Макаров не крался. Он врывался, как танк. А сейчас просто закрыл за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
— Тебе чего? — спросила я, не поворачиваясь.
— Повернись.
— Не хочу.
Он подошёл. Я почувствовала его за спиной - тяжёлого, злого. Не на шутку.
— Я сказал - повернись.
— А я сказала - не хочу.
Резко, с силой, он развернул меня за плечо и прижал к стене. Холодная плитка впилась в спину даже через форму. Я вдохнула резко, ударилась затылком о кафель.
— Чё с ума сошёл? — выдохнула я, глядя в его глаза. В них не было привычной мальчишеской усмешки. Только сталь.
— А ты? — он навис надо мной, одной рукой упираясь в стену рядом с моим плечом. — Ты сошла с ума, Пылеева?
— Не понимаю, о чём ты.
— Врёшь.
Я сжала челюсть.
— Пусти.
— Что между тобой и Трофимовым? — спросил он в упор. Голос тихий, но от этого ещё страшнее. — Я видел, как вы смотрите друг на друга. Как он трогает тебя. Как ты таешь.
— Между нами ничего нет. — сказала я ровно. Слишком ровно.
— Врёшь. — повторил он, и в голосе прорезалась злость. — Я знаю тебя с пелёнок, Оль. Ты не умеешь врать мне в глаза. Отводишь взгляд.
Я отвела взгляд.
— Вот. — он усмехнулся, но без радости. — Я же говорю.
— Макс, это не твоё дело. — тихо сказала я.
— Не моё? — он наклонился ближе, и я почувствовала запах его одеколона - резкий, мужской. — Ты моя крёстная сестра. Моя семья. И если ты думаешь, что я позволю какому-то Трофимову...
— Что ты позволишь? — перебила я, поднимая глаза. — Ты мне не отец. И не брат по крови.
— А кто? — он ударил ладонью по стене рядом с моей головой. Звонко. Больно. Я вздрогнула, но не отшатнулась. — Кто, Оль? Я тот, кто вытаскивал тебя из драк во дворе. Кто прикрывал перед твоим отцом, когда ты приходила в синяках. Я тот, кто не даст тебе сломать жизнь из-за... - он запнулся.
— Из-за кого? — я уже знала ответ.
— Из-за него. Из-за Трофима.
— С чего ты взял, что он сломает мне жизнь?
— А с того. — Максим выдохнул, пытаясь успокоиться, но голос всё равно дрожал от сдерживаемой ярости. — Что он не тот, кто тебе нужен. Он курит. Он гуляет. Он на уроках списывает у тебя. Он...
— Он изменился. — перебила я.
— Люди не меняются, Оль. — Максим покачал головой. — Ты не видишь? Он тебя тянет вниз. А ты тянешься к нему, как дура.
— Не называй меня дурой.
— А кто ты? — он почти кричал. — Кто ты, если лезешь в чужие разборки, защищаешь всех подряд, а сама не видишь, что у тебя под носом?
Я молчала. Потому что не знала, что ответить.
— Я запрещаю вам встречаться. — сказал он тихо, но так, что кровь застыла в жилах.
— Что? — я не поверила своим ушам.
— Ты слышала. Запрещаю. Я не позволю, чтобы тебя отчислили. А если узнают - отчислят обоих. Или хуже - тебя. Потому что ты девушка. Потому что всегда виновата девушка.
— Ты не имеешь права...
— Имею. — он шагнул ещё ближе, почти вплотную. — Потому что я слышал как в прошлом году исключили суворовца за роман. Видел, как его девушку выставили из училища за одну ночь. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы твой отец, начальник милиции, приехал забирать тебя с волчьим билетом?
Я сглотнула. Ком в горле стал больше.
— Ты не знаешь, о чём говоришь.
— Знаю. — отрезал он. — И знаю ещё кое-что. Трофимов - однолюб. Он будет изменять. Я таких видел. Сначала красиво ухаживает, а потом... Ты будешь плакать по ночам, а я буду делать вид, что не слышу.
— Откуда ты знаешь, каким он будет? — мой голос дрогнул.
— А ты откуда знаешь, что он не такой? — парировал Максим.
Я не выдержала.
— А ты, значит, идеальный? — заорала я, срываясь на крик, отталкивая его от себя. Он не ожидал, сделал шаг назад. — Ты сам бегаешь за Полиной Сергеевной, как собачка. Пишешь ей письма по электронке. На роках глаз с неё не сводишь.
Он замер. Побелел.
— Что ты сказала? — голос его стал чужим. Ледяным.
— А то, что слышал! — я уже не могла остановиться. Слёзы подступали к глазам, но я сдерживала их из последних сил. — Ты мне запрещаешь? Ты? Кто сам положил глаз на преподавательницу? Это не запрещено, по-твоему? Это не страшно? Тебя самого не отчислят, если узнают?
— Заткнись. — тихо сказал он.
— Нет! — я кричала, и голос отражался от кафеля, множился, как в кошмарном сне. — Ты не смеешь мне указывать! Не имеешь права! Понял? Не имеешь!
— Заткнись, я сказал! — рявкнул он так, что я на секунду онемела.
А потом схватил меня за плечи, прижал обратно к стене - больно, жёстко.
— Ещё одно слово про Полину Сергеевну, и я... — он не договорил. Зубы сжаты. Ноздри раздуваются.
— И что? — прошептала я, глядя ему в глаза. Слёзы всё-таки потекли. — Что ты сделаешь? Ударишь меня? Давай. Папа научил давать сдачи.
Он смотрел на меня секунду. Две. Потом резко отпустил. Отшатнулся, будто обжёгся.
— Ненавижу. — выдохнул он. — Когда ты права.
— Я всегда права, Макс. — сказала я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Просто ты не хочешь это признавать.
Он постоял, глядя в пол. Потом поднял глаза. В них больше не было злости. Только усталость.
— Всё сказал? — спросила я с холодом.
— Всё сказал. — подвердил он.
Я отолкнула его и вылетела в коридор, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в соседних кабинетах.
__________________________________________
Казарма встретила меня привычным гулом голосов, скрипом кроватей, запахом мастики и казённого мыла. Я толкнула дверь и шагнула внутрь, стараясь не смотреть по сторонам. Глаза всё ещё горели - я знала, что они красные, опухшие, и что ребята это увидят. Но сделать уже ничего было нельзя.
— Пыля, ты чего? — услышала я голос Сухомлина, но не ответила, только покачала головой.
Я прошла к своей койке, не глядя на Синицына, который сидел на своей кровати и о чём-то спорил с Андреем. Остановилась рядом с ним. Перевела дыхание. Стыд жёг щёки.
— Илья… — голос сел, пришлось кашлянуть. — Ты это... прости меня.
Синицын поднял голову. В его глазах мелькнуло удивление, потом  неловкость.
— За что?
— За то, что наговорила. На мосту. Ты… — я сглотнула ком в горле. — Ты был не прав. Но и я не должна была так… лезть.
Он помолчал, потом вздохнул и кивнул.
— Ладно, Оль. Бывает.
— Извини. — повторила я тихо.
— Да проехали. — сказал он уже мягче. — Мир? — протянул руку.
— Мир. — пожала я руку и отошла к своей койке, села на край. Вздохнула. Пальцы сами потянулись к книге, что лежала под подушкой. Но когда я вытащила её, что-то выскользнуло и упало на колени.
Маленький сложенный листок.
Я оглянулась - никто не смотрел. Развернула.
Почерк Саши. Я узнала бы его из тысячи - нервный, с резкими наклонами, буквы то крупные, то мелкие. И стихи.
«Ты смотришь - и времени нет,
Ты дышишь - и мир замирает.
Я понял всё в тысячный раз,
Когда твоя тень исчезает.
Я бросил. Я смог. Я не лгу.
Ты веришь? Наверное, мало.
Но если ты рядом - могу
Всё, что угодно. С начала».
Я перечитала. Потом ещё раз. Сердце колотилось где-то в горле, и слёзы снова подступили к глазам - но уже не от боли. От того, что он написал это. Для меня. Просто так.
Я быстро сложила листок, сунула под подушку. Взяла книгу, открыла на первой попавшейся странице, но строчки прыгали перед глазами.
В казарму зашёл Максим.
Я не подняла головы. Сделала вид, что читаю. Он прошёл к своей койке - через две от моей, слева. Я боковым зрением видела, как он сел, как бросил фуражку на тумбочку, как расстегнул верхнюю пуговицу кителя.
И как смотрит на меня.
Я чувствовала его взгляд. Тяжёлый, изучающий. Но не поворачивалась. Пусть смотрит. Мне было всё равно. Или не всё равно - но я не хотела показывать, что внутри меня трясёт от Сашиных слов.
— Оль. — позвал Максим.
Я промолчала.
— Оль, я с тобой говорю.
— Ты не видишь я читаю. — ответила я, не поднимая головы.
— Ты злишься.
— Нет.
— Врёшь.
Я закрыла книгу, положила на колени. Посмотрела на него - ровно, холодно.
— А если и злюсь? Какая разница?
Он сжал челюсть. Хотел что-то сказать, но промолчал.
— Сухой, ты чего не раздеваешься? — спросил Синицын, нарушая повисшее напряжение.
— Да не. — ответил Илья, сидящий на кровати. — Я про этого капитана всё думаю.
— Про какого капитана? — спросил Стёпа.
— Танкиста. — ответил Сухомлин. — Который у всех бабки клянчил.
— А, про того забулдыгу. — понял Перепечко. — А чё ты про него думаешь?
— Ну он же офицером был. — сказал Сухой. — И вот так опустился.
— Сам виноват. — сказал Саша, расстёгивая рубашку. Я краем глаза посмотрела на него - он сидел на своей койке, не глядя в мою сторону, но я знала, что он чувствует моё присутствие. — Сломался.
— Сломался. — повторил Илья и встал с койки. — А ты бы не сломался? Их же в Германии конкретно кинули.
— Да он же не из-за этого сломался. — сказал Трофимов.
— Да? — спросил Сухомлин и подошёл к Саше. — А из-за чего тогда?
— Помнишь, он с балкона упал? — спросил Саша.
— А чего он на балкон полез, забыл? — спросил Сухой. — Да потому что он как офицер нафиг был никому не нужен.
— Да, пацаны, прикиньте. — сказал Синица. — Закончить военное, потом балконы стеклить.
— Угу. — сказал Андрей. — Вот так потом отпахаешь до капитана, а он тебе ни кола, ни двора.
Я слушала вполуха, вцепившись в книгу. Внутри всё гудело. Сашины стихи жгли под подушкой. Я хотела читать, хотела забыться, но буквы не складывались в слова.
— Так, чё сидим? — зашёл Пал Палыч. Мы встали по стойке смирно. — Забыли как штаны снимать?
— Никак нет. — сказал Максим.
— Так давайте шевелитесь быстрее.
— Товарищ майор, разрешите вопрос? — спросил Печка.
— Ну задавай, Перепечко.
— А как офицерам живётся?
— В каком смысле? — не понял майор.
— Ну вообще.
— Вообще-то не важно живётся. — ответил Пал Палыч. — Приходится постоянно суворовцев подгонять.
— Товарищ майор, мы серьёзно. — сказал Илья.
— Ну если серьёзно... — он сел на тумбочку и начал свой рассказ.
Я не слушала. Я смотрела в одну точку на стене и думала о Саше. О том, что он написал.
— ...Вот такая вот история. — закончил Василюк.
— Товарищ майор, так получается честь офицеров государство защищает? — спросил Сухомлин.
— Ребят, а вы в общем для чего решили офицерами стать? — спросил офицер-воспитатель. — Чтобы государство защищало или вы государство?
— Не, ну оно тоже как бы должно. — сказал Трофимов.
— Должно. — подтвердил майор. — Знаете, в нашей истории много всякого бывало, но русский офицер всё же служил в первую очередь родине. Воевали на царя, из-за президента, и за партию, но как-то о квартирах не думали. Воевали за Отечество с честью. А Отечество, кстати, из двух слов: отец и честь.
— Товарищ майор. — сказал Стёпа.
— Да?
— А вот в Америке военные намного больше наших получают, а почему так?
— Перепечко, вопросы твои... — Пал Палыч встал с тумбочки. — Ладно, всё. Отбой. — направился к выходу, но обернулся: — Кстати, Перепечко, а ты знаешь, почему американский солдат никогда подвиг не совершит?
— Никак нет. — сказал Стёпа. — А почему?
— Потому что у него в контракте ничего про подвиг не написано. — ответил Василюк и ушёл.
В казарме погас свет.
Я легла, накрылась одеялом, повернулась лицом к стене. Пальцы под подушкой нащупали Сашин листок. Я сжала его в кулаке.
Слева, через две кровати, Максим не спал. Я знала - он смотрел на меня. Но я не повернулась.
Пусть смотрит.
__________________________________________
День тянулся бесконечно. После вчерашнего разговора с Максимом в умывальнике я чувствовала себя выжатой, как лимон. В груди поселилась какая-то липкая тяжесть, которая не проходила даже на тактике. Я механически кивала, отвечала, делала вид, что слушаю, но мысли крутились вокруг одного и того же: «Запрещаю», «не тот», «отчислят» Я шла по пустому коридору - там было тихо, только эхо шагов гуляло, пахло краской и чем-то казённым, знакомым до тошноты. Я собиралась свернуть к выходу, но на полпути замерла.
У окна стоял Илья Синицын.
Он не курил, не болтал по телефону, не грыз семечки. Просто стоял, уперевшись ладонями в подоконник, и смотрел на улицу. Спина напряжённая, плечи ссутулены… задумался.
Я подошла тихо. Остановилась рядом, оперлась плечом о стену, скрестила руки на груди.
— Илья, что-то случилось? — спросила негромко, чтобы не напугать.
Он повернул голову. В глазах какая-то растерянность, будто он только что решал уравнение с тремя неизвестными и никак не мог найти ответ.
Илья вздохнул, провёл рукой по лицу, будто стирая усталость.
— У Ксюхи сегодня день рождения. — сказал он глухо. — А у меня… — он запнулся, и я вдруг поняла, как ему трудно это произносить. — У меня двадцать рублей всего. На подарок. А я хотел… ну, что-то нормальное, не стыдное. А двадцать - это даже на цветы не хватит.
Он отвернулся к окну, и я увидела, как дёрнулся его кадык.
Я смотрела на его профиль - резкий, мальчишеский, но в этом жесте, в этой неуверенности было что-то такое настоящее, что у меня кольнуло под ложечкой.
Я полезла в карман. Деньги у меня были - отец всегда давал с запасом, «на всякий пожарный». Достала сотню. Сложила пополам.
— На, держи. — сказала я, протягивая купюру.
Илья уставился на неё, как на змею.
— Оль, ты чего? Это сто рублей.
— Я вижу, что не двести. — спокойно ответила я. — Возьми.
— Но… — он растерянно переводил взгляд с денег на моё лицо. — Я не могу. Это много.
— Можешь. И потом отдашь, когда будет возможность. — добавила я, чтобы ему было не так стыдно. Хотя возвращать я не собиралась. Просто знала, что если скажу «подарок», он не возьмёт.
Илья помолчал. Потом взял. Пальцы у него дрожали - чуть-чуть.
— Спасибо. — выдохнул он. — Оль, правда… Спасибо. Я…
— Скажешь Ксюше. — перебила я, — что я поздравляю. Что она… ну, что я рада, что она есть. И что если кто её обидит - я этому человеку ноги выдеру. Даже если этот человек - ты.
Он усмехнулся, но как-то тепло, без вчерашней злости.
— Понял. Передам.
Я кивнула и уже хотела уходить, как краем глаза заметила движение в конце коридора.
Саша.
Он шёл со стороны лестницы, в расстёгнутом кителе, с фуражкой под мышкой, и смотрел прямо на меня. Я видела, как он прибавил шаг, как лицо его стало… ожидать? Улыбаться?
Сердце пропустило удар.
Я резко повернулась к Илье, сделала вид, что поправляю ремень, и быстро сказала:
— Всё, Илюх, у меня дела. Передашь - ладно?
— Оль, а ты чего? — он не понял.
— Времени нет. — я уже пятилась назад, к боковому выходу, туда, где Саша меня не увидит. Или сделает вид, что не заметил.
— Ладно. — сказал Илья, всё ещё недоумённо глядя мне вслед. — Спасибо ещё раз.
Я кивнула, не оборачиваясь, и скользнула за угол.
Сердце колотилось где-то в горле. Зачем я убежала? Почему просто не поздоровалась?
Потому что Максим. Потому что «запрещаю». Потому что он видел нас вчера. Потому что если он увидит нас снова - даже просто разговаривающими - будет скандал. Хуже, чем в умывальнике.
__________________________________________
Я шла домой по знакомым улицам, чувствуя, как с каждым шагом спадает напряжение последних дней. Форма на мне сидела строго, но почему-то именно сегодня она не тяготила, а придавала уверенности. Люди оглядывались - девушка-суворовец в их городе была редкостью. Я ловила эти взгляды и внутренне усмехалась: «Смотрите, смотрите. Я здесь, чтобы защищать».
Дома пахло пирогами. Мама возилась на кухне - её вечная стихия, где она могла забыть про больничные хлопоты и просто быть женщиной.
— Оленька! — она вышла ко мне в переднике, с выпавшей прядью из пучка. — Как ты похудела! Кормят там вообще?
— Мам, нормально кормят. — я чмокнула её в щеку, вдыхая родной запах ванили и йода. — Папа где?
— На работе. — она вздохнула, вытирая руки о полотенце. — У них там ограбление склада на Гагарина. — она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. — Ты не переутомляешься?
— Мам, я в порядке. — ответила я твёрже, чем хотела.
Но она умела видеть сквозь меня. Подошла, провела ладонью по моим волосам, как в детстве.
— Если что - ты знаешь, мы рядом.
Я кивнула, сглатывая комок. Если бы она знала, что у меня на душе творится - этот треугольник, Максим с его запретами, Саша со стихами.
— Я пойду прогуляюсь, мам. — сказала я, уже пятясь к выходу.
— В форме?
— А что такого? Я суворовец. Пусть видят.
Она улыбнулась. Одобрительно.
___________________________________________
На улице было тепло. Стоял июль, солнце пекло по-летнему, и даже тени под деревьями казались недостаточно прохладными. Я шла без цели, просто дышала, чувствуя, как солнечный свет греет лицо.
И тут я увидела его.
Серёга Брежнев. Мой друг детства - мы росли в одном дворе, вместе бегали в салки, вместе получали от старших. Учится в какой-то обычной школе, в девятом классе.
Сейчас он стоял у ларька, озираясь по сторонам. В руках - пачка сигарет. Но я заметила не это. Я заметила, как его рука тянется к прилавку, где продавщица отвернулась к витрине. Как пальцы ловко, по-воровски, скользят к пачке жвачки.
А потом - к кошельку.
— А ну стой! — крик вырвался из меня раньше, чем я подумала.
Серёга дёрнулся, как ужаленный. Кошелёк выпал из рук, звякнув мелочью. И он рванул - быстро, по-заячьи, петляя между лавками.
Ноги понесли сами. Девять секунд на стометровке - не зря же я сдавала нормативы.
— Стоять, кому сказала! — орала я, нагоняя.
Он был быстрее, но я - злее. И когда он споткнулся о бордюр, я настигла его, схватив за воротник куртки. Дёрнула назад, разворачивая к себе.
— Пусти! — он вырывался, но я держала крепко. — Отпусти, дура!
— Ах вот как? — я заломила ему руку, как учил отец. — Сейчас в милицию отведу, будешь знать, как воровать.
— Олька? — вдруг выдохнул он.
Я замерла. Вгляделась.
Серёга. Тот самый. Только повзрослевший - плечи шире, лицо острее, а глаза... в глазах стыд пополам с надеждой.
— Серёга. — я ослабила хватку. — Давно не виделись.
Он вывернулся, но не убежал. Стоял, потирая запястье, и смотрел на меня.
— А ты... — он перевёл взгляд на мою форму. — А тебе идёт.
— А ты, я смотрю, преступником решил стать? — я упёрла руки в бока. — Серьёзно? Жвачку воровать? Кошелёк?
— Да я не... — он замолчал, опустил голову. — Денег нет. А курить хочется. И жрать. — он поднял глаза. — Мать запила. Отчим выгнал. Живу у бабки, а она на одну пенсию тянет.
Я выдохнула. Злость ушла, оставив место чему-то тяжёлому, вязкому.
— Так нельзя, Серёга. — сказала я тихо. — Нельзя воровать. Ты же не такой.
— А какой? — он усмехнулся горько. — Оль, ты теперь вон какая - форма, погоны. А я... я никто.
— Не говори ерунды. — я подошла ближе. — Ты мой друг. Был и есть. А друзья помогают.
Я полезла в карман. Достала все деньги, что были - рублей триста. Протянула ему.
— На, возьми. Только не воруй больше.
Серёга смотрел на деньги, потом на меня. Глаза у него стали мокрыми.
— Оль... — голос дрогнул. — Ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда. — я сунула купюры ему в руку. — И запомни: если узнаю, что ты снова за старое - сам знаешь, у меня папа начальник милиции. Мигом в колонию упеку.
Он улыбнулся. По-детски, по-старому, как тогда, когда мы бегали во дворе.
— Не упечёшь. Ты добрая.
— Я суровая. — поправила я, но тоже улыбнулась. — Ладно, пошли, провожу тебя. А то опять ввяжешься в какую-нибудь историю.
___________________________________________
Мы пошли по знакомому двору, потом свернули в арку. Серёга молчал, но я чувствовала - ему легче. Не от денег даже - от того, что кто-то оказался рядом. По-настоящему.
— Заходи. — сказал он, когда мы остановились у облезлой пятиэтажки. — Чай попьём.
Я кивнула. Мы поднялись на третий этаж. Подъезд пах сыростью и кошками, на стенах были надписи, которых я предпочла бы не читать. Серёга открыл дверь своим ключом, и мы вошли в маленькую прихожую.
А потом я увидела её.
На лестничной клетке между вторым и третьим этажом, прямо на грязном бетонном полу, свернувшись калачиком, спала женщина. Старая куртка накинута поверх застиранного халата, волосы спутаны, лицо бледное, с синевой под глазами..
Я подошла ближе. Женщина не шевелилась. Я наклонилась, прислушалась - дышит. Ровно, глубоко. Пьяным сном.
— Мать... — прошептал Серёга, и в его голосе была такая боль, что у меня сердце сжалось.
— Нелли Ивановна? — я тронула её за плечо. — Тётя Неля?
Никакой реакции.
— Ну чë встал? — повернулась к Брежневу. Давай заносить. За руки бери.
Мы, как могли, подхватили женщину - я за ноги, Серёга под мышки - и втащили в квартиру. Кое-как дотащили до дивана, уложили. Она даже не проснулась, только что-то пробормотала и перевернулась на бок.
Я села на край дивана, рядом с ней. Потрясла за плечо - сильнее.
— Неля Иванна! Проснитесь!
Она застонала, открыла мутные глаза. Смотрела на меня, не узнавая.
— Это кто? — просипела она. — Серёжа?..
— Тётя Нель, это Оля. Пылеева. Помните меня?
Она моргнула. Потом вдруг села, схватилась за голову.
— Ой... ой, голова... Оля? Савелия дочка?
— Да. — ответила я жёстко. — Савелия дочка. И я сейчас буду с вами разговаривать по-другому.
Я встала, уперев руки в бока. Смотрела на неё сверху вниз, как учил отец - так, чтобы у человека поджилки затряслись.
— Вы чë творите, а? — заговорила я, и в голосе моём зазвенел металл. — Ребёнка хотите на улицу выгнать? Он уже ворует, между прочим. Поймали бы - в колонию упекли. А вам всё равно? Бутылка дороже?
— Олька, ты чего... — начал Серёга, но я цыкнула на него.
— Молчи. Сначала мать слушать будем.
Нелли Ивановна сжалась, опустила голову.
— Оленька, я не хотела... оно само... как-то... — она всхлипнула.
— Само? — я наклонилась к ней. — Бутылка сама в рот залезла? Сама? Вы мать, чёрт возьми! — голос сорвался, но я взяла себя в руки. — Вы должны заботиться о сыне, а не зенки заливать!
В этот момент из-под дивана блеснуло стекло. Я нагнулась, вытащила бутылку водки - наполовину пустую.
— Это что? — я подняла бутылку перед её носом. — Это тоже само пришло?
Нелли заплакала. Тихо, по-бабьи, закрывая лицо грязными руками.
— Серёг, где у вас мусорное ведро? — спросила я, не оборачиваясь.
— На кухне. — ответил он растерянно.
Я прошла на кухню. Открыла бутылку и, не раздумывая, вылила водку в раковину. Стекло звенело, запах ударил в нос - резкий, противный. Я скривилась, но не остановилась, пока бутылка не опустела.
Вернулась в комнату. Тëтя Неля всё ещё плакала, раскачиваясь на диване.
— Слушайте внимательно — сказала я, садясь напротив. — Как только дадут увальнительную, я сразу же приду. Если узнаю, что вы снова пьёте - я приведу папу. Не одного. С понятыми. И вы у меня поедете в вытрезвитель, а потом в психушку. Потому что это уже не жизнь - это медленная смерть. А Серёга вам не сиделка. Ему школу заканчивать, в люди выходить. Поняли?
Она подняла на меня заплаканные глаза. Кивнула.
— Я поняла, Оленька. Я... я постараюсь.
— Не постараетесь. — поправила я. — Сделаете. — я повернулась к Серёге. — А ты смотри за ней. Если что - приходи в училище, или звони.
— Оль, да откуда у меня твой телефон... — начал он.
— Запиши. — я продиктовала номер, и он торопливо записал на оторванном клочке газеты. — И ещё: воровать больше не смей. Слышишь? Если деньги нужны - приходи ко мне. Я помогу. Но не воруй. Обещай.
— Обещаю. — сказал он тихо, но твёрдо.
Я встала. Посмотрела на Нелли Ивановну - она сидела, опустив плечи, но в глазах уже не было той пустоты. Что-то там теплилось. Стыд? Надежда? Не знаю. Может быть, и то, и другое.
— Спасибо за «чай», я пошла. — сказала я. — Серёга, проводи.
Он вышел со мной на лестничную клетку.
— Оль... — начал он, и голос его дрожал. — Спасибо тебе. Я... я не знаю, что бы я без тебя...
— Был бы вором. — закончила я за него. — А теперь будешь человеком. Ладно, давай, возвращайся к матери.
Я развернулась и пошла вниз по лестнице. Сердце колотилось где-то в горле. Только что я разговаривала со взрослой женщиной как прокурор на допросе. И - странное дело - это помогло.
«Может, я и правда стану хорошим офицером?» — подумала я, выходя на солнечный свет...
___________________________________________
Дорога до казармы заняла минут двадцать. Я шла по набережной, вдыхая речной ветер, прокручивая в голове встречу с Серёгой и его матерью. На душе было странно - и горько от того, в каком они оказались положении, и светло от того, что я смогла помочь. Внутри горело то самое чувство, которое отец называл «правильным» - когда ты сделал то, что должен был, даже если это больно и страшно.
Я уже видела вдалеке бледные стены училища, когда заметила его.
Саша.
Он стоял у скамейки, засунув руки в карманы, и смотрел в мою сторону. Ждал? Или просто оказался здесь?
Я замедлила шаг. Сердце забилось где-то в горле.
«Просто пройди мимо. — сказала я себе. — Не смотри, не оборачивайся. Максим запретил. Максим узнает - будет скандал».
Я сделала вид, что рассматриваю корабли на реке, и прибавила шаг.
— Пылеева. — его голос резанул по спине. — Оля, стой.
Я не остановилась.
— Оль!
Шаги за спиной. Быстрые, настойчивые. Он догнал меня, взял за локоть, разворачивая к себе.
— Ты чего? — спросил он, заглядывая в глаза. — Ты меня избегаешь? Да?
— Отстань, Трофимов. — ответила я, отводя взгляд. — Нечего нам с тобой разговаривать.
— Это с каких пор? — он не отпускал локоть. — Вчера мы... Оль, я стихи тебе написал. Ты читала?
— Читала. — я выдернула руку. — И что?
— А то, что я... — он запнулся. — Я не понимаю. Между нами было что-то. Я чувствовал. И ты чувствовала.
— Ничего не было. — я скрестила руки на груди, делая стену между нами. — И не будет.
— Почему? — в его голосе прорвалась боль. Настоящая, не наигранная.
Я молчала. Губы дрожали.
— Оль, посмотри на меня. — он шагнул ближе. Я подняла глаза. В его взгляде было столько тоски, мольбы, что у меня внутри всё перевернулось. — Скажи правду. Что происходит?
Я выдохнула. Сломалась.
— Максим. — вырвалось у меня. — Максим запретил. Сказал, что нас отчислят. Что ты не тот, кто мне нужен. Что ты будешь изменять. Что я испорчу себе жизнь.
Саша замер. Лицо его побелело, потом медленно налилось краской — не смущения, а гнева.
— Макар тебе запретил? — переспросил он глухо.
—  Ты же знаешь, он мой крёстный брат. Он заботится...
— Заботится? — перебил Саша, и голос его дрогнул от ярости. — Он тебе не отец, Пылеева. И не муж. Он не смеет запрещать тебе, с кем общаться. И уж точно не ему решать, кто тебя достоин, а кто нет.
— Ты не понимаешь... — начала я.
— Я всё понимаю. — он взял меня за плечи. Сильно, уверенно. Не больно, а так, что я не могла отстраниться. — Оль, слушай меня. Я не знаю, что будет. Может, нас и правда отчислят, если узнают. Может, я окажусь не тем, кем ты меня считаешь. Но сейчас - сейчас я знаю одно: я не могу без тебя.
— Саша... — прошептала я, и слёзы сами потекли по щекам.
— Поэтому мы будем скрываться. — сказал он твёрдо. — Никто не узнает. Ни Максим, ни Пал Палыч, никто. Мы будем встречаться тайно. Им не обязательно знать.
— А если узнают? — спросила я, и голос мой был едва слышен.
— Значит, будем отвечать вместе. — он наклонился ближе. — Я не брошу тебя, Оль. Слышишь? Никогда.
— Ты дурак. — выдохнула я сквозь слёзы.
— Твой дурак. — ответил он.
И поцеловал меня.
Прямо на набережной, под крики чаек, под солнцем, которое вдруг стало нестерпимо ярким. Я закрыла глаза, чувствуя его губы - мягкие, настойчивые - и мир перестал существовать. Не было ни училища, ни запретов, ни Максима, ни пьющей матери Серёги, ни вылитой в раковину водки. Был только он. Саша.
Когда он отстранился, я стояла, не в силах открыть глаза.
— Теперь ты моя. — прошептал он мне в волосы.
— Я итак твоя. — ответила я, пряча лицо у него на плече.
Мы постояли так минуту. Две. Потом он взял меня за руку.
— Идём. Нас ждут.
— А Максим? — спросила я, не двигаясь с места.
— А Максим ничего не узнает. — ответил Саша. — Пока не время.
Я посмотрела на него. В его глазах не было страха. Только решимость. И это передалось мне.
— Идём. — сказала я, сжимая его ладонь.
Мы пошли в училище - вместе. Рука в руке. Зная, что с этого момента всё изменилось. Что мы теперь - тайна. Наша общая тайна.
И пусть кто-то попробует её разрушить.
Я не позволю. Мы не позволим.
___________________________________________