Часть 40."Живая".
Шесть недель больничной тишины, запаха хлорки и таблеток, белых потолков и бесконечных процедур. Шесть недель, которые растянулись в вечность. Я смотрела на бегущие за окном машины и чувствовала, как каждый миллиметр дороги приближает меня к чему-то давно забытому, почти родному.
Рука больше не болела. Сначала ныла, потом ныла тише, а теперь - только иногда, к погоде, как говорила тётя Люда. Лангет сняли две недели назад, и я потихоньку разрабатывала пальцы, сжимая и разжимая кулак. Нога... с ногой было сложнее. Гипс сняли только вчера, и она всё ещё казалась чужой - тонкая, бледная, непривычно лёгкая без тяжелой повязки. Врач сказал, что кость срослась хорошо, но хромать буду ещё долго. «Месяц-два», - равнодушно бросил он, глядя в карту. А живот зажил быстрее всего. Швы сняли ещё неделю назад, и теперь на коже остался тонкий, розовый рубец, который, как сказали, со временем побелеет и станет почти незаметным. «Боевое крещение», - усмехнулся тогда отец, впервые увидев шрам. Я тогда не нашлась, что ответить.
Машина отца мягко въехала в распахнутые ворота училища. Сердце пропустило удар. Всё было таким же и... другим. Те же высокие стены, тот же плац, где когда-то мы стояли, затаив дыхание перед майором Василюком. Но сейчас я смотрела на это не глазами испуганного новобранца, а... кого-то, кто вернулся. Кто выжил.
Отец заглушил двигатель и повернулся ко мне. Я ждала напутствия, привычного «не подведи», но он молчал. Просто смотрел, и в его взгляде было что-то, чего я раньше не замечала. Или не хотела замечать.
— Всё будет хорошо, Олька. — наконец сказал он, и это прозвучало не как приказ, а как надежда. — Пойдём.
Я вышла из машины, опираясь на трость - противную, казённую, которую ненавидела всем сердцем. Земля под ногами казалась зыбкой после больничного линолеума. Сделала несколько шагов - нога слушалась, но ныла, напоминая о себе с каждым движением. Я стиснула зубы. Ничего. Привыкну.
— К Пал Палычу? — спросил отец, беря меня под локоть.
Я покачала головой.
— Я сама.
Отец хотел что-то возразить, но передумал. Кивнул, отпустил мою руку и направился в сторону штаба.
А я осталась одна посреди знакомого двора.
Майор Василюк шёл по коридору. Увидев нас, он остановился.
— Суворовец Пылеева. — голос его прозвучал ровно, но я заметила, как он окинул меня быстрым взглядом, оценивая моё состояние. — Докладывай.
Я приложила руку к виску, стараясь не покачнуться на трости.
— Товарищ майор, суворовец Пылеева по состоянию здоровья... — я запнулась, подбирая правильное слово. Годна? Ещё нет. Вернулась? Да.
— ...Прибыла для дальнейшего прохождения службы.
Он смотрел на меня долгим взглядом, и я вдруг поняла, что он видит всё: и бледность, и трость, и то, как я переношу вес на здоровую ногу.
— Как себя чувствуешь? — спросил он тихо, без обычной командирской резкости.
Я выпрямилась, насколько могла.
— Нормально, товарищ майор.
Он усмехнулся краешком губ, но в глазах мелькнуло что-то вроде одобрения.
— Нормально, значит. — он покачал головой. — Ступай. Во взводе все уже заждались.
Я кивнула и, придерживая трость, направилась к крыльцу. Каждый шаг давался с трудом, но я не оборачивалась. Не хотела, чтобы он видел, как я хромаю.
В коридоре было тихо. Только мои шаги и мерное постукивание трости разносились эхом. Пахло здесь знакомо - полиролью, формой, чем-то неуловимо мужским, давно ставшим родным.
Я почти дошла до двери казармы, когда она распахнулась.
— Ольхец?!
Максим.
Он стоял на пороге, в своей привычной форме, без фуражки, с растрёпанными волосами. И выглядел так, будто увидел привидение.
— Макс... — я не успела договорить.
Он рванул ко мне, и в следующую секунду я уже была в его объятиях. Крепких, бережных, совсем не таких, как раньше. Раньше он обнимал меня в шутку, по-братски, легко. Сейчас он сжимал меня так, будто боялся, что я исчезну.
— Ты... — его голос дрогнул. — Ты вернулась...
Я похлопала его по спине здоровой рукой, чувствуя, как внутри разливается тепло.
— Вернулась. Живая. Не плачь только.
— Я не плачу. — он отстранился, и я увидела, что у него действительно глаза на мокром месте. — Сдурел просто... без тебя тут... — он махнул рукой, не находя слов.
— Знаю. — мягко сказала я. — Пойдём уже, а то на пороге стоим.
Он кивнул, бережно взял меня под руку, и мы вместе вошли в казарму.
— Пацаны! — голос Максима прозвучал непривычно громко. — Она пришла!
Я не успела сделать и двух шагов.
— Олька!
Илья Сухомлин вылетел из-за своей койки первым, едва не споткнувшись о тумбочку.
— Живая! — Синицын бросился следом, сжимая в руках какую-то книгу, которую, кажется, читал до этого.
Андрей Леваков просто замер на секунду, глядя на меня, а потом медленно, будто не веря своим глазам, пошёл навстречу.
— Пыля... — тихо сказал он, и в его голосе было столько всего, что у меня защипало в глазах.
Стёпа Перепечко, кажется, прибежал откуда-то из глубины казармы, расталкивая всех локтями.
— Оль! Оль! А тебе можно конфеты? Я припрятал, специально для тебя!
Я не успела ответить. Они окружили меня все сразу. Сухомлин обхватил за плечи, Синицын осторожно, будто боясь сделать больно, сжал мою здоровую руку. Леваков подошёл ближе, и я увидела, как он сдерживается, чтобы не броситься обниматься. Перепечко, кажется, вообще собирался меня расцеловать, но в последний момент застеснялся и только счастливо улыбался.
— Ты как? — спросил Сухомлин, заглядывая мне в лицо.
— Нормально. — ответила я, чувствуя, как голос предательски дрожит.
— Нога? — Андрей кивнул на трость.
— Заживает. Гипс сняли. Всё будет хорошо.
— Рука? — Синицын осторожно коснулся моего запястья.
— Тоже в порядке. — я посмотрела на них, на всех сразу, и внутри всё сжалось от какой-то огромной, невыразимой благодарности. — Ребята... я скучала.
— А то! — Макс хлопнул меня по плечу, и я чуть не покачнулась, но удержалась. — Мы без тебя тут чуть с ума не сошли.
— Печка три раза дежурство провалил. — подколол Сухомлин.
— Сам ты! — возмутился Перепечко. — Просто... не выспался.
Я рассмеялась. Впервые за шесть недель. По-настоящему, легко, до слёз. И они засмеялись вместе со мной, окружив плотным кольцом, такие родные, такие... мои.
— Оль... — голос прозвучал тихо, сзади.
Я обернулась.
Саша.
Он стоял чуть поодаль, не решаясь подойти. В руках у него была карамелька - такая же, как в тот раз у таксофона. Смотрел на меня, и в его глазах было столько всего, что я вдруг поняла: он боялся. Не за меня - боялся, что не увидит. Что я не вернусь.
— Привет, Трофимов. — тихо сказала я.
Он сделал шаг, потом ещё один. Ребята расступились, давая нам пространство, но я этого почти не заметила. Я смотрела только на него.
— Ты... — начал он и запнулся. Протянул руку с конфетой. — Держи. Стратегический запас.
Я взяла. Пальцы наши на секунду соприкоснулись, и у меня перехватило дыхание.
— Спасибо. — выдохнула я.
Он хотел что-то сказать, но в этот момент дверь казармы с грохотом распахнулась.
— Что за базар?!
Все замерли.
Прапорщик Кантемиров стоял на пороге, тяжело дыша. Видимо, бежал. Его взгляд метался по казарме, пока не остановился на мне. Он замер. И я увидела, как на лице этого грубого, неотёсанного мужика, который для всех был «Философом», появилось что-то, похожее на... шок. Настоящий, непритворный шок.
Он смотрел на меня, на трость, на мою бледную руку, на браслет, который поблёскивал на запястье, и молчал.
— Товарищ прапорщик. — я вытянулась, насколько позволяла нога, и приложила руку к голове. — Суворовец Пылеева прибыла в распоряжение взвода.
Он не ответил. Секунду, другую, третью он просто стоял, вглядываясь в меня. Я видела, как дёрнулся его кадык, как он медленно выдохнул.
— Живая... — наконец выдавил он, и голос его прозвучал глухо, непривычно тихо.
— Так точно. — ответила я.
Философ медленно кивнул. В его глазах, в этих вечно суровых глазах, мелькнуло что-то человеческое, тёплое, чего я, наверное, никогда раньше не замечала.
— Живая. — повторил он, уже тише, словно самому себе.
А потом он шагнул вперёд, обходя меня, и рявкнул на весь взвод:
— А ну, разбежались! Пылеевой нужен покой! Живо по местам!
Ребята зашевелились, но Иван Адамыч вдруг остановился. Повернулся ко мне, посмотрел на трость, на ногу, и голос его стал почти человеческим:
— Пылеева... сядь уже.
Я послушно опустилась на ближайшую койку. Мою, родную, с аккуратно заправленным одеялом.
— Ну докладывай. Что с ногой? Что с рукой? Врачи что говорят?
Я начала рассказывать, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает. Кантемиров слушал, не перебивая, и я видела, как его лицо, обычно непроницаемое, меняется. Он кивал, хмурился, что-то тихо говорил про «молодость» и «дурацкую случайность».
А потом я подняла глаза и встретилась взглядом с Сашей.
Он стоял у своей койки и улыбался. Тихо, спокойно. Просто улыбался, глядя на меня.
Я невольно улыбнулась в ответ.
И впервые за шесть недель мне стало по-настоящему хорошо.
__________________________________________
Утренняя зарядка на плацу всегда была моим маленьким испытанием. Тело, ещё не до конца привыкшее к нагрузкам после больницы, ныло, но я старалась держаться. Бегать мне пока нельзя, поэтому я шла вместе с Пал Палычем по краю поля, чувствуя себя белой вороной.
— Раз, раз, раз-два-три! — командовал майор, не отрывая глаз от своих часов на руке. — С ноги не сбиваемся, самим же легче будет!
Парни бежали ровно, чеканя шаг. Я смотрела на них и чувствовала укол зависти. Максим шёл в первой шеренге, сосредоточенный, с прямой спиной. Саша - чуть левее, его светлые волосы уже намокли от пота.
— Перепечко, быстрее, горе моё, тьфу! — сплюнул Пал Палыч, и я перевела взгляд в хвост колонны. Стёпа, красный как рак, еле переставлял ноги, отстав от всех метров на десять.
Я невольно усмехнулась. Вечно с этим Перепечко что-то случается.
Парни остановились возле лавок, тяжело дыша. Мы с офицером-воспитателем подошли к ним.
— Так. — протянул Василюк, окидывая взвод оценивающим взглядом. — Никто не сидит, все встали. Пылеева, можешь посидеть.
Я благодарно кивнула и опустилась на лавку, с облегчением вытянув затекшую ногу.
— Ходим, восстанавливаем дыхание. — скомандовал майор. — Вдох - выдох. Вдох - выдох. Хорошо.
Я наблюдала, как ребята, расхаживая по плацу, постепенно отдышались.
Ко мне подошёл Максим.
— Оль, ну как ты? — спросил он, присаживаясь рядом и кидая быстрый взгляд на мою ногу.
— Нормально. — улыбнулась я. — Терпимо.
Он хмыкнул и вдруг потрепал меня по макушке, как маленькую. Широкой, тёплой ладонью, по-братски.
— Герой. — сказал коротко, но с такой теплотой, что мне стало стыдно за свою минутную слабость.
И только когда все уже пришли в норму, из-за дальних кустов, оправляя на ходу форму, выбежал запыхавшийся Перепечко.
— Не понял. — Пал Палыч сложил руки на груди, и его голос стал опасным. — Перепечко, вы где были?
Стёпа замер, покраснев ещё больше, и начал мямлить:
— Извините, товарищ майор. Я там это...
— Что вы там это? — голос майора звучал с ледяным спокойствием. — Я спрашиваю: где вы были?
— Ну мне... приспичило. — выдавил Стёпа, и по строю прокатились сдержанные смешки.
— Отставить! — рявкнул Василюк, и смех мгновенно стих. — Что вам приспичило?
— Ну мне очень... в туалет захотелось. — прошептал Перепечко, глядя в землю.
— И что? Вас кто-то отпускал? — спросил офицер-воспитатель, сверля его взглядом.
— Никак нет. — голос Стёпы стал совсем тихим. — Ну мне очень захотелось, и я сам сходил.
— Куда сходил? В расположении? — уточнил майор.
— Никак нет. — Стёпа махнул рукой в сторону зарослей. — Вот туда, вон в кустики.
Взвод не выдержал - все засмеялись в голос. Я тоже улыбнулась, прикрыв рот рукой. Пал Палыч обвёл всех строгим взглядом, но в его глазах плясали чертики.
— Отставить! — прикрикнул он, но уже без прежней суровости. — И как сходили? Стоя, сидя?
— Стоя. — едва слышно ответил Стёпа, готовый провалиться сквозь землю.
— Ну хоть так. — хмыкнул Василюк, и я заметила, как дрогнули уголки его губ.
И тут я почувствовала, что кто-то сел рядом.
Я повернула голову.
Саша.
Он опустился на лавку, чуть придвинувшись, чтобы не мешать остальным. Волосы влажные, на лице - привычная лёгкая улыбка, но в глазах что-то другое. Внимательное. Осторожное.
— Как ты? — спросил он тихо, чтобы никто не слышал.
Я посмотрела на него. На солнце его глаза казались совсем светлыми, почти прозрачными.
— Нормально. — ответила я, чувствуя, как внутри разливается тепло.
Не от зарядки. Не от солнца. От него.
— Точно? — он чуть наклонился, и я уловила запах мыла и свежести. — Нога не болит?
Я чуть усмехнулась. Как же он переживает. Даже больше, чем я сама.
— Точно, Трофимов. — я выдержала паузу, смотря на него, и добавила тише: — Я теперь с вами, на лёгком режиме. Хожу, дышу. Вон, даже на зарядку вышла.
Он кивнул, но не отвёл взгляд.
— Смотри мне. — голос его звучал серьёзно, хотя он всё ещё улыбался. — Если что - сразу говори. Не геройствуй.
— Это я-то геройствую? — притворно возмутилась я. — Это ты ночью по больницам лазаешь, как диверсант.
Он тихо рассмеялся, и я почувствовала, как его колено почти коснулось моего.
— Ладно, ладно. — он поднял руки в примирительном жесте. — Сдаюсь.
Я невольно улыбнулась в ответ. И, кажется, не только я заметила этот наш разговор.
— Внимание, третий взвод! — голос Пал Палыча вернул нас в реальность. — Строиться!
Все начали вытягиваться в шеренги. Я тоже хотела встать, но Саша легонько коснулся моего плеча.
— Сиди. — тихо сказал он и поднялся сам, встав рядом, будто на страже.
Майор окинул нас взглядом, и я готова была поклясться - он заметил, что мы сидим чуть ближе, чем положено. Но ничего не сказал. Только чуть прищурился, и в его глазах мелькнуло что-то одобрительное.
— Равняйсь! — скомандовал он, и взвод как один повернул головы вправо. — Смирно!
Я сидела на лавке, глядя на их ровные спины, и чувствовала, как Саша рядом - напряжённый, собранный. И как он, не поворачивая головы, чуть заметно подвинулся, чтобы заслонить меня от солнца
— Значит так. — Василюк прошёлся перед строем. — На сегодня зарядка окончена. Все идут в расположение, берут метёлки, грабли и убирают территорию вон туда. — он махнул рукой в сторону злополучных кустов. — Особое внимание уделить кустикам.
— Товарищ майор, так это ж не наша территория. — подал голос Максим, и я заметила, как он бросил быстрый взгляд в нашу сторону.
— Была не ваша, но Перепечко её пометил. — ответил Василюк, и по строю прошла волна смеха. — Теперь она ваша. Вопросы есть?
— Никак нет! — ответил взвод, и голос Саши среди всех прозвучал особенно чётко.
— Вольно. Разойдись.
Парни начали расходиться. Саша не уходил. Он стоял рядом, глядя, как я осторожно поднимаюсь с лавки.
— Проводить? — спросил он, и это не было вопросом.
Я хотела сказать, что сама справлюсь. Что я не стеклянная. Но слова застряли где-то в горле, потому что он смотрел на меня так, что всё это стало неважным.
— Ну проводи. — тихо сказала я.
Он улыбнулся, подхватил меня под локоть, и мы медленно пошли к казарме, оставляя позади плац, смеющихся парней и кустики, которые отныне стали нашей общей территорией.
__________________________________________
Мы получили увольнительную совершенно неожиданно. Пал Палыч объявил об этом после завтрака, сказав, что взвод показал хорошие результаты на контрольной неделе, и мы заслужили отдых. Честно говоря, я была рада. За две недели в училище я уже начала чувствовать себя немного не в своей тарелке - всё время на лёгком режиме, все эти "а ты уверена, что тебе можно?" от преподавателей и вечная забота Трофимова, от которой хотелось то ли благодарить его, то бить.
Я вышла за ворота училища, глубоко вдыхая свежий осенний воздух. Хромота из-за гипса почти сошла на нет, но я всё равно опиралась на лёгкую трость. Серая юбка, китель, фуражка - я чувствовала себя настоящим суворовцем, даже несмотря на заживающую ногу.
— Пылеева!
Я обернулась. Ко мне быстрым шагом подходил Максим. Форма сидела на нём идеально, но я-то знала, что под этим внешним лоском всё ещё скрывается тот самый Макаров, с которым мы лазали по деревьям и воровали яблоки из чужих садов.
— Куда направляешься? — спросил он, поравнявшись со мной.
— Да никуда особо. — честно ответила я, слегка постукивая тростью по асфальту. — С больной-то ногой далеко не уйду. Так, пройдусь немного, подышу.
Максим окинул меня оценивающим взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то знакомое - то самое, что было в детстве, когда он придумывал очередную авантюру.
— Слушай, а давай прогуляемся вместе? — предложил он. — Ногу твою беречь буду, не переживай.
Я усмехнулась. "Беречь ногу" от Макса - это было почти смешно, но в его голосе звучала искренняя забота.
— Ладно, уговорил. — кивнула я. — Только без экстрима, Макаров.
— Будет сделано, товарищ суворовец! — отсалютовал он, и мы медленно двинулись по улице.
Город встретил нас привычной суетой. Мы шли по тенистым аллеям, и Макс рассказывал о том, как они с родителями переехали в этот район, когда нам было по шесть лет.
— Помнишь, как ты полезла на ту берёзу за моим воздушным змеем? — спросил он, улыбаясь воспоминаниям.
— Ещё бы. — фыркнула я. — А ты стоял внизу и орал, чтобы я слезала, потому что мама твоя будет ругаться. И в итоге сам полез меня спасать, когда я застряла.
— И мы оба свалились в крапиву. — рассмеялся Макс. — Я потом неделю чесался. А тебе хоть бы что, только синяк на коленке.
— У меня кожа крепче. — пожала плечами я. — Папа говорил, это от закалки.
Мы прошли мимо старого парка, где когда-то играли в казаки-разбойники, мимо школы, где вместе учились до того, как нас решили отправить в суворовское. Я чувствовала, как внутри разливается тепло. Несмотря на всю нашу разницу в характерах, несмотря на его вечную тягу к бунтарству, Макс оставался самым близким мне человеком.
— Давай зайдём куда-нибудь перекусить? — предложил он, когда мы вышли к центральной улице. — Я знаю одно место. Там кормят отлично, и народу не очень много.
— Давай. — согласилась я, чувствуя, что нога начинает ныть. — Только что-нибудь лёгкое.
Кафе оказалось уютным, с мягкими диванами и приглушённым светом. Мы сели у окна, заказали по чашке чая и пару пирожных.
А потом я её увидела.
Ира Ковальская сидела за столиком в углу, и её лицо было напряжённым. Напротив неё сидел парень - лет семнадцати, с наглым, самоуверенным лицом, в дорогой куртке и с золотой цепочкой на шее. Он что-то говорил, наклонившись вперёд, и его голос был громким, властным. Ира пыталась что-то ответить, но он перебивал её, отмахиваясь, как от назойливой мухи.
Я нахмурилась. Не нравилось мне это.
— Оль, ты чего? — спросил Макс, проследив за моим взглядом.
— Знакомая моя. — кивнула я в сторону Иры.
Макс присмотрелся и, кажется, сразу всё понял.
— Оль, не лезь. — тихо сказал он. — Ты на костылях, нога болит. И вообще, это их личное дело.
— Личное? — я почувствовала, как внутри закипает злость. — Ты видишь, как он с ней разговаривает? Он на неё орет, как на провинившуюся собаку!
В этот момент парень резко встал, нависнув над Ирой. Я видела, как она съёжилась, как её плечи напряглись. Он что-то сказал, и в его голосе послышалась угроза.
Я встала.
— Оль, нет! — Макс схватил меня за руку. — Ты в форме! Ты суворовец! Не впутывайся!
— Пусти. — тихо сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Ты же знаешь, я не могу пройти мимо.
Он посмотрел на меня, и в его взгляде была такая смесь отчаяния и понимания, что я почти почувствовала вину. Но почти.
— Чёрт с тобой. — выдохнул он, отпуская мою руку. — Но я рядом.
Я подошла к их столику. Парень обернулся и окинул меня презрительным взглядом, скользнув по форме, по трости, по моему лицу.
— Ты кто такая? — спросил он нагло.
— Та, кто просит тебя успокоиться и не повышать голос на девушку. — ответила я спокойно, хотя внутри всё кипело.
Ира подняла на меня испуганные глаза.
— Оль, не надо. — прошептала она. — Всё нормально.
— Ничего не нормально. — отрезала я, не сводя глаз с парня. — Проблемы?
Парень усмехнулся, шагнув ближе. От него пахло дорогим парфюмом и чем-то ещё - угрозой.
— Слушай, девочка в форме, иди отсюда, пока цела. — процедил он. — Это не твоё дело.
— Если ты делаешь это на людях — значит, моё. — ответила я.
Он размахнулся. Я видела это движение - медленное, уверенное, привычное. Он явно думал, что я простая девчонка, которую можно запугать.
Всё произошло быстро. Я не думала - просто действовала. Трость в моей руке взметнулась вверх, и я ударила. Не по лицу - по руке, вложив в удар всю свою злость и силу. Парень вскрикнул, отшатнувшись, схватившись за предплечье.
— Ещё раз поднимешь на неё руку - пожалеешь. — сказала я тихо, глядя ему в глаза. — Я тебя в лес отволоку и живьём закапаю.
Парень побледнел. Не знаю, испугался он моих слов или просто не ожидал такого отпора, но он попятился, бормоча что-то невнятное, и быстро вышел из кафе.
Я повернулась к Ире. Она смотрела на меня огромными глазами, в которых застыли страх и благодарность.
— Ир, лучше иди домой. — мягко сказала я. — И если он ещё раз появится - звони сразу. Ясно?
Она кивнула, быстро собрала вещи и, бросив на меня последний взгляд, выскользнула из кафе.
А в следующую секунду я почувствовала, как меня схватили за плечо и развернули.
— Ты что творишь?! — Макс орал, и его лицо было красным от злости. — Ты совсем с ума сошла?! У тебя нога в гипсе! У тебя живот зашит! Ты только из больницы! А ты лезешь разбираться с каким-то отморозком!
Я молча смотрела на него. Вся его злость разбивалась о моё спокойствие, как волны о скалу.
— Макс, успокойся. — сказала я ровно.
— Успокоиться?! — он продолжал кипеть. — А если бы он тебя ударил? Если бы ты упала? Если бы снова что-то случилось? Ты хоть понимаешь, что творишь?!
Я вздохнула.
— Понимаю. И поступила бы так же ещё раз.
Он замер. Смотрел на меня, тяжело дыша, и в его глазах медленно гасла ярость, уступая место чему-то другому - усталости, может быть, или пониманию.
— Ты невыносима. — выдохнул он.
— Знаю. — улыбнулась я. — Но ты же меня знаешь. Я не могу пройти мимо.
Макс покачал головой, и напряжение наконец спало с его плеч.
— Пошли отсюда. — сказал он уже спокойнее. — Нагулялись.
— Пошли.
Мы вышли из кафе. Я опиралась на трость, чувствуя, как нога всё-таки начинает болеть. Адреналин схлынул, и теперь организм напоминал о себе.
— Куда теперь? — спросил Макс.
— Не знаю. — ответила я. — Может, просто посидим где-нибудь? Нога разболелась.
Он кивнул и повёл меня к скамейке в сквере. Мы сели, и некоторое время просто молчали, глядя на прохожих.
— Оль. — вдруг тихо сказал Макс. — Ты правда... не можешь иначе?
— Не могу. — честно ответила я. — Это как в детстве, помнишь? Когда ты полез в драку из-за того мальчишки, который дразнил Светку из параллельного класса?
— Помню. — усмехнулся он. — Мне тогда от отца влетело.
— И мне влетело. Но ты всё равно полез.
Он замолчал, и я знала - он понял.
— Ладно. — наконец сказал он. — Но в следующий раз хотя бы предупреждай, что ли. Чтобы я успел тебя подстраховать.
— Договорились. — улыбнулась я.
Мы сидели на скамейке, и я думала о том, что, наверное, у каждого есть своя правда. И моя правда - всегда была в том, чтобы защищать тех, кто слабее. Даже если это стоит мне боли, даже если это пугает моих близких.
Но именно за это меня и любили те, кто был рядом.
— Макс, пошли пройдёмся? — предложила я.
— Конечно. — он встал и протянул мне руку. — Пошли, герой.
Я взяла его за руку, и мы медленно пошли.
__________________________________________