Часть 45."Лебединое озеро".
Увольнение закончилось быстрее, чем я ожидала. Город встретил знакомыми улицами, но чувствовался он совсем чужим - будто я смотрела на него из-за стекла. Мы с Максом перекинулись парой фраз, купили мороженое, прошлись по центральному проспекту… и всё. Потянуло обратно. Странно, но казарма уже казалась если не домом, то хотя бы понятным местом.
Я шла к КПП одна - Макс остался поговорить с кем-то из знакомых. В училище вечерело, длинные тени ложились на асфальт, и ветер гнал по плацу сухие листья.
На входе было тихо. Обычно здесь крутился кто-то из наших, но сегодня за столом дежурного сидел незнакомый парень. Года на два старше, коренастый, с тяжёлым взглядом и в идеально отутюженной форме. Явно не новобранец. Лицо - кирпичом, брови сведены к переносице.
Я подошла к столу, придерживая рукой сумку.
— Здравия желаю. — кивнула я и сделала шаг в сторону коридора.
— Стоять. — голос у него оказался глухой и равнодушный, как у старшины на построении. — Ты куда?
Я замерла и медленно повернулась.
— В казарму.
Он окинул меня долгим, недоверчивым взглядом. Снизу вверх, как товар на рынке оценивают.
— В казарму, значит? — он чуть наклонил голову. — А ты кто вообще?
Я моргнула.
— Суворовец Пылеева. Третий взвод.
Он хмыкнул - коротко, без эмоций.
— Угу. А документы?
— Какие документы? — я начинала злиться. — Я тут учусь. Увольнение было. Возвращаюсь.
Он скрестил руки на груди, и его взгляд стал ещё тяжелее.
— Девушка, ты вообще в зеркало видела? — сказал он медленно, будто объяснял дураку. — У нас тут училище. Не проходной двор и не свидание для девочек.
У меня внутри что-то щёлкнуло.
— Я тебе ещё раз повторяю: я учусь здесь. — повторила я, уже тише, но с нажимом. — Третий взвод. Пылеева.
Он даже бровью не повёл.
— Ты хоть форму нормальную надела бы, прежде чем врать. — усмехнулся он, кивая на мою суворовскую форму, на погоны. — Где спёрла, на складе?
— Что ты сказал? — мой голос стал ледяным.
— То и сказал. — он поднялся из-за стола, и теперь мы стояли друг напротив друга через стойку. — Вали отсюда, милая, пока по-хорошему.
Я сжала кулаки. Кровь прилила к лицу.
— Ещё раз назовёшь меня «милой» - я тебе все зубы пересчитаю.
Он усмехнулся шире, но в глазах мелькнуло удивление.
— Ого, какая боевая. Слушай, иди отсюда. Пока я дневального не позвал.
— Ты и есть дневальный, придурок, — выпалила я. — И если ты сейчас же не пропустишь меня в казарму, я пойду к офицеру-воспитателю и расскажу, что на КПП сидит идиот, который не знает в лицо собственных суворовцев.
Он шагнул вперёд. Я не отступила.
— Ах ты мелкая…
Он не договорил. Дверь за моей спиной хлопнула, и в коридор шагнули тяжёлые, уверенные шаги.
— В чём проблема?
Я узнала этот голос раньше, чем повернула голову.
Пал Палыч.
В полной форме, при погонах, с лицом, которое не предвещало ничего хорошего.
Дневальный вытянулся мгновенно, будто его пружиной подбросило.
— Товарищ майор! Гражданское лицо пыталось проникнуть на территорию училища!
Я развернулась к Василюку, кипя от злости.
— Товарищ майор, разрешите обратиться?
Пал Палыч перевёл взгляд с меня на дневального. На его лице не дрогнул ни один мускул.
— Обращайтесь, суворовец Пылеева.
Я выдохнула. От того, что он назвал меня по фамилии, злость не ушла, но стала… организованнее.
— Дневальный отказывается меня пропускать, заявляя, что я не являюсь суворовцем. На замечания не реагирует, использует неуставные обращения.
Василюк медленно повернулся к парню. Тот уже понял, что влип, но стоял всё так же навытяжку, только побелел слегка.
— Суворовец Пылеева. — спокойно сказал майор, — Действительно обучается в третьем взводе. Находилась на увольнении. Возвращается в расположение.
Он сделал паузу. Тишина стала ватной.
— Вопросы?
— Никак нет! — рявкнул дневальный, но в голосе уже не было уверенности.
— Так почему не пропустили?
— …Ошибся, товарищ майор. — выдавил он.
— Ошибся. — повторил Пал Палыч. В его тоне не было насмешки. Было что-то похуже - разочарование. — А ну-ка, выйди из-за стола.
Дневальный послушно вышел.
— Смотри на неё. Внимательно. — Василюк кивнул на меня. — Запомнил лицо?
— Так точно.
— Чтобы больше ошибок не было. Приму меры.
— Есть.
Пал Палыч повернулся ко мне:
— Пылеева, заходи. И в следующий раз - документы носи. Всё быстрее будет.
Я кивнула, сглотнув ком.
— Есть, товарищ майор.
Я шагнула внутрь, прошла мимо остолбеневшего дневального. Внутри всё ещё кипело, но где-то глубоко пробивалось что-то другое.
Странная, почти тёплая уверенность.
Потому что Пал Палыч назвал меня по фамилии. Не «девушка», не «гражданское лицо». Суворовец Пылеева.
Я почти улыбнулась, проходя в коридор.
Но вовремя одёрнула себя.
— Ольга. — раздалось сзади.
Я обернулась.
Пал Палыч стоял в коридоре, уже без той железобетонной строгости. Смотрел спокойно, даже… добро.
— Ты молодец, что не полезла в драку первой. — тихо сказал он. — Знаю, хотелось.
Я растерянно моргнула.
Он чуть усмехнулся.
— Видел твои кулаки. Хорошо сжаты. Но голова важнее.
— Есть, товарищ майор. — ответила я уже тише.
Он кивнул и пошёл дальше.
А я осталась стоять в коридоре, медленно выдыхая и разжимая пальцы, которые так и чесались врезать тому дневальному.
В казарму я вошла уже почти спокойная.
Макс сидел на своей койке и, увидев меня, присвистнул:
— Ольхец, ты чего красная как рак?
— Потом расскажу. — буркнула я.
Саша, проходя мимо, задержался на секунду.
— Слушай… — начал он.
— Не сейчас. — отрезала я.
Он кивнул, не споря, и отошёл.
Я упала на койку, уткнувшись в подушку.
В голове крутилось одно.
«Голова важнее».
Пожалуй, впервые за этот день я с ним согласилась.
__________________________________________
У нас начался урок эстетики Мы с Максом сидели на первой парте, как всегда. В класс вошла Полина Сергеевна. Мы встали.
— Товарищ преподаватель, третий взвод к уроку эстетики готов. Отсутствующих нет. — отрапортовал Максим.
— Очень хорошо. — Ольховская положила журнал на стол. — Садитесь.
Мы сели. Я поправила форму и краем глаза заметила, что Саша на второй парте за мной чем-то шуршит. Он сидел прямо за мной. И я чувствовала его присутствие даже спиной.
— Итак, у меня для вас есть приятные новости: на этой неделе появился шанс закрепить русскую классику конца XIX века на практике. — Полина Сергеевна улыбнулась. — В частности, речь идёт о Петре Ильиче Чайковском.
Сзади послышался недовольный голос Сухомлина:
— Ну вот… Наговорила приятные новости.
— В этом месяце у нас был запланирован поход в театр, — продолжала преподаватель, доставая из папки стопку билетов. — И вот: у меня в руках билеты.
— Есть билеты на балет, на трамвай билетов нет. — раздался голос Саши прямо у меня за спиной.
Я едва заметно улыбнулась. Вечно он со своими шутками. По классу прокатились смешки.
— Да, Трофимов, вы совершенно правы. — кивнула Полина Сергеевна. — Именно на балет, потому что оперу вам пока слушать рановато. И нам всем невероятно повезло, потому что в городе три дня гастроли театра балета Москвы. Билетов уже нигде нет.
— Полина Сергеевна, а что за балет? — спросил Макс, отвлекаясь от своих каракуль.
— Это один из лучших русских балетов Петра Ильича Чайковского - «Лебединое озеро».
По классу пронеслось недовольное:
— О-о-о…
— А что вы так вздыхаете? — Ольховская приподняла бровь. — Сухомлин, вы уже видели этот балет?
— Никак нет. — поднялся Илья.
— А мы видели. — неожиданно для самой себя сказала я и тут же почувствовала, как Макс рядом кивнул.
Мы с ним синхронно встали.
— Садитесь. — сказала Полина Сергеевна. — Ну, Макаров, расскажите тогда сюжет этого произведения.
Я опустилась на стул и услышала, как за спиной Саша тихо хмыкнул. Интересно, что он там думает?
Максим начал бодро, но, как всегда, со своей фирменной краткостью:
— А там всё просто. Она сначала прыгает, прыгает, а потом - хлоп! — и умирает.
— Кто умирает? — тут же отозвался Саша из-за моей спины.
— Ну как кто, птица. — пожал плечами Макс.
— Звучит очень подозрительно. — протянул Трофимов, и по классу снова прокатились смешки.
Я тихо, чтобы не услышала Ольховская, шепнула Максу:
— Ты бы ещё сказал, что перья ощипали и в суп сварили.
— Макаров, можно подумать, что вы были не в театре, а на птицефабрике, — сухо сказала она. — Садитесь.
Макс сел, ничуть не расстроенный. Он вообще редко расстраивался из-за оценок.
Полина Сергеевна начала рассказывать сама:
— Балет Петра Ильича Чайковского «Лебединое озеро» - это визитная карточка русского балета. Это история о бесконечной любви и верности, о предательстве и искуплении. Главный герой - юный принц Зигфрид, сын богатых родителей. Он ведёт свободный образ жизни, развлекается с друзьями, но в один момент беззаботной жизни приходит конец. Родители хотят, чтобы принц сделал выбор: выбрал себе спутницу на всю жизнь. Принц не готов к такому повороту, он не знает, чего хочет, и в отчаянии бежит на озеро. И там он видит лебедей, которые превращаются в прекрасных девушек. В одной из них он встречает идеал, о котором всегда мечтал. Это принцесса Одетта.
— Во что одета? — выбил меня из мыслей голос Стёпы, сидевшего где-то сзади.
Класс засмеялся.
— Так зовут принцессу - Одетта. — терпеливо пояснила Полина Сергеевна.
— Ну вот это неинтересно. — подал голос Сухомлин. — Если бы она была бы раздета…
— Тогда бы балет по-другому назывался. — перебил его Саша, и снова смешки.
— Печка, блин, чё ты влез вообще? — обернулся Макс. — Заткнитесь все. Продолжайте, Полина Сергеевна.
Я вздохнула. Ну и взвод.
Пока Ольховская продолжала рассказывать про Чайковского и про то, как важно понимать классику, я почувствовала лёгкий тычок в спину. Чуть заметный, но настойчивый.
Я не обернулась.
Ещё тычок.
Потом что-то мягкое шлёпнулось на парту рядом с моей тетрадью.
Маленькая записка, сложенная вчетверо.
Я краем глаза глянула на Макса - он увлечённо слушал преподавательницу и ничего не замечал. Тогда я осторожно развернула бумажку.
Внутри был криво, но старательно нарисован лебедь. С короной на голове. И подпись внизу: «Это ты, когда злишься. Тоже красиво, но клюётся».
Я закатила глаза, но уголок губ предательски дрогнул.
Не оборачиваясь, я взяла ручку и под рисунком написала: «У тебя талант. Рисовать - не драться».
Записка ушла назад. Через несколько секунд она вернулась. К лебедю пририсовали второго - поменьше, с взъерошенными перьями. Подпись: «А это я. Тоже клююсь, но реже».
Я сжала губы, чтобы не рассмеяться вслух.
— Пылеева, вам что-то интереснее моего рассказа? — внезапно раздался голос Полины Сергеевны.
Я быстро сунула записку под тетрадь.
— Никак нет, Полина Сергеевна. Просто… задумалась о глубоком смысле балета.
Она посмотрела на меня с подозрением, но ничего не сказала.
Макс покосился на меня и тихо спросил:
— Что там у тебя?
— Ничего. — так же тихо ответила я. — Реклама птицефабрики.
Он хмыкнул и вернулся к Ольховской.
А я снова украдкой посмотрела на рисунок.
Саша Трофимов - зануда, нахал и вообще… Но когда он рисовал этих глупых лебедей, у меня внутри почему-то становилось тепло.
Я аккуратно сложила записку и спрятала её в карман формы.
На всякий случай.
__________________________________________
Мы построились в одну шеренгу. Я стояла слева от Максима - он был первым. Плечо к плечу, как на занятиях по строевой, только сейчас всё почему-то казалось серьёзнее.
— Ну что, лётчики-залётчики. — прапорщик Кантемиров проходил вдоль нас медленно, тяжёлой походкой. — К позору готовы?
— Товарищ прапорщик, к какому позору? — спросил Максим.
— К вечернему. — ответил Иван Адамыч. — Мы ж сегодня в театр идём, так?
— Так. — ответил Макаров. — А почему сразу к позору?
— Каждый год одно и то же. — сказал Философ. — Учишь вас, учишь, учишь.
Он остановился перед Стёпой, молча отряхнул его китель, потом перевёл взгляд дальше. И вдруг замер передо мной.
Я замерла тоже.
Он окинул меня быстрым, цепким взглядом - с головы до ног. Потом шагнул вплотную и поправил у меня погон: левый сидел чуть криво, я сама не заметила.
— Порядок, Пылеева. — сказал он глухо. — Но в следующий раз смотрись в зеркало внимательнее.
— Есть. — тихо ответила я.
Он чуть кивнул и пошёл дальше.
Макс краем глаза глянул на меня, но я сделала вид, что ничего не случилось.
Внутри, конечно, было стыдно. Но не смертельно.
Кантемиров вернулся в центр строя и продолжил:
— Всё как песок.
— Товарищ прапорщик, не волнуйтесь, сегодня всё будет в шоколаде. — сказал Максим.
— Ну правильно. — сказал Кантемиров. — Сегодня в шоколаде, а в прошлом году в апельсиновом соке, так.
— И в жевательной резинке. — подошёл Пал Палыч.
— Взвод, смирно! — крикнул Иван Адамыч.
— Вольно. — сказал Василюк.
Он прошёлся перед строем, заложив руки за спину, и остановился напротив меня.
Я вытянулась.
— Пылеева. — сказал он спокойно, но так, что я внутренне сжалась.
— Я, товарищ майор.
— В театре никаких замечаний. — он смотрел прямо. — Я знаю, что ты девчонка у нас боевая. Но сегодня культурный выход. Никаких локтей, никаких шёпотом подсказок, никаких разборок. Всё понятно?
— Так точно, товарищ майор. — чётко ответила я. — Никаких замечаний.
Он задержал взгляд на секунду дольше, будто проверял, всерьёз ли я поняла. Потом кивнул и повернулся к строю.
— Значит так, эстеты. Сегодня в театр идёт не только наш взвод, а практически вся рота. Поэтому в зале будет очень много суворовцев...
— Я бы даже сказал, добрая половина зала. — сказал Философ.
— Вот именно. — подтвердил офицер-воспитатель. — Поэтому очень хочется, чтобы вторая половина не оборачивалась на первую и не думала: «что это за стадо сюда пригнали. Значит так: никаких жвачек, конфет, шоколадок ваших шуршащих.
— И да, никаких у меня семечек. — сказал прапорщик.
— Да. — сказал Пал Палыч. — Особенно семечек. Всего вот этого у суворовца не должно быть в оприоре. Всем ясно?
— Так точно. — хором сказали мы.
— Товарищ майор, разрешите вопрос? — спросил Стёпа.
— Да, Перепечко. — сказал Василюк.
— А что такое оприоре? — спросил он.
Все засмеялись.
— Отставить смех. — сказал Кантемиров.
Я вздохнула. Повернула голову к Стёпе, стоявшему через одного от меня, и тихо, но внятно сказала:
— Оприоре - это «на виду», Перепечко. В смысле - ничего лишнего не должно быть видно или слышно. Понял?
Он моргнул.
— А-а-а... ну понял. — сказал он громче, чем следовало.
— Тихо. — шикнул на него Макс.
— Так, форма одежды - парадная. — сказал офицер-воспитатель и посмотрел на часы. — У вас полчаса на то, чтобы привести себя в порядок и объяснить Перепечко, что такое у нас оприоре.
Они вместе с прапорщиком пошли к выходу. Кантемиров обернулся уже в дверях, пригрозил пальцем всем сразу и скрылся.
Макс тихо, почти не разжимая губ, спросил:
— Ты ему правда объяснила?
— А что, ты хотел? — так же тихо ответила я.
— Я хотел, чтобы он сам догадался.
— Он не догадается. — вздохнула я. — Придётся с ним жить три года.
Макс усмехнулся, но спорить не стал.
А я ещё раз мысленно повторила себе: никаких замечаний.
Потому что Пал Палыч смотрел прямо в душу. И мне очень не хотелось его подводить.
__________________________________________
Автобус подъехал к театру. Первыми вышли прапорщик и офицер-воспитатель.
— Выходим. — сказал Пал Палыч.
Мы начали выходить, смеясь.
— Давай её вперёд. — сказал Максим со смехом, пропуская меня.
— Потише. — сказал Василюк. — Макаров.
— Я, товарищ майор. — сказал Максим.
— Вы что и в театре будете так галдеть?
— Никак нет. — ответил Макаров. — Там оркестр всё будет заглушать, товарищ майор.
— Вот остряк. — сказал Пал Палыч и посмотрел в автобус. — Все вышли?
Мы зашли в театр. Тут к нам подошёл прапорщик.
— Так, бойцы. — подал он нам программы. — Давайте получили програмки. Разобрали.
— Товарищ прапорщик, а поинтереснее ничего не было? — спросил Максим, смотря в программу. Все посмеялись.
— Почему же не было. — сказал Иван Адамыч. — Было, Макаров, было. Была брошюра о том, как правильно убирать туалет. Да и пособие о том, как правильно сдавать наряд в трёх томах. Купить?
— Не надо. — сказал Макаров, и мы снова засмеялись.
— Добрый вечер, суворовцы. — послышался голос Полины Сергеевны. Она спускалась по лестнице — красивая, улыбающаяся, в элегантном платье.
— Нифига себе, вырядилась. — тихо сказал Саша.
— Слышь, заткнись. — резко посмотрел на него Максим.
— Полина Сергеевна. — поприветствовал Философ.
— Здравствуйте. — она подошла к нам.
— Добрый вечер. — сказал прапорщик. — Вы сегодня просто очаровательны.
— Слышь, Печка, дай сюда свою программу. — послышался голос Макарова. Я обернулась.
— У тебя уже есть. — сказал Стёпа.
— Я тебе потом двадцатку отдам. — Максим забрал программу.
— Так я ещё не прочитал. — возмутился Перепечко.
— Тебе и не надо. — парировал Максим.
— Ну что. — оглядела нас преподавательница. — Я вижу, третий взвод в полном составе.
— Билеты у всех? — спросил Иван Адамыч.
— Так точно. — ответили мы.
— Значит, слушать меня внимательно. — сказал Философ. — До первого звонка свободное время. После второго звонка чтобы все сидели в зале на своих местах. И не надо тобунами ходить. Всем ясно?
— Так точно.
— Всё, свободны, выполнять.
__________________________________________
Мы зашли в зал. Я села справа от Максима. Справа от меня Саша, а рядом с ним Илья Сухомлин.
Погас свет. Началось «Лебединое озеро».
Сцена была красивой, но какой-то чужой. Я смотрела на танцующих женщин в белых пачках и вдруг вспомнила, как в детстве мы с родителями смотрели эту же постановку. Тогда мне казалось, что это волшебство. Сейчас… сейчас я чувствовала только, как колотится сердце совсем не из-за музыки Чайковского.
Краем глаза я видела, что Максим не смотрит на сцену. Он смотрел на Полину Сергеевну, сидевшую спереди. Каждый раз, когда она поворачивала голову, он резко отводил взгляд и делал вид, что очень увлечён балетом.
— Блин, меня не столько эта музыка, сколько топот раздражает. — послышался голос Сухомлина слева.
— И что, зато девчонки симпатичные есть. — с улыбкой сказал Саша.
— Ну где ты тут девчонок увидел. — фыркнул Илья. — Им тут лет по тридцать семь минимум.
— Да не на сцене, придурок. В зале. — Саша посмотрел наверх. — Вон, на балконе.
— Вот говорил я тебе, надо было с собой бинокль брать. — вздохнул Сухой.
— Эх, хорошо бы, если бы ещё с биноклем затычки для ушей продавали. — усмехнулся Саша.
Сзади раздался глухой звук. Я покосилась - Пал Палыч, сидевший в заднем ряду, дал Сухомлину подзатыльник. Илья виновато замолчал.
А потом я почувствовала.
Взгляд.
Тяжёлый, тёплый, почти осязаемый.
Я медленно повернула голову.
Саша смотрел на меня.
Не на сцену. Не на балкон. На меня.
В полумраке зала его глаза казались почти чёрными, и в них не было обычной наглой усмешки. Было что-то другое. Серьёзное. Глубокое.
Я хотела отвернуться, сделать вид, что ничего не заметила, но не смогла.
Его рука, лежавшая на подлокотнике, чуть сдвинулась. Мизинец коснулся моей ладони.
Я замерла.
Это было едва заметно - легче ветра. Но по коже побежали мурашки.
— Оль… — прошептал он так тихо, что я едва расслышала за музыкой.
— Что? — так же тихо ответила я, не отводя взгляда.
— Ты… очень красивая сегодня.
Я моргнула.
— Я в форме, Трофимов.
— И что? — уголок его губ дрогнул. — Форма тебе идёт.
Я хотела съязвить, сказать что-то колкое, но слова застряли в горле.
А потом он осторожно, будто боясь спугнуть, положил голову мне на плечо.
Я напряглась.
Внутри всё перевернулось.
— Саша… — тихо сказала я. — Увидят же.
— Не увидят. — прошептал он. — Все на сцену смотрят. А я… я на тебя смотрю.
Сердце заколотилось где-то в горле.
— Ты с ума сошёл.
— Возможно. — он чуть повернул голову, и его дыхание коснулось моей шеи. — Но мне всё равно.
Я сидела, не дыша. Боялась пошевелиться - и боялась, что это закончится.
— Саш, правда… — начала я.
— Тише. — перебил он. — Просто посиди так. Пожалуйста.
Я замолчала.
Музыка лилась со сцены, лебеди кружились в каком-то нереальном танце, а я чувствовала только тепло его головы на своём плече и понимала, что мир перевернулся.
Бесповоротно.
__________________________________________
Балет наконец-то закончился. Последние аккорды оркестра растворились в грохоте аплодисментов, и я выдохнула с облегчением, которого не ожидала от себя.
— Скукота. — протянул Сухомлин, когда мы выходили в фойе. — Хоть спички в глаза вставляй.
— А мне отец рассказывал: в советском союзе, если кто из правительства умирал, «Лебединое озеро» весь день крутили. — подал голос Илья Синицын.
— Ничего себе. — хмыкнул Сухой. — Это ж самому сдохнуть можно.
— Лучше б на «Евгения Онегина» пошли. — мечтательно сказал Саша, чуть сбоку. — Там хоть дуэль, стрельба…
Я украдкой глянула на него.
Он смотрел не на меня. Улыбался куда-то в сторону. Но в тот же миг его взгляд скользнул в мою сторону и задержался. На долю секунды дольше, чем нужно.
Сердце коротко ёкнуло. Я отвела глаза.
— Эх, Трофимов. — вмешался Максим, подходя к нам вместе с Полиной Сергеевной. — «Евгений Онегин» - опера. А Чайковский, между прочим, три балета написал. «Спящая красавица» и «Щелкунчик».
— Всего три? — приподнял бровь Саша. — Слава богу, что три.
— Вы я вижу, Макаров, неплохо знаете Чайковского? — улыбнулась Ольховская.
— Да так, Полина Сергеевна. — отмахнулся Макс. — Нас с Олькой родители затаскали. Куда нам деваться.
Я кивнула в подтверждение.
— Мда. — протянул Саша, глядя на меня с каким-то новым, непривычным выражением. — Тяжёлое детство.
Я не успела ответить.
— Значит так. — подошёл майор Василюк. — Туалет… — он покосился на преподавательницу. — Извините. Туалет, буфет. Через пятнадцать минут встречаемся здесь же.
Толпа суворовцев начала рассасываться.
Я уже хотела пойти с Максимом, но чья-то рука осторожно коснулась моего локтя.
— Оль… пойдём в буфет?
Саша стоял рядом, чуть наклонив голову, и в его глазах не было привычной наглости. Только что-то тёплое и немного неуверенное.
Я замялась.
— Я не голодна…
— А я тебя угощаю. — мягко перебил он. — Не отказывайся.
И, не дожидаясь ответа, потянул меня за руку.
Я бросила быстрый взгляд на Максима - тот уже увлечённо что-то обсуждал с Полиной Сергеевной.
— Ладно. — выдохнула я. — Только быстро.
В буфете было шумно и тесно. Саша купил два пирожных и два сока - я пыталась отказаться, но он просто положил передо мной тарелку и сел напротив.
— Ешь.
— Ты всегда такой настойчивый? — буркнула я, но откусила.
Он улыбнулся - той самой простой, не наигранной улыбкой.
— Только когда мне что-то важно.
Я опустила глаза в тарелку.
Мы ели молча, но это было не неловкое молчание. Какое-то… своё. Будто слова были не нужны.
— Пойдём. — сказал он, когда мы закончили. — Ещё время есть.
Он взял меня за руку - просто и естественно, будто мы всегда так ходили. И повёл куда-то вбок по пустому коридору, подальше от толпы.
— Ты куда? — насторожилась я.
— Подышать. Там душно было.
Коридор кончился тупиком у высокого окна. Уличные фонари светили сквозь мутное стекло. Здесь было тихо.
Саша остановился, повернулся ко мне лицом.
Я вдруг почувствовала, как колотится сердце.
— Оль…
Он шагнул ближе.
Я не успела отступить.
Его рука легла на мою талию - легко, почти невесомо. Другая - коснулась подбородка, поднимая моё лицо.
— Ты такая… — прошептал он.
И поцеловал. Неловко. Случайно? Нет. В самое сердце. В губы.
Мир качнулся.
Я не оттолкнула.
Не смогла.
Когда он отстранился, в его глазах горело что-то такое, отчего внутри всё перевернулось.
— Прости. — выдохнул он. — Я не…
— Не надо извиняться. — тихо сказала я.
Он замер.
Я сама не поняла, как это сказалось. Но это была правда.
__________________________________________
Отбой давно прозвучал, но я не спала.
Ворочалась, смотрела в потолок, слушала чужое дыхание. Мысли крутились как белки в колесе.
Балет. Саша. Пирожное в буфете. Его рука на моей талии. Губы.
Я села на койке. Вокруг все спали.
Тихо, чтобы никого не разбудить, я сползла на пол, нащупала тапки и выскользнула в коридор.
Умывальник встретил меня белым кафелем и луной в окне.
Я забралась на подоконник, обхватила колени руками и уставилась в темноту.
Чувства… они становились сильнее.
Я не хотела этого. Не звала. Но он приходил - в мысли, в каждую тишину, в этот холодный свет.
— Что ж ты делаешь со мной, Трофимов? — прошептала я в пустоту.
Дверь скрипнула.
Я вздрогнула.
— Оль?
Я узнала его голос, даже не повернувшись.
— Ты чего не спишь? — спросила я хрипло.
— А ты? — он подошёл ближе, остановился рядом.
Я промолчала.
Саша тихо вздохнул, а потом, не спрашивая, сел рядом на подоконник. Плечом к плечу.
— Думаю. — наконец сказала я.
— О чём?
Я покосилась на него.
— О тебе.
Он замер.
— И что надумала?
Я выдохнула.
— Что ты… — голос дрогнул. — Что ты мне нравишься.
Он молчал. Так долго, что я уже пожалела, что сказала.
А потом взял моё лицо в ладони - осторожно, будто я могла разбиться - и поцеловал.
Не случайно.
Не неловко.
А так, будто ждал этого всю жизнь.
— Оля. — прошептал Трофимов, отстранившись на миллиметр. — Я люблю тебя.
Я не могла дышать.
— Давай встречаться. — сказал он. — По-настоящему.
Внутри всё ликовало и боялось одновременно.
— Максим… — выдохнула я. — Он…
— Не одобрит? — закончил за меня Саша. — Знаю.
Я кивнула.
Он взял мою руку, переплёл пальцы.
— Тогда будем встречаться тайком. Никто не узнает. Пока… пока мы сами не решим сказать.
Я подняла на него глаза.
— Ты серьёзно?
— Никогда не был серьёзнее.
Я сжала его пальцы.
— Хорошо.
Он улыбнулся - так светло, что луна, кажется, стала ярче.
— Пойдём спать. — сказал он. — А то завтра Философ нас убьёт.
Мы вернулись в казарму.
Он проводил меня до койки, помог лечь - поправил одеяло, будто это было самое важное дело в мире.
А потом лёг рядом.
— Так можно? — шепнул он.
— Тише. — ответила я. — А то разбудишь.
Он уткнулся носом в моё плечо.
— Спокойной ночи, Пылеева.
— Спокойной ночи, Трофимов.
Он уснул первым.
А я ещё долго смотрела в потолок, чувствуя тепло его дыхания на своей коже.
И улыбалась.
Впервые за всё это время по-настоящему.
__________________________________________