Часть 39."Пробуждение".
Обычная палата встретила меня не стерильной тишиной реанимации, а жизнью. Здесь пахло не только лекарствами, но и едой из коридора, здесь кто-то кашлял за стенкой, а по радио тихо играла музыка. Здесь было… почти уютно.
Перевели меня вчера вечером. Я была настолько обессилена, что почти не запомнила дорогу, только смутно ощущала, как медбрат аккуратно перекладывает меня с каталкой на кровать. В реанимации время шло по-другому, там каждая минута была на счету. А здесь… здесь оно текло медленно, тягуче, как кисель. У меня появилась тумбочка, на которой стояла принесённая мамой кружка с незабудками и лежала моя любимая книга, которую я даже не могла открыть - правая рука всё ещё была в лангете.
Я лежала, уставившись в белёсый потолок, и чувствовала, как внутри меня что-то ноет, тянет, срастается. Боль была уже не острой, а тупой, фоновой, словно напоминание: «Ты жива, но не спеши». Левая нога была вытянута и зафиксирована, живот перетянут тугими бинтами. Каждое движение давалось с трудом, но главное - я могла двигаться. И это было счастьем.
Дверь палаты приоткрылась, и на пороге возникла тётя Люда. Сегодня она была в смене, и от этого на душе стало чуть спокойнее. Она улыбнулась своей привычной, чуть усталой улыбкой, в руках у неё был лоток с ваткой и градусник.
— Ну, Олюсик. — сказала она, подходя к кровати. — Как мы себя чувствуем? Переселились в пятизвёздочный номер, довольна?
Я хмыкнула. Палата была обычная, на четыре койки, но две из них пустовали, а третью занимала пожилая женщина, которая всё время спала или смотрела в одну точку. Так что пока я была здесь главной жительницей.
— Есть немного. — ответила я, стараясь говорить бодрее. — Вид из окна, правда, не на море, а на тополя, но сойдёт.
— Вот и славно. — тётя Люда сунула мне под мышку градусник. — Держи. Главное, чтобы температуры не было, тогда будешь совсем молодцом.
Я послушно замерла, а она поправила мне одеяло, проверила капельницу, ловко и быстро, как всё делают медсёстры. Потом вдруг остановилась, посмотрела на меня внимательно, хитро так, и я поняла - сейчас начнётся что-то не то.
— Оль.— сказала она, чуть понизив голос. — А это что за парень к тебе вчера ночью прорывался?
У меня внутри всё оборвалось. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Я постаралась сохранить лицо, но, кажется, покраснела.
— Какой парень? — спросила я как можно равнодушнее.
Тётя Люда улыбнулась ещё шире.
— Не прикидывайся. Светленький такой, в форме. Глаза испуганные, а сам весь из себя серьёзный. Сказал, что однокурсник твой. С трудом его от караула отбила, чтобы не вызывали.
— Саша… — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Я тут же замолчала и отвела взгляд.
— Саша, значит. — протянула тётя Люда, и в её голосе послышалось такое удовольствие, что я захотела провалиться сквозь землю. — Хороший парень. Видно сразу, что переживал. Даже с виду смелый, а трясся весь.
— Тёть Люд, ну что вы… — начала я, чувствуя, как щёки заливаются жаром. — Ничего такого нет. Мы просто… учимся вместе. В одном взводе.
— Ага. — кивнула она. — В одном взводе. И поэтому он ночью из казармы сбегает, под окнами больницы караулит, а потом к тебе в реанимацию пробивается. Просто так, по-дружески. Ну-ну.
Я стиснула зубы, борясь с желанием закрыться одеялом с головой.
— Тёть Люд, правда, ничего нет. — сказала я твёрже, чем чувствовала. — Он просто… вспыльчивый. И глупый иногда. И вообще, он про какую-то другую спрашивал.
Я сама не поняла, зачем это добавила. Наверное, чтобы окончательно сбить тётю Люду с толку. Но она только хмыкнула, вытащила градусник и, глядя на показания, покачала головой.
— Ну-ну. — сказала она, делая пометку в блокноте. — Температура 36.6. И пульс… ммм… чуть выше нормы. — Она подмигнула. — Может, тоже от парня?
— Тётя Люда! — возмутилась я, чувствуя, что сейчас взорвусь.
— Ладно, ладно, молчу. — засмеялась она, но по её глазам было видно, что она ничего не забыла и уж точно не успокоилась. — Просто он мне понравился, Оль. Смелый. И ты ему, ясное дело, не безразлична. Это сразу видно.
Я отвернулась к окну, делая вид, что рассматриваю тополя.
— Скажите лучше. — сказала я, меняя тему.— Когда меня выпишут? Я уже через месяц в строй вернуться хочу.
Тётя Люда вздохнула, и в этом вздохе послышалось что-то материнское, жалеющее.
— Оль, не торопи. — мягко сказала она. — Переломы - дело серьёзное. Особенно нога. Минимум три недели тебе здесь лежать, а потом… — она сделала паузу. — Потом будем смотреть. Восстановление - штука долгая. Пару месяцев точно ни о какой службе речи не идёт.
У меня сжалось сердце. Пара месяцев… Я представила, как они там, в училище, шагают на строевой, дежурят, учатся. А я здесь, в больничной пижаме, прикованная к кровати. Как же я ненавидела это чувство беспомощности.
— Поняла. — коротко сказала я, чтобы она не видела, как меня это задело.
Тётя Люда забрала лоток, уже собралась уходить, но задержалась у двери.
— Ты не кисни. — сказала она. — Организм молодой, всё срастётся быстро. Главное - настрой. А парень твой… — она снова улыбнулась. — Если что, я его ещё пропущу. Если будет аккуратным.
— Тёть Люд! — крикнула я ей в спину, но она уже скрылась за дверью, тихо посмеиваясь.
Я осталась одна. Некоторое время просто смотрела в потолок, переваривая разговор. Щёки всё ещё горели. Саша… Дурак. Ночью пробрался, ничего не боится. И зачем только тёте Люде рассказал? Теперь она будет меня дразнить до конца моей больничной эпопеи.
Я снова закрыла глаза и попыталась вспомнить его лицо вчера в реанимации. Испуганное, растерянное. Он смотрел на меня так, будто я была самым хрупким и ценным, что он когда-либо видел. И этот поцелуй… лёгкий, осторожный, в щёку.
Я невольно коснулась пальцами того места, и сердце снова пропустило удар.
— Глупости всё это. — прошептала я себе. — Ему другая нравится. Он сам сказал.
Но почему же тогда он пришёл? Почему смотрел так, будто боялся, что я исчезну? И почему мне так хотелось верить, что это всё не просто так?
Размышления прервал стук в дверь. Я повернула голову и замерла. На пороге, держа в здоровой руке пакет с фруктами, стояла Ира. В свободной кофте, с бледным, но уже более живым лицом.
— Привет. — тихо сказала она. — Я тут... подумала, что тебе одной скучно.
Я попыталась улыбнуться, и у меня получилось.
— Проходи. Скучно - это мягко сказано.
Она подошла к кровати, поставила пакет на тумбочку и села на стул, который только что занимала тётя Люда. Пахло от неё осенью и чем-то свежим
— Как ты? — спросила она, разглядывая мои бинты и гипс.
— Как поездом переехали. — честно ответила я. — Но жива. А ты? Рука как?
— Заживает. — она пошевелила пальцами перевязанной руки. — Немного, но уже работает. Швы сняли. — Она помолчала, а потом спросила: — А как тебя так угораздило? В яму, слышала.
Я вздохнула. Рассказывать не хотелось, но Ира смотрела на меня с таким искренним участием, что я не смогла отказать.
— Да Дурочка я. — начала я, отводя взгляд. — Нам увольнительную дали, ну и решила сходить домой. Вышла в сад, хотела пройтись по старой дорожке. А она вся листвой завалена была. Я и не заметила, что там... провал. Яма старая, наверное, от стройки осталась. Земля под ногами ушла, и я...
Я замолчала, перед глазами снова мелькнул тот миг - хруст, пустота, удар.
— Я упала. — продолжила я тише. — Сразу не поняла, что случилось. Только боль. Везде. Рука, нога... животом на арматуру налетела, наверное. Кричала, но никто не слышал. Думала... всё.
— Олька... — прошептала Ира, и в её глазах блеснули слёзы.
— А потом бабушка одна вышла. — быстро добавила я, чтобы не дать ей расплакаться. — Услышала. Скорую вызвала. И... вот.
Я замолчала, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Я не плакала. Ни тогда, в яме, ни в реанимации, ни когда родители приходили. А сейчас, когда я сидела перед этой девушкой, которую сама когда-то спасла, и рассказывала, как мне было страшно... что-то во мне треснуло.
— Дурацкая случайность. — выдавила я, моргая, чтобы сдержать слёзы. — И вот результат.
Слеза всё-таки скатилась по щеке. Я быстро отвернулась к окну, стирая её здоровой рукой.
— Глупо, да? — спросила я с кривой улыбкой. — Столько всего... а тут просто яма.
— Не глупо. — твёрдо сказала Ира. — Страшно. Это очень страшно - лежать и не знать, услышат ли тебя. Ты молодец, что кричала. Что не сдалась.
Я кивнула, проглатывая остатки слёз. Стало легче.
— Слушай. — сказала я, чтобы окончательно успокоиться. — Мы же так и не познакомились толком. Я Пылеева. Ольга.
Ира улыбнулась, вытирая собственные глаза тыльной стороной ладони.
— А я Ковальская. Ира. — Она немного помолчала, а потом добавила: — Красивая фамилия. Пылеева. Твёрдая.
— Ты тоже не обижена. — улыбнулась я в ответ. — Ковальская. Звонкая.
Мы переглянулись, и в этой простой фразе «как фамилия» вдруг прозвучало что-то очень важное. Словно мы не просто случайные знакомые, а два человека, которые отныне что-то значат друг для друга.
— Спасибо, что пришла. — тихо сказала я. — И за браслет. Я его не снимаю.
Ира посмотрела на моё запястье и кивнула.
— Я пойду. — сказала она, вставая. — Тебе отдыхать надо. Выздоравливай, Оль. Ты мне ещё нужна. Живая и здоровая.
— Приходи ещё. — попросила я.
Она кивнула и направилась к выходу. У двери обернулась.
— Выздоравливай, Пылеева. Мы с тобой ещё повоюем.
Дверь закрылась. Я осталась одна, но теперь в палате было не так пусто. На тумбочке стояли фрукты, на запястье блестел браслет, а в голове тихо, назойливо звучали слова тёти Люды: «Он про другую спрашивал? А сам в реанимацию ломится».
Я снова откинулась на подушки и уставилась в потолок. Несмотря на боль и усталость, сегодняшний день был… хорошим. Странно, но так.
Мысли вернулись к Саше.
Я вспоминала каждую его фразу из того разговора в кабинете химии. «Ну… нормальная. Не как все». «Упрямая. Вечно спорит. Лезет, куда не просят. Но если надо, впишется за кого угодно».
Это ведь он обо мне говорил? Или я просто хотела так думать?
Я сжала браслет на руке, который подарила Ира, и закрыла глаза.
— Дурак ты, Трофимов. — прошептала я в пустоту.
И почему-то ждала, что он появится снова.
Я поймала себя на том, что прислушиваюсь к каждому звуку за дверью. Шаги в коридоре, голоса, скрип тележки медсестры. Каждый раз, когда шаги приближались, сердце начинало биться быстрее.
— Перестань. — сказала я себе. — Не надо тебе это сейчас.
Но ничего не помогало. Я лежала, смотрела на дверь и ждала. Ждала, когда он придёт. Снова. Потому что после того, как он появился в реанимации, после его испуганных глаз и этого поцелуя в щёку, я больше не могла притворяться, что мне всё равно.
Я злилась на себя за это. На него - за то, что он заставил меня чувствовать то, чего я так боялась.
Но всё равно ждала.
Солнце за окном медленно клонилось к закату, комната наполнилась тёплым, оранжевым светом. В палате было тихо. Только моё сердце гулко отбивало ритм где-то в груди, в висках, наверное, даже в кончиках пальцев.
Я снова посмотрела на дверь.
— Придёшь же. — тихо сказала я, словно он мог меня услышать. — Дурак.
И улыбнулась, сама того не замечая.
__________________________________________
Я лежала, уставившись в потолок, и чувствовала, как тишина давит на уши. После ухода Иры в палате снова стало пусто. Старушка на соседней койке спала, даже не шевелясь. Я перевела взгляд на окно - там уже начинало сереть, день медленно угасал.
Надоело.
Всё это надоело - лежать, смотреть в одну точку, чувствовать себя беспомощной. Я перевела взгляд на тумбочку и замерла.
Рядом, прислонённый к стене, стоял костыль. Обычный деревянный костыль - видимо, от прошлого пациента остался, а тётя Люда не убрала.
Мысль пришла мгновенно. И я уже не могла её остановить.
«А почему бы и нет?»
Я осторожно откинула одеяло. Левая нога, зафиксированная, отозвалась тупой болью, но терпимо. Правая была цела. Я глубоко вдохнула, прикусила губу и, ухватившись за край кровати, медленно спустила ноги на пол.
Пальцы вцепились в простыню. Голова слегка закружилась, но я удержалась.
— Давай… — прошептала я себе. — Ты же не из слабых.
Я потянулась к костылю, схватила его, подтянула ближе. Дерево было прохладным и гладким. Я оперлась на него, чувствуя, как дрожит рука, и медленно, очень медленно, поднялась.
Боль прострелила ногу, живот отозвался ноющей тяжестью. Я замерла, закрыла глаза, пережидая, пока волна схлынет.
— Ничего… — выдохнула я.
Сделала шаг. Второй.
Пол казался зыбким, каждое движение давалось с трудом. Но я шла. К двери. К коридору. Туда, где было окно.
Я толкнула дверь плечом и вышла.
Коридор больницы встретил меня запахом хлорки и приглушённым гулом. Где-то вдалеке разговаривали, катилась тележка. А я остановилась у ближайшего окна, привалившись к подоконнику, и перевела дух.
За стеклом темнело небо, внизу горели редкие фонари. Я смотрела на них и чувствовала, как дрожат ноги, как тяжело дышать, но внутри поднималось глупое, почти детское торжество: я смогла. Встала. Вышла. Сама.
И в этот момент за спиной раздался голос - резкий, испуганный, знакомый:
— Оля?!
Я вздрогнула и чуть не потеряла равновесие. Костыль скользнул по линолеуму, я дёрнулась, пытаясь удержаться, и в следующую секунду чьи-то руки уже схватили меня за плечи, прижимая к себе.
— Ты что творишь?! — голос Саши дрожал. — Ты с ума сошла?!
Я подняла глаза. Он стоял передо мной, бледный, с широко распахнутыми глазами, и сжимал мои плечи так, будто боялся, что я сейчас растворюсь в воздухе.
— Я… просто встала… — выдохнула я, чувствуя, как колотится сердце. — Не кричи.
— Встала?! — он перевёл взгляд на костыль, на мою забинтованную ногу, на лицо — и в его глазах плескался такой ужас, что мне стало стыдно. — Ты лежать должна! Тебе нельзя! А ты…
Он не договорил. Вместо этого резко, но осторожно подхватил меня под руку, забрал костыль и, не спрашивая разрешения, повёл обратно.
— Я сама могу… — попробовала возразить я, но он только сжал губы.
— Молчи.
Я замолчала.
С ним идти было легче. Он держал меня крепко, но аккуратно, чувствуя каждое моё движение. Я опиралась на него, чувствуя тепло его ладони через тонкую больничную рубашку, и почему-то дышать стало проще.
Мы дошли до палаты. Саша помог мне сесть на кровать, подложил под спину подушку, поправил одеяло - делал всё это молча, сосредоточенно, и я смотрела на него.
— Всё. — наконец сказал он, отступив на шаг и глядя на меня сверху вниз. — Сиди. И больше не смей.
— Я… — начала я и запнулась.
Он стоял, тяжело дыша, и я вдруг поняла, как сильно он испугался. По-настоящему. Не для галочки. Не из вежливости.
— Саш… — тихо сказала я. — Прости. Я просто… не могла больше лежать.
Он посмотрел на меня, и его взгляд постепенно смягчился.
— Знаю. — выдохнул он. — Но ты… ты можешь упасть. Опять. А я…
Он замолчал, провёл рукой по волосам, и этот жест был таким… обычным, человеческим, что у меня кольнуло в груди.
— Ты как здесь оказался? — спросила я, чтобы сменить тему. — Опять сбежал?
— Не сбежал. — он чуть усмехнулся, садясь на стул. — Увольнительная. Оформил. По всем правилам.
Я удивлённо посмотрела на него.
— Как?
— А вот так. — он пожал плечами, но в голосе послышалась гордость. — Сказал, что к родственнице в больницу. Оформили. Честно.
Я невольно улыбнулась.
— И кто же твоя родственница?
Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, немного смущённое.
— Да есть одна… — тихо сказал он. — Упрямая. Всё время лезет куда не надо.
Сердце пропустило удар.
Я отвела взгляд.
— А во взводе как? — спросила я, чувствуя, что краснею.
— Переживают. — он сразу стал серьёзнее. — Макс места себе не находит. Печка каждый день спрашивает, когда ты вернёшься. Короче говоря: без тебя скучно.
— А ты… — я запнулась, не зная, как спросить. — Ты поэтому пришёл? Передать, что там всё нормально?
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
— Нет. — тихо сказал он. — Я пришёл… проверить, как ты.
Я не нашлась, что ответить.
В палате повисла тишина, но не неловкая, а какая-то… спокойная. Тёплая.
— Оля! — голос тёти Люды ворвался в тишину как порыв ветра. — Тебя уже проведать можно или…
Она замерла на пороге, увидев Сашу.
— А, знакомое лицо! — сказала она, и в её глазах зажглись смешинки. — Тот самый ночной визитёр?
— Тёть Люд! — я почувствовала, как заливается краской.
— Здравия желаю. — Саша встал, вытянулся, и я снова увидела в нём того собранного суворовца, который докладывал отцу.
— Да ладно, ладно. — тётя Люда махнула рукой, подходя к моей кровати. — Сиди уже. — Она перевела взгляд на меня, потом на костыль, прислонённый к тумбочке, и нахмурилась. — А это что такое? Оль, ты что, вставала?
Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но Саша меня опередил.
— Вставала. — сказал он, и в голосе его снова послышалась та испуганная нотка. — В коридор вышла. Еле успел поймать.
Тётя Люда посмотрела на меня так, что мне захотелось стать маленькой и незаметной.
— Ольга Савельевна. — сказала она строго, и я поняла — сейчас будет разнос. — Тебе что, в голову совсем не приходит, что у тебя переломы? Что ты можешь упасть, сместить пластины, и тогда всё сначала? Операция, реанимация, месяцы лечения?
Я опустила глаза.
— Простите…
— Простите. — повторила тётя Люда и вздохнула, но голос её уже смягчился. — Я понимаю, лежать тяжело. Но ты же умная девочка. Не надо глупостей. — Она перевела взгляд на Сашу. — А ты молодец, что подхватил. Сиди с ней дальше, только чтоб без приключений.
— Есть. — чётко ответил Трофимов.
Тётя Люда хмыкнула, поправила мне одеяло, проверила капельницу и уже собралась уходить, когда в коридоре послышались шаги - тяжёлые, уверенные. Моё сердце ёкнуло.
Я узнала их раньше, чем увидела хозяина.
В дверях показался отец. Следом за ним - мама.
— Оленька! — мама первой шагнула ко мне, но на полпути остановилась, увидев Сашу.
Отец тоже замер. Его взгляд скользнул по Саше, по мне, по костылю у тумбочки, и брови сошлись к переносице.
— Трофимов? — голос отца был спокойным, но я знала — он всё замечает. — Какими судьбами?
Саша снова вытянулся.
— Товарищ подполковник, я…
— Увольнительную оформил. — перебила я, чувствуя, что должна его выручить. — Пришёл проведать.
Отец перевёл взгляд на меня. Долгий, изучающий. Потом снова на Сашу.
— Значит, увольнительная? — спросил он.
— Так точно. — ответил Саша.
Отец кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то… я не разобрала, но напряжение в его плечах чуть спало.
— Молодец. — коротко сказал он. — Что не бросаете товарища.
— Ой, Сашенька, садись, садись! — мама уже пришла в себя и улыбалась. — Спасибо тебе, что за Олей следишь. А то она у нас…
— Сам знаешь. — закончил за неё отец, и в его голосе послышалась едва заметная усмешка.
Я покраснела.
Мама подошла к моей кровати, поправила подушку, погладила по голове.
— Как ты, дочка?
— Нормально. — ответила я. — Врачи говорят, всё хорошо срастается.
— Слава богу. — мама перекрестилась.
Отец подошёл к окну, встал, глядя на улицу. Я знала эту его позу - когда он думает о чём-то важном, он всегда так стоит.
— Александр. — вдруг сказал он, не оборачиваясь.
— Я, товарищ подполковник!
— Во взводе как? Порядок?
— Так точно. Все занимаются. Ждут Ольгу.
Отец медленно повернулся.
— Ждут - это хорошо. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде я прочитала что-то, что заставило моё сердце сжаться. — Только пусть не торопят. Здоровье важнее.
— Я и не тороплюсь. — тихо сказала я.
— Точно? — спросил он, и я поняла, что он видел костыль, и догадался, что я уже пыталась встать.
— Точно. — твёрдо ответила я.
Он кивнул, и на секунду мне показалось, что в уголке его губ мелькнула улыбка.
Мама ещё немного посидела рядом, поговорила о том, о сём - как дома, как на работе. Отец молчал, но не уходил, и это было странно. Обычно он не задерживался в больницах.
Потом тётя Люда заглянула снова, сказала, что время посещения заканчивается.
— Ну, нам пора. — мама встала, наклонилась, поцеловала меня в лоб. — Выздоравливай, Оленька.
Отец подошёл, положил руку мне на плечо - тяжело, но осторожно.
— Держись. — коротко сказал он.
— Держусь. — ответила я.
Он кивнул, перевёл взгляд на Сашу.
— Присмотри за ней, Трофимов.
— Есть, товарищ подполковник!
Отец ещё раз посмотрел на меня и вышел. Мама улыбнулась Саше, шепнула мне на ухо «хороший парень» и тоже вышла.
Я снова покраснела.
Тётя Люда задержалась у двери.
— Ну что, молодёжь. — сказала она с улыбкой. — Я на час в ординаторскую. Если что - зовите. — И многозначительно посмотрела на Сашу. — Только без глупостей.
Дверь закрылась.
Мы остались вдвоём.
— Твоя тётя… — начал Саша.
— Я знаю. — перебила я. — Не надо.
Он тихо усмехнулся.
— А твой отец…
— Тоже знаю. — я вздохнула. — Они все… такие.
Саша помолчал, потом сказал:
— Он нормальный. Твой отец.
Я подняла на него глаза.
— Не боишься его?
— А надо? — спросил он.
Я задумалась.
— Наверное, нет. Если ты… честный.
Он кивнул, и мне показалось, что он понял что-то важное.
Мы сидели молча. Свет в палате стал мягче, за окном совсем стемнело. Я чувствовала усталость, но не хотелось, чтобы он уходил.
— Саш… — тихо сказала я.
— М?
— Спасибо. Что пришёл.
Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то такое… от чего сердце снова забилось быстрее.
— Я теперь почаще буду приходить. — сказал он. — Если ты не против.
Я хотела ответить что-то колкое, как всегда, но слова застряли.
— Не против. — выдохнула я.
Он улыбнулся. Просто, без наглости, без бравады. И от этой улыбки стало тепло.
В этот момент дверь снова открылась.
— Ольхец!
Максим.
Он влетел в палату, запыхавшийся, в расстёгнутом кителе, с какой-то свёрнутой в трубку газетой под мышкой. Увидел Сашу - и на секунду замер.
— А, Трофим. — сказал он с лёгкой прохладцей. — Тоже решил навестить?
— Уже навожу. — спокойно ответил Саша.
Макс перевёл взгляд на меня, и лицо его сразу смягчилось.
— Оль… ты как?
— Жива, как видишь. — я попыталась улыбнуться.
Он подошёл к кровати, сел на край, прямо рядом со мной, и протянул свёрток.
— Держи. Твоё.
Я развернула газету и ахнула.
Моя книга. «Загадка ночного гостя». Та самая, которую я читала в казарме.
— Откуда? — спросила я, прижимая томик к груди.
— Из тумбочки твоей вытащил. — Макаров пожал плечами, но я видела - он старался говорить небрежно, а сам переживал. — Думал, скучаешь тут без дела. Читать-то нечего.
— Спасибо. — я сжала книгу, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Макс, правда… спасибо.
— Да ладно. — он махнул рукой, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Ты главное - выздоравливай. А то без тебя во взводе… скучно.
Я усмехнулась.
Мы поговорили ещё немного. О взводе, о занятиях, о том, как Пал Палыч ругался, когда узнал, что я в больнице. Макс рассказывал, а я слушала и чувствовала, как от его слов становится легче. Как будто часть училища, часть той жизни, которая осталась там, пришла сюда, в эту палату.
— Ладно. — наконец сказал Макс, вставая. — Мне пора. А то Кантемиров хватится, мне ещё на вечернюю поверку успевать.
— Иди. — кивнула я. — Спасибо за книгу.
Он кивнул, перевёл взгляд на Сашу.
— Трофим, ты со мной?
Саша посмотрел на меня, потом на Макарова.
— Да, сейчас.
Максим задержался на секунду у двери.
— Оль… — сказал он тихо. — Ты это… не геройствуй. Лежи.
— Постараюсь. — улыбнулась я.
Он вышел.
Саша встал, поправил китель.
— Ну, мне тоже пора.
— Знаю. — я почувствовала, как внутри что-то сжалось.
Он подошёл ближе, посмотрел на меня сверху вниз.
— Оль… ты это… костыль больше не трогай, ладно?
Я фыркнула.
— Не трогай? А если захочется пройтись?
— Позовёшь кого-нибудь. — серьёзно сказал он. — Медсестру. Тётю Люду. Меня, в конце концов.
— Тебя? — я приподняла бровь. — Ты ж не всегда здесь.
— А я буду. — просто сказал он.
Я не нашлась, что ответить.
Он секунду помедлил, потом наклонился и, как тогда, в реанимации, коснулся губами моей щеки.
— Выздоравливай, Пылеева. — тихо сказал он.
И прежде чем я успела что-то сказать, он выпрямился, развернулся и быстро вышел.
Дверь закрылась.
Я осталась одна.
С книгой на груди. С горящей щекой. С сердцем, которое колотилось где-то в горле.
Я поднесла руку к тому месту, где только что были его губы, и закрыла глаза.
Но уголки губ сами собой поднялись в улыбке.
За окном совсем стемнело. В палате было тихо и спокойно.
Я открыла книгу, но не читала. Смотрела на строчки и думала о том, как он стоял в коридоре, испуганный, когда увидел меня с костылём. Как держал, ведя обратно. Как смотрел, когда просил не вставать.
«А я буду». — сказал он.
Я прижала книгу к груди и улыбнулась уже по-настоящему.
Было больно. Было страшно. Но было и что-то ещё - что-то, что заставляло сердце биться ровнее, а дышать - легче.
Я повернулась на бок, устроилась поудобнее, чувствуя, как усталость накрывает мягкой волной.
— Ладно, Трофимов. — прошептала я в темноту. — Посмотрим.
И уснула.
С книгой в руках. С браслетом на запястье. С тёплым чувством, которое разливалось где-то в груди и никак не хотело уходить.
__________________________________________