Часть 34."Просто рядом".
Кабинет русского языка был моим убежищем. После отбоя здесь царила гробовая тишина, пахло мелом, старыми книгами и спокойствием. Я уткнулась в кроссворд, водя кончиком карандаша по клеточкам. Задание было дурацкое, восемнадцать по горизонтали: «Выдающийся по храбрости, доблести воин». Четыре буквы.
«Боец?» - нет, не подходило. «Герой?» - пять букв, чёрт.
— Да ёлки-палки! — вырвалось у меня громче, чем я планировала
Я сидела над кроссвордом, упрямо вглядываясь в клеточки, но мысли всё равно ускользали куда-то не туда. Дверь тихо скрипнула, и я подняла голову.
На пороге стоял Саша.
— Олька, вот ты где. — сказал он негромко и зашёл внутрь, прикрыв за собой дверь.
— Занята. — буркнула я, возвращаясь к кроссворду.
— Вижу. — он усмехнулся и сел рядом, но на этот раз не слишком близко. — Помочь?
— Ну попробуй. — фыркнула я.
Он наклонился, глянул в журнал.
— «Выдающийся по храбрости воин», четыре буквы... — задумался. — «Ас» не подходит?
Я невольно улыбнулась.
— Подходит... Точно.
Он довольно кивнул, но потом вдруг стал серьёзнее. Потянулся в карман кителя.
— Слушай... я вообще не за этим пришёл.
Я насторожилась и посмотрела на него.
Он на секунду замялся - что было на него совсем не похоже.
— Я... это... кое-что тебе принёс.
Он разжал ладонь и аккуратно вложил что-то мне в руку.
Я опустила взгляд - и замерла.
Перстень. Папин. Тот самый.
Сердце резко сжалось.
— Саша... — голос предательски дрогнул. — Ты... откуда?...
Он пожал плечами, будто это было пустяком.
— Нашёл. Долго искал, но нашёл.
Я подняла на него глаза.
— Ты серьёзно?...
— Ну а как ещё. — он чуть улыбнулся. — Он же твой.
Я сжала перстень в ладони, чувствуя знакомую тяжесть. Внутри всё перевернулось - облегчение, радость... и какая-то тёплая благодарность.
— Спасибо. — тихо сказала я.
Он отвёл взгляд, чуть почесал затылок.
— Да ладно тебе... Не за что.
Я смотрела на него ещё секунду... а потом неожиданно для самой себя наклонилась и быстро поцеловала его в щёку.
— Это за «не за что». — пробормотала я, чуть смутившись.
Саша замер. Реально замер.
Потом медленно коснулся щеки, куда я его поцеловала, и хмыкнул:
— Ого... вот это награда.
— Не зазнавайся. — тут же отрезала я, но уже без злости.
Он улыбнулся по-настоящему, без своей привычной наглости.
— Постараюсь.
Мы на секунду просто посмотрели друг на друга.
Спокойно.
Без напряжения.
— Ладно. — сказал он, поднимаясь. — Не буду мешать твоей великой детективной работе.
— И правильно. — кивнула я, возвращаясь к кроссворду. — А то ещё раскрою твоё дело.
— Поздно. — усмехнулся он у двери. — Я уже сдался.
Я закатила глаза, но улыбка всё равно осталась.
Когда дверь за ним закрылась, я снова посмотрела на перстень в своей ладони.
И впервые за долгое время стало... по-настоящему спокойно.
__________________________________________
Все уже спали, а я ворочалась, не в силах прогнать навязчивые мысли о сегодняшнем утре. Перед глазами всё стояла та самая картинка, всеобщий хохот и бледное, беспомощное лицо Стёпы. От одной этой памяти по спине бежали противные мурашки. И тут дверь бесшумно приоткрылась. В слабом свете ночника я увидела Стёпу. Он был в дежурной форме - значит, должен быть на посту. Но вместо этого он крался к своей кровати, словно вор. Наши взгляды встретились в полумраке.
— Пыля, ты не спишь? — прошептал он чуть громче, чем следовало.
Я приподнялась на локте, простыня шуршала подо мной.
— А ты чë не на дежурстве? — спросила я тихо, но вдавливая в каждый звук всю свою недоуменную настойчивость. — Тебе же вне очереди назначили. Философ с ума сойдёт, если тебя там не окажется.
Стёпа замер, его взгляд пополз куда-то в сторону, к темному окну.
— Передумали. — буркнул он, и было слышно, как врут его губы. — А сейчас... я спать хочу.
Он тяжело вздохнул, плюхнулся на свою койку, и та жалобно взвизгнула, выдав его всем своим скрипом. Он лег на спину и замер, изображая спящего. Актер из него был никакой. И будто по заказу, из коридора донесся резкий, как выстрел, голос:
— Суворовец Перепечко!
У меня сердце упало куда-то в ботинки. Стёпа аж вздрогнул, но храбро продолжил имитировать сон, даже слегка запохал.
— Все как с кошмарного края. — прошептала я, опускаясь на подушку и натягивая одеяло повыше. — Ни поспать, ничего не дают.
— Сувор... — начал было прапорщик снова, но тут в дверь вошли он сам и старшина Сухомлин. Иван Адамыч замер, его цепкий взгляд сразу нашел «спящего» дезертира. И тут мы все увидели - прямо на груди у Стёпы, будто эполет, лежала аккуратно сложенная бумажка, где было написано «Есть три наряда».
— Ну, Печка. — произнёс Сухомлин глядя на Стёпу.
— Так. - прапорщик медленно взял записку. — Не понял.
__________________________________________
Суббота. Увольнительная.
Эти два слова отзывались в душе трепетным, давно забытым чувством свободы. Я стояла на пороге училища, щурясь от яркого солнца - непривычно яркого после казарменных сумерек. На мне была моя парадная форма, начищенные до блеска туфли отбивали дробь по каменным плитам. Я сделала шаг за ворота, вдохнула полной грудью воздух, пахнущий асфальтом, тополиным пухом и... беззаботностью.
Домой.
До родного дома я добралась на удивление быстро ‐ будто ноги сами несли. Ключ повернулся в замке, дверь знакомо скрипнула, и меня окутал запах родного коридора: чуть-чуть пирогами, чуть-чуть мамиными духами.
— Мам! Я дома!
На пороге кухни показалась Марина Валентиновна - уставшая, но с той самой тёплой улыбкой, которую я помнила с детства. Она уже была в своей медсестринской форме, сумка стояла у двери.
— Оленька. — она подошла, обняла, и я на секунду зажмурилась от этого родного тепла. — Как ты там? Не худеют?
— Мам. — я усмехнулась. — Там если и худеют, то все одинаково.
Она покачала головой, но спорить не стала.
— Я на смену. — вздохнула она, застёгивая сумку. — Вернусь только завтра утром. В холодильнике суп, котлеты... и не смей есть одни пельмени!
— А папа? — спросила я, уже снимая туфли и стаскивая китель.
Мама на секунду замерла, потом ответила:
— На работе. До утра. Ты же знаешь, у него сейчас... — она не договорила, только устало махнула рукой.
Я кивнула. Знала.
— Ладно. — она чмокнула меня в макушку. — Если что, звони.
Дверь закрылась, и квартира погрузилась в тишину. Настоящую, домашнюю, не казарменную.
Я постояла секунду, потом скинула форму, натянула старые джинсы и футболку - ту самую, которая пахла домом. И, не дойдя до кровати, просто рухнула на неё лицом в подушку.
Кровать была мягкой. Непрогнутой. Своей.
Я не помнила, как уснула.
__________________________________________
Разбудил меня звук открывающейся двери. Я вздрогнула, села на кровати, растрёпанная, с отпечатком подушки на щеке.
— Ольхец! — голос Максима разнёсся по прихожей. — Ты жива там?
Я вышла в коридор, протирая глаза.
— Ты чего припёрся?
— А чего мне ещё делать? — он скинул кеды, проходя мимо меня в комнату, как к себе домой. — Вся законная увольнительная, а я один в четырёх стенах? Ну уж нет.
Он осмотрелся, потом взгляд его упал на старую телевизионную приставку, пылящуюся под телевизором.
— О! — глаза его загорелись. — А это что у нас?
— Макс, это древность...
— А помнишь? — он уже подключал провода, не слушая меня. — Мы в детстве до трёх ночи рубились!
Я невольно улыбнулась.
— Помню.
— Вот и отлично. Садись, покажу, как надо.
Он включил какую-то старую гонку - машинки были квадратными, пиксельными, и это было даже смешно после современных игр. Но мы врубились. Серьёзно врубились.
— Налево! Налево, тебе говорят! — орал Максим, дёргая джойстик так, будто это могло помочь.
— Сам ты налево! Я объезжаю!
— Ты в столб врезалась!
— Это тактический манёвр!
Мы играли до вечера. До хрипоты, до споров, до того момента, когда пальцы начали сводить судорогой. Я не помнила, когда мне в последний раз было так... просто. Без команд, без «товарищ майор», без вечно напряжённых плеч.
— Всё. — выдохнул Максим, откидываясь на спинку дивана. — Сдаюсь. Ты жульничала.
— Я выигрывала. — поправила я.
— Это одно и то же.
Мы пошли на кухню пить воду. Я открыла холодильник, достала кувшин... и тут Максим замер.
— Оль. — сказал он странным голосом. — А это что?
Я обернулась.
Он держал в руках бутылку. Красное вино, пыльное, явно стоявшее где-то в дальнем углу.
Я нахмурилась.
— Откуда...
— У вас в шкафу стояло. — он уже откручивал пробку. — Да ладно тебе, Пыля. Один глоток. Мы уже взрослые.
— Нам по пятнадцать. — напомнила я.
— А нам по пятнадцать. — усмехнулся он. — И мы полгода в казарме. Один глоток, клянусь.
Я должна была сказать нет. Должна была.
Но вместо этого я взяла два стакана.
Оно оказалось терпким, чуть сладким, и по телу разлилось приятное тепло. Мы пили медленно, маленькими глотками, сидя на кухне. За окном уже темнело.
— Слушай. — сказал Максим, крутя стакан в руках. — Я тут подумал...
— Опасное начало.
— Не ёрничай. — он поднял на меня глаза, и я увидела, что он серьёзен. Несмотря на вино, несмотря на расслабленность. — Ты знаешь, что я люблю Полину Сергеевну?
Я фыркнула.
— Макс, эту тайну знает уже весь взвод.
— Да? — он удивился. — А я думал, я скрытный.
— Ты как слон в посудной лавке. — усмехнулась я. — Когда она входит, ты перестаёшь дышать. Это заметно.
Он вздохнул, опустил голову.
— Красивая она. И умная. И...
— Я знаю. — мягче сказала я. — Знаю.
Помолчали.
— А ты? — спросил он вдруг.
— Что я?
— Ты любишь Трофима?
Вопрос застал врасплох.
Я замерла с стаканом в руке, чувствуя, как к щекам приливает жар.
— С чего ты взял?
— Я не слепой. — пожал он плечами. — Вы друг на друга смотрите. Вчера на построении я видел, как он на тебя глянул. И ты на него.
— Ничего я не смотрела. — буркнула я.
— Оль, он тебя любит.
— Не начинай...
— Я серьёзно. — он поставил стакан на стол. — Я каждый раз вижу, как он на тебя смотрит. Как он к тебе тянется. И как ты делаешь вид, что не замечаешь. А потом краснеешь, как этот... помидор.
— Сам ты помидор! — возмутилась я, но улыбка всё равно полезла.
— Ну вот. — развёл он руками. — Значит, не всё потеряно.
Я хотела что-то ответить, но тут мы оба посмотрели на пустую бутылку. И рассмеялись. Почему-то смешно стало от всего. От глупого вина, от разговоров, от того, что мы такие пьяные и дурацкие, и это нормально.
— Помнишь, как мы в семь лет устроили пожар в песочнице? — спросил он.
— Это ты устроил!
— Это мы вместе!
— Ты поджёг!
— А ты стояла на стрёме!
— И ничего не сгорело!
— Куст тёти Веры сгорел!
— Куст не считается!
Мы хохотали так, что, наверное, соседи стучали по батареям.
Потом, когда голова стала слишком лёгкой, а язык слишком развязанным, Максим сказал:
— Пойдём проветримся.
— Куда?
— На улицу. Воздух нужен. А то мы тут как сычи.
__________________________________________
Я натянула свою старую кофту, мы вышли в подъезд, потом на улицу. Было темно, фонари тускло освещали пустой двор, и ветер трепал волосы.
— Хорошо-то как. — выдохнул Максим, запрокинув голову к звёздам. — Свобода.
— Не каркай. — усмехнулась я.
И тут кто-то влетел в меня прямо в темноте.
Я покачнулась, не удержала равновесие, но устояла. Парень - я даже лица не разглядела, только силуэт - что-то буркнул:
— Извините, не заметил.
— Ничего. В следующий раз смотри куда летишь. — начала я, но что-то было не так.
Его рука скользнула к моему карману.
Быстро. Опытно.
В моём кармане лежали деньги - немного, те, что дала мама.
Рефлекс сработал быстрее мысли. Я резко схватила его за запястье, вывернула руку, завела за спину - ровно так, как учил отец. Он охнул от боли, попытался вырваться, но я держала крепко.
— Ты что творишь, сволочь? — прошипела я ему прямо в ухо.
— Отпусти! Больно!
— А в чужой карман лазить не больно?
Он замер. Максим подскочил, готовый вмешаться, но я покачала головой - сама справлюсь.
— Я... я ничего не взял! — залепетал парень.
— А хотел. — холодно сказала я. — Слушай сюда, умник. Ещё раз увижу - пожалеешь. Я в Тверском училище учусь. Найду - не обрадуешься.
Он кивнул, испуганный, весь дрожащий.
— Извините... простите, дурак был...
Я отпустила его.
Он развернулся и убежал в темноту так быстро, будто за ним черти гнались.
— Оль... — выдохнул Максим. — Ты это... жёстко.
Я перевела дыхание, чувствуя, как колотится сердце.
— Училище. — пожала я плечами, стараясь говорить спокойно. — Привыкаешь.
Но внутри всё ещё трясло.
Мы постояли ещё немного, глядя вслед убежавшему карманнику, а потом Максим сказал:
— Пойдём домой. Вина, кажется, больше нет. А пить чай не так весело.
— Пойдём. — согласилась я.
И мы пошли обратно - по тёмной улице, вдоль спящих домов. И почему-то мне думалось не о карманнике. И даже не о Максиме.
О Саше.
И о том, почему я так резко ответила, когда Максим спросил про любовь.
Потому что правда была в том, что я... не знала.
А может, просто боялась себе признаться.
__________________________________________
Отбой давно прозвучал, в казарме повисла сонная тишина, но сон бежал от меня, как от огня. Из темноты донёсся шёпот Стёпы:
— Трофим.
— Чё? — отозвался Саша.
— Это... ты в субботу в город идёшь?
— Ну, пока химии не было, иду.
— Слушай, а не знаешь, где там журналы продаются? Ну, с этими... — Стёпа смущённо изобразил в воздухе округлости.
— Которыми ты физику учишь? — в голосе Саши послышалась знакомая насмешка.
— Ну да. — пробормотал Перепечко. — Купишь один?
— Слышь, Печка. — Саша приподнялся на локте. — Тебе нарядов мало?
— Ну, мне очень надо. — не унимался Стёпа. — Купишь?
— Печка массу тела выучил. — вставил слово Сухомлин. — Теперь за силу трения взялся.
Общий смех прокатился по казарме.
— Просто это не мой журнал был. — оправдывался Перепечко. — Мне старики дали.
— Слушай, а больше они тебе ничего не дали? « поинтересовался Трофимов.
— Журнал не верну - дадут. — с тоской сказал Стёпа. — Мне мало не покажется.
— Пацаны, у Куприна в «Кадетах» та же ситуация. — вступил в разговор Синицын.
— Где? — не понял Саша.
— Ну, Куприн, «Кадеты». Вы что, не читали?
В ответ Саша лишь пренебрежительно хмыкнул.
— Ну, вы даёте. Ну там тоже один кадет одолжил у старшего какую-то фигню, а потом её офицер-воспитатель забрал.
— И что? — не унимался Стёпа.
— И ничего. — парировал Илья. — Он и вернуть не может, и денег нет расплатиться.
— И что с ним сделали? — спросил Трофимов, и в его голосе вдруг проглянул интерес.
— Ничего с ним не сделали. Зачмарили пацана за долги. Ты, Печка, почитай, там интересненькая концовка.
Общая усмешка снова пронеслась по помещению.
— Слышь, Трофим. — снова начал Перепечко. — Ну будь человеком, купи журнал. А мне на следующей неделе копчёную курицу привезут.
— Ну ладно, давай стольник. — сдался Саша.
— Печка, Печка. — покачал головой кто-то из ребят, и на этом разговор стих.
Один за другим суворовцы стали засыпать, их дыхание становилось ровным и тяжёлым.
Я лежала на левом боку, уткнувшись в подушку, и пыталась унять стук сердца. Закрыла глаза, сделала глубокий вдох. Но сон всё не шёл.
Через некоторое время я услышала тихие шаги.
Край моего одеяла чуть приподнялся, и на койку, поверх одеяла, осторожно опустился Саша. Он лёг рядом - не вплотную, не обнимая. Просто рядом. Я почувствовала, как прогнулся матрас, как потянуло теплом от его тела.
— Не спишь? — шёпотом спросил он.
Я помолчала секунду, потом тихо ответила:
— Не сплю.
— Я знал. — сказал он просто.
И замолчал.
Я ждала подвоха. Чего-то в духе его прежнего «ты милая, когда злишься». Но он молчал. Лежал на спине, глядя в потолок, и молчал.
— Ты зачем пришёл? — спросила я шёпотом.
Он повернул голову ко мне. В темноте я не видела его лица, но чувствовала взгляд.
— Не хотел один спать. — ответил он честно. — Думал, тебе тоже... может, не хочется.
Я не ответила.
Он не двигался. Не лез. Даже руку не протянул.
— Я не буду ничего. — добавил он чуть тише. — Просто... рядом.
Сердце колотилось где-то в горле. Я сжала край подушки, не зная, что сказать.
— Саш...
— Молчи. — попросил он. — Не надо ничего. Я просто полежу.
И мы лежали. В тишине. Под мерное дыхание спящих товарищей.
Его рука лежала на одеяле, между нами - нейтральная полоса. Моя - рядом.
Я смотрела в потолок и чувствовала его тепло - не прикосновение, а просто тепло, которое шло от его тела сквозь одеяло. И почему-то стало спокойно. Не страшно. Не тревожно.
— Трофимов. — прошептала я через минуту.
— Мм?
— Спасибо... что перстень нашёл.
Он помолчал.
— Я б для тебя больше сделал. — ответил он очень тихо. — Только ты не даёшь.
Я усмехнулась в темноту.
— Правильно делаю.
— Знаю. — он тоже усмехнулся. — Потому и не лезу.
Повисла пауза. Длинная, тёплая.
— Спокойной ночи, Пылеева. — сказал он
— Спокойной ночи, Трофимов.
Он не ушёл. Я не прогнала.
Мы просто лежали рядом - два человека в огромной тишине казармы, между отбоем и подъёмом.
И в этом было что-то своё, необъяснимое. Не любовь - рано ещё. Не дружба - слишком сложно.
Просто «рядом».
А под утро, когда рассвет только начал сереть за окнами, я почувствовала, что Саша тихо поднялся, поправил на мне одеяло, которое сбилось, и так же бесшумно ушёл на свою койку.
Я не открыла глаз.
Но уголок губ дрогнул.
__________________________________________