Часть 48."Второй шанс".
Коридор на этаже с таксофонами всегда казался мне самым одиноким местом в училище. Здесь не было суеты казармы, не пахло хлоркой из умывальника. Только холодный пластик трубки и гудки, которые переносят тебя в другую жизнь - ту, где нет подъёмов, нарядов и «Философа».
Я прижала трубку к уху и услышала долгожданное «Алло?».
— Ирка, привет. Это я.
— Олька! Ты жива? — голос подруги с той стороны провода звучал так близко и так нереально далеко одновременно. — Мы тут уже думали, тебя заформалили до состояния робота.
— Почти. — усмехнулась я, накручивая на палец провод. — Слушай, у меня сегодня увальнительная.
— Серьёзно? — Ирка аж взвизгнула. — Ты вырываешься на свободу?
— Часов до шести вечера. — я прижала трубку плечом к уху. — Давай встретимся? Погуляем. По-нормальному. Без дежурных и построений.
— Конечно давай! Я соскучилась жутко. Ты хоть расскажешь, как там?
— Расскажу. — пообещала я. — Тол
Она замолчала на секунду, а потом выдала:
— Ладно, встречаемся в парке у фонтана в два. Договор?
— Договор. — выдохнула я.
— Только, Оль… — добавила она серьёзнее. — Ты там это… держись. И не ломай себя под их дудку, ладно?
— Постараюсь. — ответила я и повесила трубку.
Секунду постояла, глядя в мутное стекло. За окном яркое июньское небо заливало плац золотистым светом, и я вдруг остро почувствовала, как сильно хочу выйти за эти стены. Просто побыть собой. Олей. А не суворовцем Пылеевой.
__________________________________________
Мысль о встрече с Иркой грела где-то в груди, и с этим теплом я пошла в кабинет русского языка. Там было тихо, пахло бумагой и старой пылью. Идеальное место, чтобы побыть одной.
Я подошла к доске, взяла кусок мела и, повинуясь какому-то внутреннему порыву, вывела:
«Его глаза смотрели на меня так, будто я была единственным человеком в этой комнате».
Слово за словом рождалось предложение. Красивое, чуть пафосное, но честное. Я отступила на шаг, склонила голову набок.
— Так-с… — пробормотала я вслух. — Разбираем. Подлежащее - «глаза». Сказуемое - «смотрели». Второстепенные…
Я увлеклась. Меловые линии летели по доске, подчёркивая главные и второстепенные члены. Я даже не слышала, как скрипнула дверь.
А потом тишину разорвал голос прямо над ухом:
— А дополнение тут какое?
— А-а-а! — я подскочила на месте, выронив мел, и резко обернулась.
Передо мной стоял Саша. С руками в карманах, с этой его вечной полуулыбкой, и глазами, которые смотрели… ну, вы поняли. Как в том предложении на доске.
— Трофимов! — выдохнула я, прижимая руку к груди. — Ты меня до инфаркта довести хочешь?!
— Не умирай. — он сделал шаг ближе. — Я ещё не успел сказать, что у тебя мел за ухом.
— Что? — я машинально дотронулась до уха, и он тихо рассмеялся.
— Да нету ничего. — признался он. — Просто лицо у тебя смешное было.
Я закатила глаза.
— Очень остроумно.
Он подошёл к доске, встал почти вплотную, разглядывая мою схему.
— «Единственным человеком в этой комнате». — прочитал он вслух, и его голос вдруг стал тише. — Это ты про кого?
Я отвела взгляд.
— Про литературного героя.
— Врёшь. — сказал он так спокойно и уверенно, что у меня по спине побежали мурашки.
— С чего ты взял? — я скрестила руки на груди, делая вид, что возмущена.
Он повернулся ко мне. Теперь мы стояли лицом к лицу. Слишком близко. Я чувствовала тепло его тела, видела, как подрагивают ресницы.
— Потому что ты, Пылеева, когда врёшь, смотришь в сторону, — тихо сказал он. — А сейчас ты смотришь на меня.
И прежде чем я успела придумать ответ, он наклонился и поцеловал меня.
Легко. Почти невесомо. Просто коснулся губами моих губ, как будто проверял - не исчезну ли я.
Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Я замерла, не зная, куда деть руки, и только чувствовала, как его пальцы легли мне на талию, притягивая ближе.
— Саша… — выдохнула я, когда он отстранился на миллиметр.
— Молчи. — попросил он шёпотом. — А то ты начнёшь спорить, и я опять скажу какую-нибудь глупость.
Я хотела рассмеяться, но вдохнула полной грудью и… замерла.
Запах.
Тяжёлый, горьковатый, въевшийся в одежду.
Табак.
Всё тепло внутри разом схлынуло. Я отстранилась резко, с силой, так что он даже не ожидал.
— Опять курил. — сказала я не вопросом, а утверждением.
Лицо его дрогнуло. Он понял.
— Оль…
— Не надо. — я отошла к окну, чтобы не смотреть на него. За стеклом беззаботно шумели листвой старые тополя, и этот летний покой казался издевательством. — Ты обещал. Нет, ты не обещал. Ты просто сказал, что «балуешься». Как будто это что-то меняет.
— Это ничего не меняет. — его голос стал глухим. — Я знаю.
— Знаешь? — я резко развернулась. — Тогда почему? Почему, Саша? Ты же видел, что было на кроссе. Ты задыхался! А теперь опять? Тебе всё равно?
— Не всё равно. — сказал он тихо. — Просто… это не твоё дело.
Слова ударили больнее, чем пощёчина.
— Не моё? — я рассмеялась, но смех вышел горьким. — А кто тогда, по-твоему, подсказывал тебе на уроках? Кто переживал, почему ты на построении бледный от этого... курева?
Он молчал. Смотрел в пол.
— Ладно. — я выдохнула, чувствуя, как к глазам подступает предательская влага. — Поняла. Не моё.
— Оль, хватит. — он сделал шаг ко мне.
— Не подходи. — я выставила руку вперёд, останавливая его.
— Ты ведёшь себя как дура. — вдруг сказал он, и в голосе прорезалась злость. — Правда. Из мухи слона раздуваешь.
Я замерла.
— Кого я раздуваю? — переспросила я ледяным тоном.
Он понял, что сморозил глупость, но отступать было поздно.
— Я не это хотел…
— А что ты хотел? — перебила я. — Чтобы я улыбалась и делала вид, что всё прекрасно? Что твоё здоровье меня не волнует? Что я… — голос дрогнул, и я замолчала.
Саша смотрел на меня, и в его глазах металась растерянность. Он не умел просить прощения. Не умел признавать себя неправым.
— Дура. — повторил он, но уже не зло, а как-то обречённо.
Я кивнула, сглатывая ком в горле.
— Всё, Трофимов. — сказала я ровно. — Иди.
— Оль…
— Ты чё, не понял? Иди, а то я за себя не отвечаю.
Он постоял секунду, потом развернулся и вышел. Дверь хлопнула негромко, но мне показалось - громом.
Я осталась одна.
С меловой надписью на доске. С запахом табака, который всё ещё витал в воздухе. И с противным чувством обиды, которая разрасталась в груди, как чёрное пятно.
За окном по-летнему сверкало солнце, и это было хуже любого дождя.
— Дура. — прошептала я, уткнувшись лбом в подоконник. — Сама ты дура.
__________________________________________
Казарма встретила меня привычным гомоном. Кто-то спорил у тумбочек, кто-то уже расстелил койки, готовясь к вечернему отдыху. Я прошла к своей кровати, не глядя по сторонам, и рухнула на матрас, чувствуя, как внутри всё ещё кипит та самая злость - тягучая, горькая, осевшая на зубах после разговора в кабинете русского.
— Олька, ты чего такая? — услышала я голос Максима. Он сидел на своей тумбочке, наблюдая за мной с прищуром. — Вид у тебя, будто ты сейчас кого-то прибьёшь.
— А ты у нас экстрасенс? — буркнула я, не глядя на него, и рывком открыла книгу. Ту самую, «Загадку ночного гостя». Страницы жалобно хрустнули под пальцами. — Лучше сейчас не лезь.
— Понял. — он поднял руки в примирительном жесте. — Молчу.
Я уткнулась в текст, но буквы прыгали перед глазами, сливаясь в серые пятна. Перед глазами всё ещё стоял он - Саша, с этим его запахом табака, с этим «не твоё дело». Я со злостью перевернула страницу, хотя не прочитала ни слова. Пусть все видят - мне плевать. Я просто читаю.
В казарму с полотенцем на плече, зашёл Саша. Он был напряжён, челюсть сжата, и он старательно не смотрел в мою сторону. Прошёл к своей койке, кинул полотенце на спинку кровати.
— Слушай, Печка. — громко сказал он, будто бросая вызов всей казарме. — Ты не одолжишь свою туалетную воду, а то моя закончилась?
— А по-моему, она тебе не подходит, — лениво отозвался Стёпа, лёжа на койке.
— А ты что, парфюмером заделался? — Саша скривился, пытаясь выглядеть беззаботным.
— Да нет. — Перепечко хмыкнул и, не поднимая головы, выдал: — Она просто курево не перешибёт.
Я усмехнулась. Не удержалась. Усмешка вырвалась сама собой - колкая, злая. Как удар.
Саша дёрнулся, будто от пощёчины.
— Блин, Печка, задрали уже! — рявкнул он, и в голосе его звенело настоящее раздражение. — У вас что, одна шутка на всех?!
Он так и не посмотрел на меня. А я вцепилась в книгу так, что побелели костяшки.
— Алё, народ! — в казарму влетел Сухомлин, сияющий, как медный таз. — Пострелять кто-нибудь хочет сегодня?
— Не знаю. — пожал плечами Синицын, отряхивая китель. — Мне тупо денег жалко.
— А если на халяву?
— Как это? — Перепечко даже голову поднял.
— Короче, я сейчас Катьке звонил. — выпалил Сухой, потирая руки. — У них в интернет-кафе связь пропала.
— В смысле? — спросил Максим, заинтересовавшись.
— Интернет не работает. — терпеливо объяснил Илья. — То есть у них сегодня официальный выходной.
— И что? — не понял Макаров.
— Ну а по локальной сети стреляй - не хочу! — Сухомлин аж подпрыгнул от нетерпения. — Ну так что, парни, кто со мной?
— Я пойду. — кивнул Стёпа.
— Я тоже подтянусь. — Максим бросил быстрый взгляд на меня, но я сделала вид, что поглощена книгой.
— Ну и я тогда. — отозвался Синица.
— Я в теме. — вдруг подал голос Саша. Голос был нарочито спокойным, но я слышала эту фальшивую ноту.
Сухомлин посмотрел на него с сомнением:
— Ты? Слушай, даже вот не знаю. Вообще-то у них в зале там курить нельзя.
— Блин, парни, ну сколько можно?! — взорвался Саша, и в этот раз он почти кричал.
— Там нисколько нельзя. — холодно отрезал Макаров. — Тем более ты со своей дыхалкой не выдержишь. Ты на ровном месте сдох, а там по крышам надо бегать.
Кто-то даже засмеялся.
— Тем более у тебя времени нет. — добавил Максим, и в его голосе сквозило то самое «мы тебя предупредили».
— Это почему? — Саша сжал кулаки.
— Тебе ж за сигаретами сейчас бегать надо. — усмехнулся Максим.
Саша резко выдохнул, схватил с койки китель и фуражку.
— Да пошли вы. — бросил он и почти выбежал из казармы, хлопнув дверью.
В казарме повисла неловкая тишина.
— Ну так чё, пацаны, может, в правду пошли уже? — спросил Сухомлин, оглядывая остальных и все усмехнулись.
— Оль. — Максим подошёл ко мне, понизив голос. — Ты с нами? Постреляем, отвлечёшься.
Я медленно подняла взгляд от книги. Злость всё ещё кипела внутри, но примешивалась к ней какая-то глухая усталость.
— Не. — сказала я коротко. — У меня сегодня встреча.
— Встреча? — Максим удивился. — С кем?
— С подругой. — ответила я, закрывая книгу и откладывая её в сторону. — Мы с ней давно не виделись.
Он хотел что-то спросить ещё, но передумал. Только кивнул.
— Понял. Ну, тогда… удачи.
— Спасибо. — я всё-таки посмотрела ему в глаза, и он, кажется, прочитал там достаточно, чтобы больше не лезть с расспросами.
Ребята потянулись к выходу, шумные, молодые, с лёгкими головами. А я осталась сидеть на койке, сжимая в руках книгу, которую так и не прочитала ни строчки.
В казарме стало тихо.
Я легла, уставившись в потолок, и подумала: почему он не сказал мне правду? Почему просто не пообещал, что бросит?
А потом поняла: потому что он не уверен, что сможет.
И от этого стало ещё больнее.
__________________________________________
Парк встретил меня шелестом листвы и запахом лета - таким непривычным после училищных коридоров, пахнущих мастикой и потом. Я шла по аллее, чувствуя, как тяжёлые ботинки непривычно стучат по асфальту, и ловила на себе взгляды прохожих. Ещё бы - девушка в суворовской форме выглядела здесь как инопланетянка.
Ира уже сидела на скамейке у фонтана. Увидев меня, она подскочила и побежала навстречу.
— Олька! Привет! — она обняла меня так крепко, что я почти задохнулась. — Боже, какая ты... офигенная!
— Здорово, Ковальская. — я улыбнулась, но улыбка вышла бледной.
Ира отстранилась, заглянула мне в лицо. Её голубые глаза сузились.
— Ты чего такая грустная?
— Всё нормально. — я пожала плечами, отводя взгляд к фонтану. — Просто устала. Режим, знаешь ли. Подъёмы, отбои, бег по утрам. Пойдём, погуляем.
Мы двинулись по аллее. Я смотрела под ноги и считала трещины в асфальте, но перед глазами всё равно стоял Саша. Его слова: «Не твоё дело». И то, как он отмахнулся, когда я сказала про курево. Дурак. Красивый, наглый, любимый дурак, которому плевать на моё мнение.
— Оль. — Ира взяла меня под руку. — Мы хоть и знакомы немного, но я чувствую: ты точно врёшь.
— Да правда всё, Ир. — отмахнулась я. — Лучше скажи, как у тебя? Что с твоим парнем?
Ира вдруг замолчала. Её лицо изменилось — стало каким-то... закрытым.
— А что? — насторожилась я.
Она выдохнула - и в этом выдохе было столько облегчения, что я даже удивилась.
— Он уехал. Навсегда.
— Как это - навсегда?
— А вот так. — она пожала плечами. — Сказал, что мы слишком разные. Что ему нужно двигаться дальше. Собрал вещи и уехал к тётке в Новосибирск. Даже не попрощался нормально.
— Ирка... — я не знала, что сказать.
— Всё нормально. — повторила она. — Даже хорошо. Он всё время командовал мной. Что делать, куда идти, с кем дружить. Устала я.
Мы пошли дальше молча. Я смотрела на неё и думала: вот она, моя лучшая подруга, наконец-то свободная. А я? Я всё ещё думаю о том, кто сказал мне «не твоё дело».
Мы подошли к пешеходному переходу. Светофор горел зелёным, и мы ступили на «зебру». Я всё ещё прокручивала в голове разговор с Сашей, когда Ира вдруг дёрнула меня за рукав.
— Олька, смотри!
Я подняла голову.
Прямо на нас, визжа тормозами, летела чёрная тонированная «шестёрка».
Время замедлилось. Я успела схватить Иру за руку и дёрнуть назад, на тротуар. Машина пронеслась в сантиметрах от нас, обдав волной горячего воздуха и запахом горелой резины.
— Твою мать! — выдохнула я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Права понакупили, а водить не умеют.
«Шестёрка» остановилась метрах в десяти. Я рванула к ней, не думая уже ни о форме, ни о приличиях. Подошла к водительской двери, наклонилась и заглянула в опущенное стекло.
— Чё совсем оборзел?! — заорала я. — Слепой что ли, дорогу не видишь?! На зелёный переходим! Чуть двух человек не сбил, придурок!
Парень в кожаной куртке и бейсболке набекрень сначала хотел что-то ответить, но потом замер. Я тоже замерла.
Круглое лицо. Веснушки на носу. Серые глаза - такие же, как у меня.
— Витёк? — выдохнула я.
— Олька Пылеева? — он присвистнул. — Ни хрена себе.
Он вышел из машины. Мы с секунду смотрели друг на друга, а потом он первым протянул руку. Я с хлопком пожала её - по-старому, по-дружески.
— Здорово, суворовец Пылеева.
— Здорово, Ковалёв.
Я оглядела его, потом машину.
— Ты хоть права-то получил?
— Получил, получил. — он улыбнулся своей старой мальчишеской улыбкой, но смотрел почему-то не на меня. Поверх моего плеча. На Иру.
Я обернулась. Ира стояла в двух шагах, всё ещё бледная, но уже с любопытством разглядывала Витька.
— Извините, девчонки. — сказал он, обращаясь уже к обеим. Но смотрел всё равно на Иру. — Задумался. Не специально.
Потом перевёл взгляд на мою форму.
— Ну как там в Суворовском?
— Нормально. — буркнула я. — Учимся, бегаем.
— Ну, дело хорошее. — кивнул он. — Ладно, мне пора. Извините ещё раз, если что.
Он сел в машину, кинул последний взгляд на Иру, и «шестёрка» уехала.
— Это кто? — тихо спросила Ира, глядя вслед.
— Друг детства. — я убрала руки в карманы. — Идиот, таких мало.
— Он на меня так смотрел... — протянула она.
— Забудь. — я взяла её под руку и потянула дальше через дорогу. — Пойдём.
А про себя подумала: вот так всегда. Только начинаешь забывать своё прошлое - оно само тебя находит. И неважно, на какой ты стороне улицы.
__________________________________________
Кабинет этики пах деревом и старыми книгами - тем особым запахом, который бывает только в классах, где редко проветривают. Солнце за окном уже клонилось к закату, и косые лучи ложились на парты золотистыми полосами, превращая пылинки в танцующие искры.
Мы сидели с Максимом на первой парте. Прямо перед носом у Полины Сергеевны. Самое неудобное место для списывания, но самое удобное — для того, чтобы делать вид, что ты идеальный суворовец.
Я выводила в тетради аккуратным, почти каллиграфическим почерком:
«Долг - внутренне принимаемое обязательство следовать моральным нормам. Совесть - способность личности оценивать свои поступки...»
Максим рядом писал с таким видом, будто каждое слово давалось ему с трудом. Он то и дело косился на мою тетрадь, но я быстро прикрывала строчку рукой.
— Не подглядывай. — шепнула я, не поднимая головы.
— Я не подглядываю, я вдохновляюсь, — так же тихо ответил он, и в голосе его звучала та самая наглая нотка, которую я знала с детства.
— Суворовец Макаров. — голос Полины Сергеевны прозвучал мягко, но с той неуловимой строгостью, которая заставляла вытягиваться в струнку. — Вы бы лучше вдохновлялись собственной тетрадью, а не соседской.
Максим виновато улыбнулся, но глаз не опустил.
— Есть вдохновляться собственной, Полина Сергеевна.
Она покачала головой, но без злости. Потом перевела взгляд на часы на стене.
— Суворовец Перепечко. — позвала она. — Осталось три минуты. Вы бы лучше не подглядывали, а писали.
Стёпа, сидевший через два ряда от нас, торопливо зашелестел страницами, пряча взгляд от Андрея.
— Полина Сергеевна! — подал голос Сухомлин с правого ряда. Он поднял руку, хотя это и не требовалось.
— Да. — она подошла к нему.
— Полина Сергеевна, скажите, а долг и совесть относятся к основным понятиям морали? — спросил Илья с таким серьёзным лицом, будто от этого зависела его жизнь.
Я чуть не фыркнула. Хитрый. Просто хотел, чтобы она подсказала.
— Вы что хотите, чтобы вам подсказывали? — Ольховская прищурилась, но в уголках её губ дрогнула улыбка.
— Извините. — Сухой виновато опустил голову и заскрипел ручкой быстрее.
— Ну что ж. — Полина Сергеевна вернулась к столу и обвела взглядом класс. — Время вышло, сдаём работы.
Мы поднялись. Стулья заскрипели по полу. Я взяла свою тетрадь, а Максим ещё писал, и я легонько толкнула его локтем.
— Давай, философ.
— Сама ты философ. — буркнул он, но улыбнулся.
Мы двинулись к столу преподавателя. Полина Сергеевна принимала тетради аккуратно, складывая их в стопку.
— Перепечко. — протянула она, когда Стёпа ещё дописывал.
— Полина Сергеевна, ещё чуть-чуть! — взмолился Стёпа, неловко перебирая пальцами. — Я тут мысль не закончил.
Она посмотрела на него.
— Не волнуйтесь, суворовец. Если мысль дельная, я её и так замечу.
Стёпа выдохнул, положил тетрадь и чуть ли не бегом выскочил в коридор. Я пошла следом, а Максим остался дописывать.
__________________________________________
Перед отбоем меня потянуло в кабинет химии. Я открыла дверь и скользнула внутрь. В темноте пахло реактивами, металлом и старой мебелью - тем особым запахом, который бывает только в классах, где ставят опыты.
Свет включать не стала. Луны за окном хватило, чтобы разглядеть ряды парт и доску с остатками формул. Я села за первую парту у окна, достала из кармана сложенный листок - кроссворд из последнего номера училищной стенгазеты - и принялась разгадывать.
— Так-с... — пробормотала я вслух, водя пальцем по клеткам. — «Моральное качество, противоположное гордости». Семь букв. Скромность? Нет, там восемь. Смирение? Ага, подходит.
Тишина в кабинете была густой, почти осязаемой. Где-то за стеной капала вода - то ли труба прохудилась, то ли мне казалось. Я отвлеклась на секунду, посмотрела в окно. Там, за стеклом, спал плац, залитый лунным светом. Флаг на ветру слегка колыхался, и тени от деревьев лежали на брусчатке, как чьи-то длинные пальцы.
— «То, что нельзя купить за деньги». — продолжила я, возвращаясь к кроссворду. — Четыре буквы. Честь. Легко.
Я улыбнулась своим мыслям. В училище эти слова обретали другой смысл. Не такой, как в учебнике. Более... живой. Когда тебя наказывают за чужую провинность, когда ты заступаешься за того, кто слабее, когда бежишь кросс до потери пульса - вот тогда понимаешь, что такое долг. И совесть.
Дверь скрипнула.
Я замерла, не поднимая головы. В кабинете стало теснее - кто-то вошёл и остановился на пороге. Шаги были тихими, почти неслышными, но я узнала бы их из тысячи.
Трофимов.
Я сделала вид, что углублена в кроссворд. Ещё ниже склонилась над листком, хотя буквы уже прыгали перед глазами.
— Оля. — тихо позвал он.
Я промолчала.
— Оль, я знаю, что ты меня слышишь.
Я перевернула страницу с кроссвордом, хотя там ничего не было. Просто белый лист.
Он вздохнул. Шагнул ближе. Я почувствовала его запах мыла и… нет, табака не было. Только свежесть.
— Ты не курил? — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать.
Саша замер. Потом осторожно ответил:
— Нет.
— Врёшь. — я всё ещё не смотрела на него.
— Не вру.
Я подняла голову. Он стоял в двух шагах от меня, в расстёгнутом кителе, без фуражки, и выглядел… непривычно. Не нагло. Не самоуверенно. А как-то по-настоящему.
— Докажи. — бросила я.
Он молча вытащил из кармана пачку сигарет и зажигалку. Я напряглась. Он размял пачку, вытащил одну сигарету, поднёс к лицу, понюхал… и с хрустом сломал её пополам. Потом ещё одну. И ещё. Потом зажигалку - щёлкнул колёсиком, и пламя лизнуло его пальцы. Он не отдёрнул руку.
— Саша! — я дёрнулась, но он уже бросил зажигалку на пол и раздавил её каблуком ботинка.
— Всё. — сказал он тихо. — Понял? Всё.
Я смотрела на обломки сигарет на полу, на раздавленную зажигалку, на его покрасневшие пальцы. Сердце колотилось где-то в горле.
— Зачем ты это сделал? — спросила я севшим голосом.
— Затем, что ты была права. — он сделал шаг ко мне. — Затем, что я дурак. Настоящий дурак. И сказал тебе гадость, и курил, и… — он замолчал, подбирая слова. — И не хочу тебя терять. Понял? Не хочу.
Я встала. Схватила кроссворд со стола, скомкала его и сунула в карман.
— Поздно спохватился, Трофимов. — сказала я холодно, хотя внутри всё дрожало. — Ты же сам сказал - «не твоё дело». Вот и не лезь теперь.
Я двинулась к выходу, но он перехватил меня за руку.
— Пусти. — я дёрнулась.
— Нет.
— Я сказала, пусти!
— Нет. — его голос стал твёрдым, почти как у отца. — Я извиниться пришёл. Выслушай.
Я замерла, не оборачиваясь.
— Оль. — он говорил тихо, но каждое слово было как камень, брошенный в воду. — Я дурак. Я это знаю. Ты это знаешь. Все это знают. Но я... я не хотел тебя обидеть. Просто испугался.
— Чего? — я всё же повернулась.
— Что ты слишком хорошая для меня. — сказал он, глядя прямо в глаза. — Что ты... что я тебя не заслуживаю.
Я хотела сказать что-то колкое, но слова застряли в горле. Потому что он смотрел на меня так, будто я была единственным человеком в этой комнате. Вспомнилась доска в кабинете русского, мел, выведенное мной предложение. «Его глаза смотрели на меня так, будто я была единственным человеком в этой комнате». Я тогда сказала - про литературного героя. Врала.
— Саша... — начала я.
— Не уходи, Оль. — попросил он. — Пожалуйста.
И прежде чем я успела ответить, он подхватил меня под талию и усадил на преподавательский стол. Я ахнула от неожиданности, но он уже стоял между моих колен, держа меня за талию, глядя снизу вверх.
— Ты... — выдохнула я. — Ты с ума сошёл?
— Возможно. — его губы дрогнули в улыбке. — Но я решил, что если сейчас тебя отпущу, то больше никогда не смогу подойти.
— Это шантаж? — прищурилась я.
— Это... — он наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание на своих губах. — Это просьба о втором шансе.
— Второй шанс заслужить надо. — прошептала я, хотя сердце уже сдалось. Уже кричало «да», даже когда голос пытался сохранить остатки гордости.
Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались колени.
— А я заслужил?
— Не знаю... — выдохнула я.
И он поцеловал меня. По-настоящему. Глубоко, требовательно, так, что у меня закружилась голова, а руки сами собой легли ему на плечи, сжимая ткань кителя.
Пахло от него мылом и свежестью. Без табака. Совсем.
Когда он отстранился, я открыла глаза и увидела, что он улыбается.
— Простила? — спросил он тихо.
Я прикусила губу, делая вид, что раздумываю.
— Не знаю... — протянула я. — А ты больше не будешь меня дурой называть?
— Никогда. — серьёзно сказал он.
— И курить?
— И курить.
Я посмотрела на него долгим взглядом.
— Тогда, наверное, простила.
Он выдохнул с таким облегчением, будто только что сдал самый страшный экзамен в жизни.
— Ты даже не представляешь, как я боялся, что ты меня пошлёшь.
— Ещё не вечер. — усмехнулась я.
Но сама уже знала - не пошлю.
Потому что когда смотришь в глаза человеку, который готов сломать сигареты и зажигалку ради тебя - глупо продолжать злиться.
Он помог мне слезть со стола, но руку с талии не убрал.
— Пойдём. — сказал он. — А то заметят нас тут с тобой.
— Это ты виноват. — я толкнула его в плечо. — Это ты меня усадил.
— И ни капли не жалею. — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то тёплое. Настоящее.
Мы вышли в коридор. Луна светила в окна, и тени наши сплелись в одну.
Но я знала - это не последний наш вечер в кабинете химии.
И, кажется, была не против.
__________________________________________