Часть 42."Я здесь".
У нас было построение. Мы замерли в шеренги. Прапорщик Кантемиров ходил вдоль строя, как пограничный пёс, вынюхивающий нарушителей. Я стояла чуть сбоку, опираясь на трость. Прапорщик разрешил - и то, когда я пообещала, что не упаду.
— Так... — протянул он, останавливаясь напротив Максима. — Что с лицом?
Макаров вытянулся, глядя чуть выше головы прапорщика.
— Об стол ударился, товарищ прапорщик.
— Об стол. — повторил Кантемиров с таким видом, будто услышал анекдот.
— Так точно. В кафе суп разлили. Подскользнулся и... — Макс указал на ссадину на скуле.
— В кафе, говоришь. — Кантемиров шагнул ближе. — Ну-ка руки, руки!
Максим вытянул ладони. Костяшки были в ссадинах.
— Так, а это, очевидно, тарелкой поцарапался? — прапорщик ткнул пальцем в ссадины. — Опустить руки.
Он прошествовал дальше, к Саше. Я краем глаза наблюдала за Трофимовым. Под глазами у него налились синяки.
— Ну а у тебя, Трофимов, что с лицом? — Кантемиров остановился, скрестив руки на груди.
— А это в увольнении троллейбус резко затормозил. Бабушка локтем случайно...
— Локтем? — брови прапорщика поползли вверх.
— Так точно.
— А ну-ка руки покажи. — Иван Адамыч сделал приглашающий жест. — Показывай-показывай.
Саша вытянул руки. И у него костяшки были сбиты - не так сильно, как у Макса, но заметно.
— Я смотрю, ты бабушке нехило ответил. — Кантемиров ткнул в ссадины.
Он выпрямился и обвёл взглядом строй.
— Так. Сухомлин, Синицын, Перепечко. Руки к осмотру.
Те вытянули ладони. И у них тоже - сбитые костяшки. Я мысленно усмехнулась. Взводный кулачный бой против троих местных - сказывается.
— Всё понятно, опустить руки. — Кантемиров дышал тяжело, как паровоз перед разгоном. Я стояла у стены, привалившись спиной к шершавому кирпичу. Трость удобно лежала в руке. Нога гудела, но терпимо. Кантемиров медленно повернулся ко мне, и я поняла: не дотерпел.
— Пылеева.
Я выпрямилась, насколько позволяла больная нога.
— А у тебя почему губа разбита?
Я моргнула. Потрогала уголок губ - и правда, припухло, и запёкшаяся кровь на нижней. Когда успела? Вспомнила, как парень с баллончиком задел меня ответным движением, когда я уже развернулась к Саше. Не больно, но след остался.
— Котёнка спасала, товарищ прапорщик. — ляпнула я первое, что пришло в голову.
Кантемиров прищурился.
— Котёнка?
— Так точно. В кафе залез на дерево, слезать боялся. Я его снимала, а он, зараза, губу царапнул.
— В том же кафе, где суп разлили и троллейбус с бабушкой? — голос прапорщика стал подозрительно ласковым.
Я выдержала его взгляд.
— Так точно. Кафе многолюдное.
Он шагнул ко мне. Внутри всё сжалось, но я не отвела глаз.
— Руки, Пылеева. — тихо сказал он. — Вытяни руки.
Я выдохнула и протянула ладони. Левая - чистая. Правая... костяжки были сбиты. Я сама не заметила, как разбила их о чью-то скулу. Кто-то из этих троих, кажется, тот, что в очках. Я уже и забыла.
Кантемиров долго смотрел на мои руки. Потом перевёл взгляд на лицо.
— Котёнок, значит. — протянул он.
— Так точно. Бродячий. — кивнула я, чувствуя, как по спине ползёт холодок. — Я же говорю: зараза. С ним, значит, по-доброму, с ветки его сняла, а он со мной вот как. — указала на губу. — И вот делай добро после этого. — притворно возмущалась.
Прапорщик молчал секунд пять. Потом вдруг усмехнулся - уголком рта, по-своему, и покачал головой.
— Мда, тоже верно. — сказал он про тихо. — Значит так: Макаров, Пылеева, Сухомлин, Синицын, Перепечко, Трофимов - шагом марш в канцелярию. Остальным разойтись.
Я кивнула, подхватила трость и пошла в хвосте колонны. Максим подошёл и шепнул так, чтобы никто не слышал:
— Котёнок?
— Ты бы видел его морду. — ответила я тихо, придумав образ котёнка. — Страшнее Кантемирова.
Макаров фыркнул и, придерживая меня за локоть и зашагал рядом.
__________________________________________
Канцелярия встретила нас запахом мастики для пола и казённой тоской. Кантемиров стоял за своим столом, опершись об него руками, и нависал над нами, как скала над путниками. Я сидела на стуле, который он мне разрешил - из уважения к гипсу или чтобы я не рухнула в обморок от его крика, не знаю. Нога гудела, губа саднила, но внутри всё кипело.
— Ну? — протянул прапорщик, обводя нас тяжёлым взглядом. — Что, лётчики-залётчики? Совсем без мозгов? Первый день в училище? Вы о чём думали, когда в драку лезли?
— Какая драка, товарищ прапорщик? — Максим изобразил на лице святое непонимание.
— Хватит мне, Макаров! — Кантемиров выпрямился, и его голос начал набирать силу, как двигатель перед взлётом. — Про бабушек из троллейбуса будете родителям рассказывать! Вчера в компьютерном клубе были? На компьютере всех замочили? Мало показалось? На живых людей потянуло!
Он ударил ладонью по столу так, что подпрыгнула кружка.
— В общем так, габрики! Игра окончена, как у вас там говорят: game over. Поздравляю с дембелем!
— С каким дембелем, товарищ прапорщик? — испуганно спросил Стёпа.
— С досрочным, Перепечко! — рявкнул Философ. — Можете паковать чемоданы! За отличную учёбу и образцовую дисциплину принято решение распустить вас по домам! Что стоите?! Я не вижу слёз, радости!
— Товарищ прапорщик... — начал Саша.
— Что товарищ прапорщик?! — Кантемиров снова стукнул по столу. — Товарищ прапорщик! Я вам сто раз говорил: любая драка - немедленное отчисление!
— Товарищ прапорщик, мы не виноваты! — выпалил Перепечко.
— А если не виноваты, руки сами в пляс пустились? — прапорщик сощурился.
— Товарищ прапорщик, ну не кресты же фашистские рисовать. — тихо, но твёрдо сказал Трофимов.
И тут я не выдержала.
— Товарищ прапорщик, разрешите объяснить? — мой голос прозвучал громче, чем я планировала.
Кантемиров перевёл на меня взгляд. Тяжёлый, испытующий. Я выпрямилась на стуле, насколько позволяла больная нога.
— Мы с суворовцем Трофимовым вышли из кафе, воздухом подышать. Там стояли четверо. Лет по семнадцать-восемнадцать. Один из них, в очках, держал баллончик с краской и уже нарисовал на стене красный крест. Фашистский крест. — Я говорила чётко, по слогам, как на докладе. — Сначала суворовец Трофимов попросил их стереть. Вежливо. Они не послушали и назвали Трофимова "гитлерюгендом". Потом я попросила. Сказала: «Быстро стёрли и потерялись».
Я перевела дыхание. Парни молчали. Кантемиров слушал, не перебивая.
— А они не стёрли. Потом тот, в очках, сказал: «Слышь, малая, иди отсюда, пока не...»
Я замолчала. В горле пересохло.
— И что - «не»? — тихо спросил Кантемиров.
— Он не договорил, товарищ прапорщик. — Я сжала трость сильнее. — Я ударила первой.
В канцелярии стало тихо. Даже парни замерли.
— Тростью, — добавила я, глядя прямо в глаза прапорщику. — Набалдашником. Под рёбра. Потом двое из них ударили Трофимова. Сначала в живот, потом в нос. У него сразу кровь пошла. — я посмотрела на Сашу. Он стоял, не отводя взгляда от прапорщика, и я видела, как напряжены его скулы. — И тогда... тогда я закричала. Я тогда крикнула им, товарищ прапорщик, что руки и ноги переломаю. Орала так, как меня в детстве отец учил - чтобы у людей поджилки тряслись.
Я замолчала на секунду, а потом добавила тише:
— И они испугались. Убежали.
Кантемиров молчал. Потом медленно обошёл стол, остановился напротив меня, сложил руки на груди.
— Значит, так, Пылеева. — Голос его стал тихим, и это было страшнее крика. — Ты хочешь сказать, что дралась?
— Защищалась. — поправила я.
— С гипсом на ноге?! — Он ткнул пальцем в мою трость. — Ты хоть понимаешь, что ногу могла повредить окончательно? Что ты там, на всю жизнь инвалидом могла остаться? Из-за каких-то отморозков?
— А вы хотите, чтобы я стояла и смотрела, как Трофимова вчетвером избивают?! — Мой голос сорвался, и я вдруг поняла, что сейчас сама закричу. На прапорщика. На Кантемирова. На весь белый свет. — Он спасибо сейчас тут стоит! Живой! — махнула рукой на Сашу. — А если бы я не вмешалась?! Вы представляете, товарищ прапорщик?! Он бы в больнице лежал! Или в морге, не дай Бог! О весело было бы!
Я вскочила со стула, опираясь на трость, и голос мой гремел под низкими сводами канцелярии.
— Я бы, по-вашему, смотрела, как ему нос ломают? Как рёбра? Как он головой об асфальт бьётся? Спасибо, что я кричать умею! Спасибо, что папа научил! А если бы не умела - тогда что? Сидеть и плакать? Нет, товарищ прапорщик! Я не стеклянная! И я не позволю, чтобы суворовцев били!
Я замолчала так же внезапно, как и начала. Воздух в канцелярии стал плотным, как кисель. Парни замерли. Даже Максим, кажется, забыл дышать.
Кантемиров смотрел на меня долго. Очень долго. Потом перевёл взгляд на Сашу. Потом снова на меня.
— Садись, Пылеева. — тихо сказал он.
Я села. Нога тряслась. И руки тряслись.
В этот момент дверь приоткрылась, и просунулась голова Сухомлина.
— Товарищ прапорщик, разрешите обратиться?
— Что у тебя? — устало спросил Кантемиров.
— Я тоже. — Илья переступил порог. — Я тоже в драке участвовал.
— В драке? — прапорщик приподнял бровь. — У нас что, где-то драка была?
— Так я... — начал Сухомлин.
— Макаров, у нас где-то драка была? — спросил Кантемиров, не оборачиваясь.
— Никак нет, товарищ прапорщик. — чётко ответил Макс.
— Сухомлин, я не понимаю, о чём вы.
— Так я это... я думал, вы их за компьютерные драки... ну, за игры... так я тоже... — Илья мялся, явно понимая, что сморозил глупость.
Кантемиров вздохнул так тяжело, будто на его плечи положили мешок цемента.
— Иди. — махнул он рукой. — Он тоже...
— Есть! — Сухомлин испарился быстрее, чем появился.
Прапорщик сел на стул, устало, по-стариковски, и посмотрел на нас — на Макса, на Стёпу, на Илью Синицына, на Сашу, на меня.
— Ну что, лётчики-залётчики? — спросил он уже почти беззлобно. — Что делать будем?
Я сжала трость и подумала: что угодно. Наряд, губа, отчисление - что угодно. Но я бы повторила. Снова. Потому что смотреть, как бьют того, кто дорог, я больше никогда не буду. Даже если за это выгонят из училища.
Даже если за это выгонят из жизни.
__________________________________________
Стоял тёплый летний день. Нас погнали на стадион. Я стояла за строем, опираясь на трость, и чувствовала, как нога ноет после долгого стояния в шеренге.
— Значит так. — Кантемиров вышел в центр поля с мячом под мышкой. — Перепечко, Сухомлин, Трофимов, Синицын, Леваков, Макаров. — Он тыкал рукой в каждого, как снайпер, выбирающий цели. — Короче, вся гоп-компания — вон на те ворота.
Он махнул в сторону дальних ворот, и ребята потопали туда, переглядываясь с нехорошими улыбками.
— Остальные со мной на вон те ворота. — Иван Адамыч кивнул на ближнюю штангу. — А ты, Пылеева...
Я замерла, ожидая приказа.
— Будешь сидеть вон там. — Он указал на деревянную скамейку у кромки поля. — И вести счёт. Чтобы никаких самодеятельностей.
Я чуть не фыркнула. Самодеятельностей. Будто я собиралась прыгать через козла на одной ноге.
— Хорошо, товарищ прапорщик. — ответила я и, прихрамывая, заковыляла к скамейке.
Трость привычно стучала по асфанту дорожки, и я чувствовала на себе взгляды ребят. Сашин - особенно. Он смотрел так, будто я собиралась не на скамейку сесть, а в рукопашную идти.
— Товарищ прапорщик, а вы что, тоже с нами в футбол будете играть? — спросил Стёпа, и в его голосе прозвучало такое детское удивление, что я едва сдержала улыбку.
— Не с вами, Перепечко, а против вас. — отрезал Кантемиров и развернулся к своим воротам.
Я устроилась на скамейке, вытянув больную ногу, и приготовилась наблюдать за футбольным побоищем.
Игра началась бодро. Ребята носились по полю, как угорелые, а Кантемиров двигался с тяжелой грацией старого бойца — не быстро, но очень эффективно. Мяч ходил ходуном, переходя от одних к другим.
В какой-то момент Иван Адамыч повёл мяч к штрафной, и Синицын попытался его перехватить. Философ резко развернулся, плечом задел Синицына, и тот рухнул на траву, прикрыв рот рукой.
— Товарищ прапорщик... — начал Илья, поднимаясь.
— Что, больно? — Кантемиров даже не запыхался. — Так в футболе и бывает.
Я тихо хмыкнула. Мстит, что ли
— Макар, Макар, давай, фасуй! — крикнул Саша Максиму, и они вдвоём попытались отобрать мяч у прапорщика.
Не вышло. Кантемиров ловко ушёл в сторону, зацепил Трофимова - и он тоже оказался на земле, выдохнув от удара. Мяч влетел в ворота.
— Пылеева, сколько? — крикнул Иван Адамыч, поправляя форму.
— Один - ноль! — крикнула я в ответ, приставив ладонь ко рту рупором.
Кантемиров подошёл к Саше, который всё ещё сидел на траве, и похлопал его по плечу.
— Что такое, приятель?
— Товарищ прапорщик, вы что делаете? — спросил Саша, глядя снизу вверх с таким выражением, будто его только что переехал трактор.
— Всё, это футбол, здесь всякое бывает. — Кантемиров выпрямился и отошёл. — Один-ноль. Отошли, отошли, не задерживаемся.
Игра продолжилась. И следующие полетели уже Сухомлин и Максим. Илья приложился локтем о газон, а Максима прапорщик просто смел с пути, как кеглю.
— Что, Макаров, живой? — Кантемиров навис над моим крёстным. — Вставай, а то простынешь.
Я сидела на скамейке, сжимая трость, и чувствовала, как внутри поднимается волна... непонятно чего. Смеха? Возмущения? Уважения к этой старой футбольной машине? Пожалуй, всего понемногу.
Взгляд скользнул в сторону. И тут я увидела их.
Две фигуры в форме шли по дорожке к стадиону. Полковник Ноздрёв и генерал-майор Матвеев. Шли неспешно, разговаривая о чём-то, но я заметила, как взгляд Леонида Вячеславовича упёрся в поле, где только что очередной суворовец рухнул под натиском прапорщика.
Я выпрямилась, насколько позволяла больная нога. Интересно, они нас заметили? Похоже, да. Матвеев что-то сказал Ноздреву, и они свернули прямо к моей скамейке.
Я встала. Честно попыталась встать по стойке смирно, но нога предательски подогнулась, и я снова опустилась на скамейку, стиснув зубы.
— Вольно, вольно. — Генерал-майор подошёл ближе, и я увидела, как его взгляд скользнул по моей ноге, трости, гипсу, выглядывающему из-под штанины. — Пылеева, так?
— Так точно, товарищ генерал-майор. — ответила я, глядя прямо перед собой.
— Как нога? — спросил полковник. — Врач что сказал?
— Сказал ходить потихоньку, товарищ полковник. — ответила я честно. — Разрабатывать. Но без фанатизма.
— Без фанатизма, значит. — Матвеев усмехнулся и кивнул в сторону поля, где Кантемиров только что снова кого-то сбил. — А там, я смотрю, у вас фанатизм в самом разгаре.
Я не нашлась, что ответить. Только пожала плечами.
— Товарищ прапорщик!
Кантемиров вёл мяч и, кажется, не слышал. Илья пытался отобрать у него мяч, но безуспешно.
— Товарищ прапорщик! — повторил Матвеев громче.
— Кантемиров! — крикнул Александр Михайлович.
Иван Адамыч обернулся и увидел начальство. Замер на секунду, потом быстрым шагом направился к нам.
Я видела, как ребята на поле замерли, переглядываясь.
— Товарищ генерал-майор! — Кантемиров подбежал и замер по стойке смирно. — Третий взвод занимается занятиями по физической подготовке.
— Вижу, чем занимается. — Матвеев скрестил руки на груди. — Всё, финальный свисток. Постройте взвод.
— Слушаюсь. — Кантемиров развернулся. — Взвод! Закончить занятия! Становись!
Ребята бросили мяч и побежали строиться. Я снова встала, опираясь на трость, и встала в строй с краю. Нога гудела, но терпеть можно.
Матвеев пошёл вдоль строя, вглядываясь в лица. Останавливался, рассматривал ссадины, синяки. Я видела, как напряглись парни.
— Ну что? — спросил генерал-майор, и голос его звучал спокойно, но от этого спокойствия становилось не по себе. — Синяков, ссадин не обнаружено?
— Ну это во время футбола, товарищ генерал-майор. — вступился Кантемиров.
— Какого? Американского? — Матвеев приподнял бровь.
— Никак нет, обычного. — ответил прапорщик, и я увидела, как дрогнул его кадык.
— Ничего себе обычный футбол. — подал голос Ноздрёв, проходя вдоль строя с другой стороны. — Вы что тут устроили, избиение младенцев?
— Товарищ полковник, на поле все равны. — сказал Кантемиров, и я почувствовала, как внутри поднимается волна... сочувствия? Нет, скорее понимания. Он же просто хотел как лучше. Ну, по-своему.
— Все равны, как в банде, да? — Ноздрёв остановился напротив Максима. — Суворовец Макаров.
— Я. — Максим вытянулся.
— Откуда у вас эта ссадина на лице?
— Это в борьбе за верховой мяч, товарищ полковник. — ответил Максим, глядя чуть выше головы Ноздрева.
— А это что? — полковник указал на ссадину на лбу у Сухомлина. — Тоже в борьбе за верховой мяч?
— Товарищ полковник, футбол - игра контактная. — снова вступился Кантемиров, и я заметила, как его голос стал чуть тише.
— Спасибо за информацию. — Ноздрёв посмотрел на прапорщика так, что тот опустил глаза.
— Товарищ генерал. — Кантемиров перевёл взгляд на Матвеева. — Наш взвод из прошлого выпуска был чемпионом. Ну я вот тоже из этих ребят хочу чемпионов сделать.
— Вы из них инвалидов сделаете. — отрезал Ноздрёв.
Я сжала трость сильнее. Несправедливо как-то. Да, прапорщик перегнул. Но он же хотел как лучше...
— Ладно, Александр Михайлович, пошли дальше. — Матвеев махнул рукой в сторону выхода.
— Товарищ генерал-майор, мне всё-таки кажется... — начал Ноздрёв, но Матвеев его перебил.
— Пойдём-пойдём. — Леонид Вячеславович повернулся к Кантемирову. — Кантемиров.
— Я. — прапорщик вытянулся.
— А вам жёлтая карточка. — сказал Матвеев, и в его голосе прозвучало что-то почти отеческое. — Ещё раз такое повторится - получите красную. Ясно?
— Так точно, ясно, товарищ генерал. Спасибо. — Кантемиров кивнул, и я увидела, как расслабились его плечи. Совсем чуть-чуть, но заметно.
— Не забывайте, на поле это всё-таки дети. — генерал-майор кивнул в нашу сторону, и его взгляд на секунду задержался на мне. На трости. На гипсе.
— Так точно. — ответил прапорщик.
Матвеев и Ноздрёв развернулись и пошли к выходу со стадиона. Я смотрела им вслед, чувствуя, как внутри отпускает напряжение, которое накопилось за эти несколько минут.
__________________________________________
Отбой прозвучал резко, как выстрел. Я лежала на койке, уставившись в потолок. Парни быстро угомонились - футбол с Кантемировым вымотал всех до предела. Даже Макс, который обычно ворочался до полуночи, уснул, едва голова коснулась подушки.
Я закрыла глаза.
И провалилась.
Sleep:
Сначала было темно. Потом появился свет - тусклый, больничный. Я стояла в коридоре, и нога не болела. Вообще ничего не болело. Я посмотрела на свои руки - чистые, без ссадин.
— Оля.
Голос был мамин. Я обернулась.
Мама стояла в конце коридора, но лицо её было каким-то… не её. Чужим. Глаза пустые, смотрят сквозь меня.
— Мам?
— Ты обещала. — сказала она, и голос её эхом разнёсся по стенам. — Ты обещала быть осторожной.
— Я…
— А теперь ты здесь. — Она шагнула ближе, и я увидела, что из её плеча торчит бинт. Красный. Пропитанный кровью. — Ты всегда выбираешь не тех, Оля.
— Кого? — прошептала я.
Она не ответила. Вместо этого коридор начал удлиняться, стены поплыли, и мама исчезла. А я осталась одна.
Потом появился папа. Он стоял ко мне спиной, в своей форме, и смотрел на чью-то могилу. Я подошла ближе, сердце колотилось где-то в горле.
— Пап?
Он обернулся. Лицо его было спокойным, но глаза - мокрые.
— Ольга. — сказал он тихо. — Ну зачем ты туда полезла? Зачем?
— Ты о чём? Куда полезла?
Он указал рукой на могилу. Я перевела взгляд.
И увидела своё имя.
Пылеева Ольга Савельевна.
— Нет. — выдохнула я. — Нет, папа, это не я. Я здесь. Я живая!
Он покачал головой и начал отдаляться. Я побежала за ним, но ноги вдруг стали ватными, пол уходил из-под ног. Я упала на колени, закричала, а голос мой превращался в беззвучный хрип.
— Папа! ПАПА!
И тогда из темноты выступила ещё одна фигура.
Саша.
Я обрадовалась, хотела встать, но он смотрел на меня так, будто не узнавал. Холодно. Чуждо.
— Ты обещала, Оля.— повторил он голосом мамы. — Обещала быть осторожной. А теперь…
Он развернулся и ушёл.
Я осталась одна. У своей могилы. В полной тишине.
— Саша! — закричала я. — САША!
The end of sleep.
Я проснулась от собственного крика.
Сердце колотилось так, что я слышала его удары в висках. В казарме было темно и тихо. Парни спали - я слышала ровное дыхание Макса на соседней койке, чей-то тихий храп со стороны Сухомлина.
Я села. Руки тряслись. Всё тело покрылось липким потом.
Сон. Это просто сон.
Но внутри всё дрожало, и я никак не могла унять эту дрожь. Мамины глаза. Папин взгляд. Могила с моим именем. И Саша… Саша, который ушёл.
Я спустила ноги с койки. Нашарила трость, стоявшую у изголовья, и, стараясь не шуметь, побрела в умывальник.
Там горел тусклый свет - ночник под потолком, который никогда не выключали. Я подошла к раковине, поставила трость к стене и открыла кран. Холодная вода полилась на руки, я набрала в ладони и плеснула в лицо. Раз. Другой. Третий.
В зеркале отражалась я. Бледная, с разбитой губой, с тёмными кругами под глазами. Я смотрела на себя и не узнавала.
— Ты живая. — прошептала я своему отражению. — Ты живая. Ты здесь.
Но голос дрожал.
Я выключила воду. Опёрлась руками о край раковины, потом медленно сползла по стене вниз. Села на холодный кафельный пол, прижав трость к груди, и уставилась в одну точку.
Сон прокручивался перед глазами снова и снова.
Я обхватила колени руками и уткнулась в них лицом. Дышать стало трудно. Где-то внутри поднималось что-то огромное, страшное, и я не могла это остановить.
Я заплакала.
Тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. Слёзы текли по щекам, и я не вытирала их - просто сидела и дрожала, прижимая к себе трость как единственное спасение.
Я не знаю, сколько времени прошло. Может, минута. Может, десять.
Я услышала шаги.
Тихие, босые, по кафелю. Я подняла голову, проморгалась, и в свете ночника увидела его.
Саша стоял в дверях. Взлохмаченный, со следами от подушки на щеке.
Он посмотрел на меня - заплаканную, сидящую на полу, с тростью в обнимку - и лицо его изменилось. Сонное удивление сменилось тревогой.
— Оль? — тихо позвал он, не двигаясь с места.
Я не ответила. Просто смотрела на него и чувствовала, как слёзы текут с новой силой.
Он шагнул ко мне. Осторожно, будто боялся спугнуть. Поставил фуражку на раковину, присел на корточки рядом.
— Что случилось?
Я покачала головой. Голос отказывал.
Он сел рядом на пол, не спрашивая разрешения. Прислонился спиной к стене. Я чувствовала тепло его плеча через тонкую ткань майки.
— Сон приснился? — догадался он.
Я кивнула. Слова всё ещё не шли.
— Плохой?
Я подняла на него глаза. Влажные, красные, испуганные.
— Я умерла. — прошептала я. — Там… во сне. Вы все ушли. Мама, папа… и ты. Ты ушёл. — Голос сорвался. — Ты смотрел на меня и не узнавал.
Саша замер.
А потом я почувствовала, как его рука легла мне на плечо. Тёплая. Надёжная.
— Я здесь. — тихо сказал он. — Я никуда не ушёл.
И это «я здесь» сломало что-то во мне окончательно.
Я развернулась и уткнулась ему в плечо. Всхлипы вырывались сами собой, глухие, болезненные, я вцепилась пальцами в его майку и плакала, как маленькая девочка, которой разбили коленку.
Он не говорил ничего. Просто обнял меня одной рукой, прижал к себе, и другой начал гладить по голове. Медленно, успокаивающе, как мама гладила в детстве, когда мне снились кошмары.
— Тш-ш-ш. — выдохнул он куда-то мне в макушку. — Тихо. Я здесь. Я с тобой.
Я плакала долго. Минуты, наверное. Или часы - я потеряла счёт времени. Но он не убирал руку, не отстранялся, просто сидел и держал меня, пока дрожь не начала утихать.
Наконец я отстранилась. Вытерла лицо ладонями, шмыгнула носом. Он смотрел на меня - серьёзно, внимательно, без капли насмешки.
— Спасибо. — прошептала я осипшим голосом.
— Не за что.
Я отвела взгляд. Вспомнила вдруг ту сцену в бытовке, как я рявкнула на него, как отрезала «не знаю я пока». Стало стыдно. Очень стыдно.
— Саш… — начала я и запнулась.
— М?
— Прости меня.
— За что? — он искренне удивился.
— За бытовку. — Я снова шмыгнула носом. — Я нагрубила тебе. Ты спросил про увольнение, а я… я сорвалась. Это из-за нитки. Она никак не… — я махнула рукой. — Не прошивалась. И пальцы не слушались. И я злая была. Не на тебя. Просто… злая.
Саша молчал. Я боялась поднять на него глаза.
— Оль. — тихо сказал он.
Я подняла.
Он улыбался. Той самой улыбкой - тёплой, живой, только для меня.
— Я знаю. — сказал он. — Я не обиделся.
— Правда?
— Правда. — Он чуть склонил голову набок. — Ты вообще редко злишься по-настоящему. А если злишься - значит, есть из-за чего.
Я выдохнула. Стало легче. Но внутри всё ещё дрожало - от сна, от слёз, от всего.
И тут он сделал то, чего я не ожидала.
Он положил ладонь мне на щёку - осторожно, кончиками пальцев - и наклонился. Поцеловал меня.
Не в губы. В лоб. Мягко, едва касаясь, как целуют тех, кто дорог и кого боятся сломать.
— Успокойся. — прошептал он, отстраняясь. — Ты живая. Ты здесь. И я никуда не уйду, поняла?
Я кивнула. Слова застряли в горле.
Он встал, протянул мне руку. Я взялась, и он помог мне подняться, подал трость. Нога затекла от холодного пола, но терпимо.
— Идём. — сказал он. — Спать.
Мы вышли из умывальника. Он шёл рядом, чуть придерживая меня за локоть, потому что я всё ещё шаталась - от слабости, от пережитого.
В казарме было темно. Парни спали. Мы прошли к моей койке, и Саша помог мне лечь. Поправил одеяло, подоткнул со всех сторон, как маленькой.
— Саш. — позвала я, когда он уже повернулся уходить.
Он обернулся.
— Ты… ты правда никуда не уйдёшь?
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом наклонился и прошептал так тихо, чтобы никто не услышал:
— Никуда. Обещаю.
Он выпрямился и пошёл к своей койке - через проход от моей. Лёг, повернулся на бок, лицом ко мне.
В темноте я видела только его силуэт. Но знала - он смотрит.
— Спокойной ночи, Оль. — прошептал он.
— Спокойной ночи. — ответила я.
Я закрыла глаза. Сердце всё ещё билось быстрее обычного, но уже не от страха.
Я слышала его дыхание. Ровное, спокойное. Рядом.
И впервые за эту ночь я почувствовала себя в безопасности.
__________________________________________