Часть 32."Стеклянная стена".
На следующий день я сидела на широком подоконнике в холле, уставясь в мутное осеннее окно. Внутри была пустота, густая и вязкая, как смола. Слëз не осталось, только тяжесть, пригвоздившая меня к этому месту. Я не видела ни грядущих за окном, ни своего отражения в стекле - лишь размытые пятна серого света. Шаги приблизились ко мне неслышно, я почувствовала их вибрацию скорее душой, чем ушами. Саша медленно опустился на подоконник рядом. Он не смотрел на меня, его руки были сжаты в бессильные кулаки на коленях.
— Оль…— его голос был хриплым от бессонницы. — Я не спал всю ночь. Думал. Прости. Я знаю, что эти слова ничего не стоят, но других у меня нет. Я - предатель. И трус. Самый настоящий.
Я молчала. Его слова доносились до меня как сквозь толстое стекло - я их слышала, но они не могли пробить броню апатии.
— Я должен был прийти к тебе. Должен был поверить. Но я так испугался… Испугался потерять всё это. — он махнул рукой, указывая на казармы, на форму, на всю нашу жизнь, которая сейчас казалась такой хрупкой и фальшивой.
Он рискнул посмотреть на меня. Увидев моё остекленевшее, безжизненное лицо, он содрогнулся. Казалось, для него было бы легче, если бы я кричала, била его, рыдала. Но это равнодушие было страшнее любой ярости.
— Оля, милая… прости, пожалуйста.
Он осторожно, будто боясь обжечься, прикоснулся к моей руке. Я не отреагировала. Тогда он обнял меня за плечи, притянул к себе. Его объятия были напряженными, дрожащими. Я не сопротивлялась. Мое тело было гибким и безвольным, как у тряпичной куклы. Он прижался щекой к моим волосам, его дыхание было горячим и неровным.
— Я люблю тебя. — прошептал он в мои волосы, и в его голосе слышалось отчаяние. — Понимаешь? Именно поэтому мне было так страшно. Страшно, что ты отвернёшься. И ты отвернулась. И это справедливо. Я всё разрушил.
Он замолчал, и я почувствовала, как по его щеке, прижатой к моей голове, скатилась горячая слеза. Она обожгла кожу, но не растопила лёд внутри.
— Я сделаю всё что угодно. — он говорил тихо, прерывисто, целуя мне виски, волосы, щёки. — Верну перстень. Выкуплю его, если придётся. Буду ползать на коленях, только скажи. Не молчи. Позлись на меня. Побей. Просто… не будь такой пустой.
Но я не могла ничего сделать. Всё, что происходило - его прикосновения, его слова, его поцелуи - было словно с кем-то другим. Я смотрела в одну точку на стене напротив, где отклеился уголок обоев, и думала о том, что его нужно приклеить. Думала о том, что за окном, наверное, дует ветер. О чём угодно, только не о нас.
Моя рука безвольно упала ему на спину, и я машинально, почти неосознанно, провела ладонью вдоль его позвоночника. Ждала найти хоть какое-то напряжение, уплотнение, следы той самой грыжи, что сломала ему жизнь. Но под кителем прощупывались лишь ровные, сильные мышцы и четкая линия позвонков. Никакой грыжи. Ничего. Я медленно отстранилась, наконец глядя на него. Не в его глаза, а куда-то в область шеи.
— Саша.
Голос мой был хриплым от вчерашних слëз и долгого молчания.
— Кто тебе сказал, что у тебя грыжа? Кто именно?
Он смутился, отвел взгляд.
— Майор Мурашко. На медкомиссии. Он... он пощупал спину и сказал. Сказал, что с таким не служат, что это позор, отчисление... если не заплачу.
Во рту у меня стало горько, как от желчи. Вся картина, такая ясная и отвратительная, сложилась окончательно.
— Так. — я сползла с подоконника, встала перед ним. — Значит, он даже не отправил тебя к врачу? Не было никакого рентгена? Просто «пощупал и сказал»? И ты ему поверил, умник?
Саша потупился.
— Он же майор... медработник...
— Он шакал! — мой крик эхом отозвался в коридоре. — Он прощупывал не твой позвоночник, он прощупывал твой страх! И нашёл его! И ты ему поверил! Настолько, что предал и меня, и себя!
Я видела, как он сжимается, и злость снова, горячая и живая, вытеснила из меня апатию.
— Я... я написал рапорт. — тихо сказал он, глядя в пол. — На уход. Из училища. Сегодня утром подал.
Это был последний гвоздь. Он не просто испугался - он сдался. Позволил той твари сломать его и выбросить, как мусор.
— Нет. — я резко встряхнула головой. — Нет, Саша, это не выход. Ты не уйдёшь. Потому что если ты уйдёшь, то он победил. Он выиграл. И будет и дальше щупать спины другим пацанам, набивать себе карман. Ты что, хочешь этого?
— Но что я могу сделать? — в его голосе слышалась беспомощность.
— Ты? Ничего! — выкрикнула я. — А я - всё! Твой рапорт не успеют обработать. Потому что я сейчас решу этот вопрос.
Я развернулась и, не оглядываясь, пошла по коридору.
__________________________________________
Я влетела в кабинет майора Мурашко, не постучав. Он сидел за столом и с кем-то разговаривал по телефону, лицо его расплылось в умиротворенной улыбке.
— Суворовец Пылеева. — отрезала я, подходя к самому столу.
Он, извинившись перед собеседником, бросил трубку.
— Пылеева? В таком тоне с начальством... — он начал было стандартную тираду, но я его перебила.
— Рот закройте! — прошипела я, подходя к самому столу. — Вы... вы не только вымогатель, вы ещё и бездарный медработник! Вы посмели калечить людям жизни, даже не поставив диагноз? «Пощупал спину»?! Вы кто такой, чтобы так ломать людей?!
Он побледнел, отодвигаясь в кресле.
— Я не понимаю, о чем ты...
— О грыже у Трофимова, которой у него НЕТ! Да вы сходите в медчасть и спросите у фельдшера и он вам скажет что без снимков такой диагноз не ставится! Вы солгали ему! Вы запугали и обокрали его! И меня!
Я упёрлась руками в его стол, наклонившись вперёд.
— В прошлую «беседу» я дала вам шанс. Сегодня вы его прожгли. Вы сейчас же берете свой рапорт и пишете его. При мне. По собственному желанию. Или я звоню отцу, а потом иду к Матвееву и разнесу вашу лавочку по кирпичику. Вы сядете, майор. Вы понимаете? СЯДЕТЕ.
Он побледнел, но попытался сохранить лицо.
— Ты что себе позволяешь, суворовец! Я тебя под трибунал!
— Давай, под трибунал! — закричала я, ударяя ладонью по его столу так, что затряслась ручка в стакане. — Создавай комиссию! Прямо сейчас! Да это ты пойдëшь под трибунал за мошенничество, коррупцию и превышение должностных полномочий! Ты думал, я тогда шутила? Я дала тебе шанс уползти! А ты взял и нашел себе новую жертву! Немедленно пиши рапорт на увольнение по собственному! Сейчас же!
Он смотрел на меня, и в его глазах читался животный страх. Он видел, что я не блефую. Что готова идти до конца.
— Я... я... — он заерзал.
— Рапорт пиши! — рявкнула я.
Он скомканно взял со стола чистый бланк рапорта и дрожащей рукой начал что-то выводить. Я стояла над ним, не дыша, наблюдая, как каждое слово дается ему с огромным трудом. Когда он закончил, я выхватила листок из-под его пера.
— А теперь пошли. — сказала я ледяным тоном.
— Куда? — испуганно спросил он.
— К начальнику училища. Чтобы он немедленно подписал это. И чтобы я видела, как ты уносишь свои жалкие вещи с территории.
Он, понурившись, поплелся за мной по коридору.
__________________________________________
Мы вошли в кабинет к генерал-майору Матвееву. Генерал разрешил войти. Он сидел за огромным столом, его седая голова была склонена над бумагами.
— Товарищ генерал-майор. — начала я, кладя на его стол рапорт Мурашко. — Майор Мурашко написал рапорт на увольнение по собственному желанию. И я считаю своим долгом доложить вам о систематических фактах вымогательства и запугивания суворовцев с его стороны.
Генерал медленно поднял на меня глаза, потом перевел взгляд на бледного, как полотно, Мурашко.
— Пылеева. — сказал он спокойно. — Выйди из кабинета, пожалуйста.
Я хотела было возразить, но встретила его твердый, непоколебимый взгляд. Это был приказ. Не суворовцу, но дочери офицера. Я закусила губу, бросила последний уничтожающий взгляд на Мурашко и, развернувшись, вышла.
__________________________________________
Мы вышли на плац, где нас уже ждал прапорщик Кантемиров с мëтлами. Летний ветер гонял по асфальту мусор, поднимая с земли пыль. Воздух был тёплым и влажным. Нам выдали метлы, и мы молча принялись за работу. Движения были механическими, бессмысленными. Я мела пыль, чувствуя, как песок скрипит на зубах. Рядом переругивались пацаны - Максим, Сухомлин, Синицын. Их голоса доносились до меня как отзвуки из другого мира, сквозь ту самую толстую стеклянную стену, что выросла вокруг меня. Они говорили о родителях, о показухе, о том, чей отец как себя поведет. Это был их фон, их шум, не имеющий ко мне никакого отношения.
Я чувствовала на себе взгляд. Привычный, колющий, мучительный. Саша стоял поодаль и, делая вид, что подметает, не сводил с меня глаз. Апатия медленно отступала, сменяясь тяжелым, свинцовым раздражением. Мне не хотелось ни разговоров, ни объяснений. Хотелось, чтобы все просто оставили меня в покое.
Он не выдержал первым. Подошёл, загородив собой ветер.
— Оль… отойдём на минутку? — его голос был тихим, вымученным.
Я ничего не ответила, но бросила метлу и пошла за ним к глухой стене здания, в укрытие от ветра и чужих глаз. Тень от карниза легла на нас холодной полосой.
— Я… я не знаю, что говорить. — он начал, бессильно сжимая и разжимая кулаки. Глаза его были красными от бессонницы. — Ты поступила как… я даже не знаю. Ты спасла меня. А я... Оля, прости. Я был слепым идиотом. Трусом.
Он сделал шаг ко мне, его дыхание спëрло ветер.
— Я так больше не могу. Смотри на меня. Пожалуйста.
Я молчала, глядя куда-то мимо него, на трещину в кирпичной кладке. Его слова бились о каменную скорлупу, в которую я спряталась, и отскакивали, не находя пути внутрь. Вдруг он резко закрыл оставшееся между нами расстояние. Его руки схватили меня за плечи, прижали к холодной стене. В его глазах стояла паника, отчаяние, какая-то животная мольба о прощении. Он наклонился, и его губы грубо прижались к моим. Это не было поцелуем. Это был акт отчаяния, попытка пробить лед, вернуть всё назад, к тому моменту, когда между нами не было этой пропасти. Но вместо ответа во мне всё сжалось в тугой, болезненный комок. Я вырвалась. Резко, почти не думая, с силой, которой, казалось, во мне не оставалось. Оттолкнула его от себя, и он отшатнулся, споткнувшись, смотря на меня с растерянным и униженным выражением лица.
— Я тебя прошу, не трогай меня и не подходи ко мне. — прозвучал мой голос хрипло и чуждо. — Пожалуйста.
Развернувшись, я пошла прочь. Обратно к метле, к пыли, к бессмысленной работе. Оставляя его одного в холодной тени стены, с его стыдом и его раскаянием, до которого мне не было теперь никакого дела. Ветер свистел в ушах, смывая остатки его прикосновения, и в этой пустоте было куда спокойнее, чем в его объятиях.
__________________________________________
Мы сидели в казарме, и я пыталась уткнуться в книгу, как в единственное убежище. Слова расплывались перед глазами, не долетая до сознания. Внутри по-прежнему была та же густая, безразличная пустота, которую не смогли пробить ни его слезы, ни его отчаяние.
— Опа, пацаны, смотрите. — раздался голос Сухомлина.
Он и еще несколько человек подошли к окну. Я даже не пошевелилась, продолжая делать вид, что читаю. Их возбужденные голоса долетали до меня как сквозь вату.
— Нифига себе, это чë, новые компики. — заметил Перепечко.
— Говорят, к интернету подключат. — добавил Синицын.
— Ну всё. — с удовлетворением заключил Илья. — Теперь пойдёт житуха.
Их радость была такой чужой и наивной, будто происходила в параллельном мире. Мире, где важны компьютеры и интернет, а не предательство и вымогательство.
— Слышь, Макар. — снова вклинился в разговор Сашин голос. Он пытался говорить как все, но в его тоне слышалась натянутость. — А где твой отец-то?
— Зачем ему тут тусоваться? — отозвался Максим. — Сейчас всё установят, красоту наведут и тогда вон, собственной персоной, на белом коне.
Я чувствовала, как Саша подходит ко мне. Он остановился рядом, его тень упала на страницу. Я не поднимала глаз, продолжая водить взглядом по строчкам, которые ничего для меня не значили.
— Оль… — его шепот был предназначен только для меня. Он сел на соседнюю койку, склонившись ко мне. — Послушай меня, пожалуйста. Хотя бы секунду.
Я молчала. Воздух вокруг нас сгустился, наполнившись невысказанным.
— Я понимаю, что ты не хочешь разговаривать. Но я не могу так. Это невыносимо.
Он осторожно, будто боясь спугнуть, протянул руку и коснулся корешка моей книги. Это был не жест насилия, а робкая попытка установить контакт, вернуть хоть каплю моего внимания. Я резко дернула книгу на себя и наконец подняла на него глаза. Взгляд был пустым и холодным. Таким, от которого он содрогнулся тогда, у окна.
— Саш, отстань, а. — прозвучало тихо, но с такой ледяной окончательностью, что он отпрянул. — Я ж тебя просила. Не подходить. Не трогать.
В этот момент дверь открылась, и в казарму вошëл майор Василюк.
— Макаров! — позвал Пал Палыч.
— Я.— отозвался Максим.
— Пошли.
— Куда? — с надеждой спросил Макаров, и я поняла, что он ищет любой предлог уйти от этого неловкого зрелища.
— Как это куда? Отца встречать. Он звонил, уже едет. Сначала встречу, потом открытие компьютерного класса.
— Товарищ майор, я не могу. — почти взмолился Максим. — У меня сегодня физика.
В его голосе звучала такая неподдельная, отчаянная искренность, что это пробилось даже сквозь мою апатию. Он готов был схватиться за любой якорь, лишь бы не выполнять приказ.
— Ну и что? — не понял Пал Палыч. — Пошли.
— Товарищ майор, ну пожалуйста. — еще раз, уже тише, попытался он.
— Ладно. — вдруг сдался офицер и, пожав плечами, вышел.
В казарме на секунду повисла тишина, которую нарушил Саша. Он все еще сидел рядом, и его комментарий прозвучал как еще одна попытка вклиниться в общий разговор, стать своим, вернуть все как было.
— Впервые вижу, чтоб Макаров так на уроки рвался. — сказал он, глядя на меня, будто ждал ответа.
— Ну ясное дело. Сейчас же физика, а не эстетика. — ответил Илья.
Но их диалог уже не имел для меня значения. Я снова опустила взгляд на книгу. Сашино присутствие стало таким же фоновым шумом, как и гул голосов у окна. Он был здесь, в сантиметрах от меня, но пропасть между нами оказалась шире, чем весь этот плац.
__________________________________________
Мы сидели на уроке химии, когда дверь распахнулась. В классе воцарилась мгновенная тишина, нарушаемая лишь скрипом стульев, когда мы все разом вскочили по стойке «смирно». На пороге стоял генерал Матвеев, а за ним - Пётр Иванович, отец Максима и мой крёстный.
— Взвод, смирно. — скомандовал Максим.
— Садитесь. — разрешил Леонид Вячеславович, и мы опустились на места.
Я сидела рядом с Максом. Он, как всегда, выглядел спокойно снаружи, но я знала - внутри у него сейчас буря.
— Смотри, кто пришёл. — тихо пробормотал он, наклоняясь ко мне.
— Вижу. — так же тихо ответила я. — Только давай без твоих выходок сегодня. Пожалуйста.
Он усмехнулся уголком губ.
— Не обещаю.
Я закатила глаза, но ничего не сказала.
Пётр Иванович, встретив мой взгляд, почти незаметно подмигнул. Я ответила короткой, натянутой улыбкой.
— Мы тут поприсутствуем. — сказал он.
— Ну разумеется. — кивнул наш химик, Виталий Петрович. — Пожалуйста.
В класс зашёл ещё и помощник мэра Александр Михайлович и, проходя мимо, по-отечески потрепал меня по голове. Я автоматически улыбнулась, но внутри всё оставалось напряжённым.
Сзади сидел Саша.
Я чувствовала его взгляд буквально спиной.
— Оль… — донёсся тихий шёпот. — Оля, послушай меня. Хотя бы слово.
Я сжала ручку сильнее и наклонилась к Максу.
— Игнорируй шум сзади. — тихо сказала я.
— Уже. — ответил он, даже не оборачиваясь. — Но он настойчивый.
— Я заметила.
— Может, мне его… — Макс чуть повернул голову.
— Нет. — я резко покачала головой. — Не лезь.
— Как скажешь.
— Так. — сказал Виталий Петрович, — следующим у нас пойдёт к доске суворовец Макаров.
— О, началось… — пробормотала я.
— Смотри и учись. — тихо бросил Макс и встал.
Он вышел к доске, а я осталась сидеть, уткнувшись в учебник.
— Что ж, Макаров, расскажите нам, пожалуйста, о периодическом законе Менделеева.
— Мг… — начал он. — Значит, дело было так. — Он показал на таблицу. — Дмитрий Иванович Менделеев однажды проснулся и решил вспомнить всё, что ему снилось. Он же химиком был. Водку хотел изобрести, причём такую, чтоб на утро встал и сразу всё вспомнил. Но ничего у него не получалось. Вот снится ему, конечно, по ночам периодическая таблица, а потом утром встанет - и не помнит ничего. А вот как изобрёл сорокоградусную водку, так сразу всё вспомнил. И вот в таком виде она для нас зашла. — Он снова указал на таблицу.
Пока он нёс свою «гениальную» версию истории, сзади снова раздался шёпот:
— Оль, прости меня. Я умоляю. Я всё верну… я всё исправлю… скажи только как…
Я резко выдохнула и чуть повернула голову, не оборачиваясь полностью.
— Саша. — тихо, сквозь зубы. — Не сейчас.
— Пожалуйста… — ещё тише.
— Я сказала — не сейчас.
— Ну, это из истории вопроса. — прозвучал растерянный голос преподавателя. — Я так понимаю?
—Да, конечно. — уверенно парировал Максим. — …И вот с тех пор люди спорят, какое же изобретение Менделеева важнее: водка или же таблица. Итак, пятьдесят процентов считают, что водка важнее, чем таблица. — Он написал цифру на доске. — Двадцать пять процентов затрудняются ответить, потому что уже проголосовали за водку.
В классе повисло ошеломлённое молчание, а затем прорвался сдавленный смех.
Я невольно фыркнула.
— Он сейчас нас всех закопает. — тихо сказала я.
— Он уже начал. — ответила я сама себе.
Сзади послышался нервный смешок Саши.
— Оль… — снова.
Я резко повернулась вполоборота и коротко посмотрела на него. Взгляд — холодный.
— Сиди тихо. И не трогай меня.
Он замер.
Я отвернулась обратно.
— Достаточно, суворовец Макаров, — сухо сказал преподаватель.
Макс, конечно, не остановился сразу.
Я наклонилась вперёд, закрывая лицо рукой.
— Всё. Нам конец.
— Зато красиво. — донёсся его голос с доски.
Класс загудел. Сзади стало тихо.
Саша больше не говорил.
И эта тишина ощущалась тяжелее любых слов.
__________________________________________
Доброго времени суток! Я приношу извинения за то, что долго не выпускала главу, потому что времени не было и ещё школа началась. Теперь главы будут выходить редко.