Часть 28."Пустота".
Вечернее небо за окном казармы было густо-синим, почти черным. В коридоре стояла непривычная тишина, нарушаемая лишь скрипом половиц под ногами дежурного. Я, прихрамывая от новой боли в старой травме, пробиралась к таксофону в конце коридора. Тяжёлая серая трубка была холодной на ощупь.
Набрала номер, послушала долгие гудки.
— Алло? — наконец раздался голос мамы.
— Мам, привет, это я.
— Оленька! Родная! — в её голосе сразу послышалась усталость и тревога. — Как ты? Нога не беспокоит?
— Да всё нормально, мам. Не переживай. А папа где?
— Ещё на работе. Аврал. Ты же знаешь своего отца.
Наступила небольшая пауза,которую я заполнила самым главным, самым больным вопросом.
— Мам... а Зоины родители? Написали заявление? Их нашли?
Вздох в трубке был таким тяжёлым,что мне показалось, я его почувствовала физически.
— Нет, Оль. Никто не написал. Никто не объявился. Как сквозь землю провалились.
Во мне что-то ёкнуло,закипела знакомая, горькая обида.
— Может, у них совесть ещё проснётся? Может, всё-таки напишут? — голос мой дрогнул. — Вот как так можно, а? Свою же дочь! Бросить в кустах и исчезнуть! Даже не поинтересоваться!
— Оленька, не кипятись... — слабо попыталась успокоить мама, но я её не слушала.
— Да нет, мам, это же неправильно! Это не люди, а...
И тут из далёкой телефонной трубки донёсся тихий,жалобный плач. Плакала Зоя. Мама засуетилась.
— Ой, Зоечка проснулась, плачет... Мне надо к ней бежать. Позвони завтра, ладно? Целую крепко-крепко.
— Целую. — еле слышно прошептала я, но в трубке уже раздавались короткие гудки.
Я медленно положила трубку, облокотившись лбом о прохладный корпус аппарата. Глаза налились тяжёлыми, горючими слезами, но я их сглотнула. Плакать сейчас было нельзя. Выпрямившись, я пошла обратно в казарму.
__________________________________________
Воздух в казарме был густым от тишины и предчувствия сна. Я сидела на краю своей кровати, всё ещё ощущая холодок таксофона на лбу и горечь от разговора с мамой. Мысли путались, возвращаясь к Зое, к её одинокому плачу в телефонной трубке.
Внезапно эту тяжёлую тишину разрезал голос Трофимова. Он вертел в пальцах резинового червяка, которого купил в увольнительную.
— Может, Палочке в суп подбросить? — с деланной невинностью поинтересовался он, глядя на меня.
Я оторвалась от своих мрачных мыслей, с трудом вникая в его болтовню.
— Кого подбросить? — переспросила я рассеянно.
В ответ Саша метким движением швырнул игрушку мне на колени. Резиновый червяк отскочил и упал на одеяло.
— Иди нафиг со своим червяком. — буркнула я без особой злости, подбирая его и запуская обратно в нарушителя спокойствия. Лёгкий смех ребят прокатился по казарме.
— Сожрёт и не заметит. — философски изрёк Леваков, имея в виду Льва Михайловича.
— Это вряд ли. — парировал Максим, сидя на тумбочке и наблюдая за происходящим. — Они своих подобных не хавают.
— Может, тогда Философу подбросим? — не унимался Саша, его глаза весело блестели от нахальной идеи.
— Угу. — тут же охладил его пыл Макаров. — Две минуты смеха и три часа строевой.
Саша, не успокоившись, подошёл ко мне ближе, снова вертя в пальцах злополучного червяка.
— Ну, Оль, хочешь, он у тебя в постельке поживёт? Для компании. — он сделал вид, что хочет сунуть игрушку мне под подушку, наклонившись так близко, что я почувствовала запах его мыла.
Я резко отодвинулась, прижав подушку.
— Трофимов, убери своего моллюска, или я его в утиль через твоё горло отправлю. — сказала я, глядя на него в упор. В голосе звенела сталь, и он это почувствовал.
Он с преувеличенной обидой отступил, поднимая руки в жесте сдачи.
— Не надо, не надо, я уже убрал. Вижу, не в духе ты сегодня.
В это время Максим, искавший себе новую жертву для розыгрыша, перевёл взгляд на аккуратно сложенную форму через три кровати.
— О, а давайте Сухого разведём? — предложил он, вставая с тумбочки.
— Он как раз голову моет. — сказал Трофимов.
— Это он зря.— тут же подхватил Макаров. — Давай в брюки, он всегда руки в карманах держит.
Он ловко сунул руку в карман брюк Сухомлина, чтобы спрятать червяка, но вместо этого вытащил оттуда несколько смятых купюр.
— Опа. — протянул Саша, поднимая деньги. Все замерли. Он посмотрел на нас с преувеличенным удивлением. — Нифига себе, на червя клюнула.
__________________________________________
Мы столпились в пустом кабинете и тишина давила на уши тяжелее, чем любая строевая подготовка. Я чувствовала, как в воздухе висят невысказанные подозрения, и мне нужно было привести их в систему. Пока другие перешёптывались, я достала заветный листок - тот самый, с формулами, и начала чертить новую схему.
— Нет, но не знаю. — первым нарушил молчание Синицын. — Он вряд ли мог украсть телефон и перстень.
— Ну откуда у него тогда столько бабла, а? — спросил Максим.
Я вывела в центре листа жирными буквами: «ИЛЬЯ С.». Обвела чёрным кругом - как мишень.
— А может, ему родаки дали? — наивно предположил Перепечко.
— Нормально, родаки. — фыркнул Трофимов, заглядывая в мой рисунок. — Четыре с половиной косаря.
— А ведь точно, всё сходится. — оживился Стёпа, тыча пальцем в мой листок.
— Что сходится? — я подняла на него глаза, чувствуя, как в висках начинает стучать.
— Продал за пять, а пятьсот уже проел. — с видом Шерлока Холмса изрёк Перепечко.
— А помните, он же спрашивал, сколько новый стоит? — встрял Саша, и его взгляд встретился с моим.
Я кивнула, проводя от круга стрелку с подписью: «ИНТЕРЕСОВАЛСЯ СТОИМОСТЬЮ ТЕЛЕФОНА».
— Блин, точно. — пробормотал Илья, будто собираясь с мыслями.
— А куда Сухой последний раз в увал ходил, а? — Макаров обвёл взглядом всех. — Кто-нибудь видел?
— Как всегда, по своей программе. — развёл руками Стёпа. — Вышел и пошёл.
Я добавила ещё одну стрелку: «НЕПРОВЕРЕННЫЙ АЛИБИ. МАРШРУТ НЕИЗВЕСТЕН».
В этот момент дверь скрипнула, и мы все вздрогнули, как на краже. На пороге стоял сам Сухомлин. Я спрятала листок.
— А вы чего спать не идёте? — спросил он, оглядывая нашу странную собранию группу.
— Идём, идём. — быстро, с неестественной бодростью, ответил Трофимов. — Мы просто...
— Мы просто тригонометрию повторяем! — выпалил Перепечко. — Так вот, там, где косинус или разность...
— Парни, вы чё, долбанулись что-ли? — искренне удивился Сухомлин.
— Иди, иди, не мешай. — отмахнулся от него Саша. — Мы сами разберёмся.
Когда дверь закрылась, я ткнула пальцем в свою схему.
— Смотрите. — сказала я твёрдо. — Стальная логика. Формула проста. — Я обвела все стрелки, сходящиеся к центру. — Мотив - большие деньги. Возможность - никто не знает его маршрутов. Прямой интерес к стоимости телефона. Если А плюс Б плюс В, то получается кража. И телефон, и перстень.
— Ты чë про синус суммы сказал, а не про косинус? — спросил Леваков у Стёпы.
— Да? А у косинус как? — спросил он.
— Перепечко, подожди. — сказал Трофимов. — Что с Сухим делать будем?
— Прижмём его и пускай колется. — с прямолинейной простотой произнёс Андрей.
— Угу, прям он тебе так и расколется. — усмехнулся Саша. — У него же сто отмазок на уме.
— Может, он с этого живёт? — задумчиво сказал Стёпа. — Тырит мобильники по автобусам, потом продаёт. На суворовца-то кто подумает? И мы тут сидим, а он там один...
— Всё сходится. Слишком уж всё сходится. — Максим мрачно посмотрел на мою схему. — Блин. — выдохнули мы с ним почти в унисон.
Схема на моём листке кричала. Мы сорвались с мест и побежали в казарму.
Мы зашли в казарму и сели по своим кроватям, а Сухомлин на нас посмотрел в недоумении.
— Чë такое, пацаны? — спросил он.
— Да так, ни чë. — сказал Максим. — Спать пришли.
__________________________________________
Отбой уже прозвучал, но сон не шёл. Я переоделась в пижаму и устроилась на кровати с книгой, но слова расплывались перед глазами. Мысли возвращались к Зое, к её одинокому плачу в телефонной трубке, к горькой обиде за её бросивших родителей.
Рядом тихо скрипнула кровать.
Саша присел на край моей койки. От него пахло свежим мылом и чем-то ещё - чистым, спокойным.
— Опять со своим червяком? — устало спросила я, не отрываясь от книги.
— Нет. — он тихо усмехнулся. — Хотя… если хочешь…
Я всё-таки подняла на него глаза.
— Тебе чего?
— Вижу, не спится. Опять о Зое думаешь?
Я вздохнула, закрывая книгу.
— А что ещё… Не понимаю, как можно так поступить.
Он немного помолчал, потом сказал тихо:
— Некоторые люди просто не заслуживают детей.
Его голос был спокойным, без шуток - и от этого почему-то стало легче.
— Но у Зои теперь есть ты. — добавил Трофимов. — И это уже многое.
Я отвела взгляд.
— Не знаю, хватит ли этого.
— Хватит. — уверенно сказал он. — Ты упрямая. Значит, справишься.
Я фыркнула.
— Очень поддержал.
— А я не умею красиво говорить. — пожал он плечами. — Зато честно.
Повисла тихая пауза. Где-то в казарме кто-то перевернулся, скрипнула кровать.
Саша осторожно постучал пальцами по краю матраса.
— Слушай… если тебе вдруг станет совсем тяжело…
Я посмотрела на него.
— Ну?
— Можешь просто сказать. Не обязательно самой всё тащить.
Я задержала на нём взгляд чуть дольше, чем собиралась.
— Ты сегодня какой-то подозрительно нормальный.
Он усмехнулся.
— Не привыкай.
Я тихо хмыкнула.
— Ладно. Спасибо.
Он кивнул, будто этого ему было достаточно.
— Спи давай. Завтра нас опять будут гонять.
— Как будто сегодня мало было.
— Это только начало. — сказал Саша с лёгкой усмешкой и поднялся.
На секунду задержался, будто хотел ещё что-то сказать, но передумал.
— Спокойной ночи, Оль.
— Спокойной.
Он вернулся к своей койке.
Я перевернулась на бок, уткнувшись в подушку.
Мысли всё ещё крутились, но уже не так остро.
И почему-то стало немного спокойнее.
__________________________________________
В увольнительную я пошла домой. Дверь открыла мама. За ее спиной, в глубине коридора, я увидела отца. Оба смотрели на меня с немым вопросом, в котором читалось и беспокойство, и какая-то новая, непривычная серьезность.
— Здравствуйте. — выдохнула я, переступая порог и снимая фуражку. — Я... до вечера. Если можно.
— Конечно, заходи. — мама взяла мою, пропуская внутрь.
В спальне, в старой моей кроватке, спала Зоя. Ее ровное дыхание было единственным спокойным звуком во всей квартире. Я постояла над ней, чувствуя, как сжимается сердце, и вернулась на кухню.
Первым заговорил отец, отложив газету.
— Ольга, садись. Давай поговорим. Как там... Трофимов? — его взгляд был прямым и изучающим.
Вопрос застал меня врасплох. Я почувствовала, как кровь бросается в щеки.
— Саша? Нормально. А при чём тут он?
— Так, просто интересуюсь. Парень, я смотрю, к тебе не равнодушен. К ребенку нашему сразу привязался.
Я промолчала, сглотнув комок в горле. Его вопросы били точно в цель, в ту самую смутную тревогу, которую я сама в себе боялась признать.
— Пап, мам... — перевела я разговор на главное. — Вы что-нибудь узнали? Про Зоиных... родителей?
Отец молча достал из портфеля папку, вынул несколько официальных листов.
— Вот, полюбуйся. — его голос был сухим и бесстрастным, каким он бывал только на службе.
Я пробежала глазами казенные бланки, справки. Где-то в середине мозг зацепился за строчку: «...найдена при мертвой А.В. Захаровой, 24 года...»
— Я не понимаю, чему тут любоваться. Объясни.
— Та женщина... не была ее матерью, Оля. Зоя из Дома малютки. Эту девушку, Захарову, она ее удочерила. А неделю назад... — он сделал паузу, и впервые за весь разговор его голос дрогнул. — Девушка погибла. Не своей смертью. Ребенок был с ней.
У меня подкосились ноги. Я опустилась на стул. Значит, не бросала. Не бросала свою дочь. Она была мертва. А Зоя... ждала её в кустах, пока мы с Сашей не наткнулись на неё.
— Ну и что теперь? — прошептала я, уже зная ответ и боясь его.
— Теперь... нашлись хорошие люди. — тихо сказала мама, избегая моего взгляда. — Молодая пара, не могут своих детей. Они готовы взять Зою. Оформить все официально.
Мир сузился до размера кухонного стола. Гул в ушах заглушил все звуки.
— Что? — прошептала я. — Вы... вы отдадите её?
— Оленька, это лучший выход. — голос отца прозвучал твердо, но без привычной уверенности. — У них и возможности есть, и условия. Они смогут дать ей всё.
— А мы нет?! — голос мой сорвался на крик.
— Мы... мы уже не молоды. Это ответственность на годы. Ты сама училище не окончила...
Я смотрела на них и не узнавала. Эти люди, всегда бывшие моей опорой, сейчас казались чужими и бесконечно далекими. Что я могла сделать? Угрожать? Уйти из училища? У меня не было никакой власти.
— Ладно. — выдохнула я, и в этом слове была вся моя опустошенность. — Как скажете.
Больше я не могла говорить. Поднялась и, не глядя на них, пошла в свою комнату, закрылась. Я сидела на кровати, уставившись в стену, и не могла плакать. Внутри была только пустота и горькое, щемящее чувство предательства. Но разве это было предательство? Или трезвый, взрослый расчет, на который я сама была неспособна? Через некоторое время отец ушел на службу. В квартире повисла тягостная тишина. Я вышла на кухню, мама пыталась что-то сказать, но я лишь покачала головой. Мы молча пили чай, когда раздался звонок.
Мама пошла открывать.
— Олька, тебя! — крикнула она, и в голосе ее слышалось недоумение.
Я вышла в прихожую и застыла. На пороге, смущенно ероша волосы, стоял Саша.
— Трофимов? Ты как здесь оказался? — спросила я в недоумении.
— Здравствуйте, Марина Валентиновна. — вежливо, глядя мимо меня, поздоровался он с мамой. Потом его взгляд упал на меня. — Я... тоже в увольнении. Решил проведать. Как дела у Зои?
Мама, все так же удивлённо улыбаясь, впустила его. Саша оказался на удивление ловким с ребенком. Он дурачился, катал Зою на плечах, пока та визжала от восторга. Я смотрела на этого нового, незнакомого Сашу и думала, что сейчас он играет с девочкой, у которой скоро заберут единственную семью, которую она знает.
Вскоре Зоя уснула, и мама, забрав её в спальню, осталась там, давая нам побыть одним. Саша кивнул в сторону моей комнаты.
— Покажешь?
Я повела его. Он вошёл, оглядел полки с книгами, школьные фотографии.
— Уютно. — сказал он.
Мы постояли в неловком молчании. Вчерашний разговор в казарме висел между нами невысказанным, тяжелым грузом.
— Что с тобой? — наконец спросил он. — Как будто на похоронах.
Я молча пожала плечами. Рассказывать ему о Зое, о своем бессилии... я не могла. Слишком больно, слишком стыдно.
— Пойдем лучше погуляем? — предложил он, видя мое состояние. — Свежим воздухом подышим.
— Ну пошли... подышим. — сказала я и кивнула с облегчением.
Быть с ним в четырех стенах, где все напоминало о вчерашнем, было невыносимо.
Мы вышли на улицу. Мы бродили по знакомым улицам, и Саша, словно чувствуя мое настроение, болтал о чём-то постороннем. Его болтовня, обычно раздражавшая, сейчас была кстати. Она не требовала ответа, просто заполняла пустоту. Постепенно его поведение стало меняться. Он стал ближе, его рука то и дело находила мою, его плечо касалось моего. И в этот раз это не вызывало отторжения. Было странно, непривычно, но я не сопротивлялась. В его настойчивости была какая-то простота и прямота, которые сейчас, в моем состоянии полной потери, даже утешали. В какой-то момент он в шутку попытался обнять меня за талию, я вывернулась, и мы неожиданно начали бороться. Это была уже не борьба, а скорее возня, игра. Он смеялся, я, сбивая дыхание, пыталась вырваться, но беззлобно. В этой физической активности, в этом простом, почти детском взаимодействии была какая-то отдушина. Это отвлекало от гнетущих мыслей о Зое, о решении родителей, от всей той тяжести, что давила на плечи. В конце концов, он поймал меня в охапку, и мы, смеясь, прислонились к стволу старого клена.
— Ну что, Пылеева, сдаёшься? — он дышал мне в волосы, и его дыхание было теплым.
— Да низачто. — выдохнула я, но уже не пыталась вырваться. Было тепло от возни, и в этой близости не было вчерашней гнетущей тревоги. Было просто.
Мы так и стояли, пока дыхание не выровнялось. Потом молча, уже не шутя, пошли обратно.
__________________________________________