Часть 24."Шрам".
Мы подметали плац, поднимая клубы едкой пыли, которая тут же оседала на форменных кителях и забивалась в горло. Я работала рядом с Сашей, и это испытание было похуже любой жары.
— Пылеева, от тебя пыли больше, чем от этой дорожки. — проворчал он, нарочито сгребая мой аккуратный слой пыли в свою кучу. — Ты ей дышишь что-ли? Расслабься, это не штыковая атака.
— А ты отстань. — буркнула я, стараясь сосредоточиться и чувствуя, как капли пота скатываются по виску. — Только мешаешь.
В этот момент краем глаза я заметила, как к Синицыну, работавшему чуть поодаль, подошёл майор Мурашко. Разговор был недолгим, но что-то в нем насторожило. Илья стоял по стойке «смирно», а майор, наклонив голову, о чем-то его тихо, но настойчиво расспрашивал. Я успела расслышать лишь обрывок: «...препарат... когда будет?..»
— Интересно. — прошептала я невольно.
— Что интересно? — Трофимов мгновенно уловил мой интерес. Он приблизился так, что его плечо почти коснулось моего. — Синицына с Мурашко подсматриваем? Или просто от работы отлыниваешь?
— Лабуду не неси. — я отодвинулась, чувствуя, как от его близости становится еще жарче.
Мы продолжили подметать, но Саша, казалось, нашел в этом идеальный повод для провокаций. Он то задевал меня метлой, то «случайно» рассыпал мою кучу пыли.
— Ну что, героиня. — он снова подошёл вплотную, его тень упала на меня. — Расскажешь, как в одиночку банду бомжей пленила? А то ходят легенды, а подробностей никто не знает. Может, тебе помощь нужна? — он сделал шаг ближе. — Я вот вижу - дрожишь. Наверное, до сих пор страшно?
Что-то во мне щелкнуло. Вся накопившаяся за день усталость, раздражение от жары и его постоянные приставания вырвались наружу. Я резко развернулась, сжимая древко метлы так, что костяшки побелели.
— Ты чë хочешь узнать, как это было? — прошипела я, глядя ему прямо в глаза. Голос сорвался, стал низким и злым. — Хочешь на себе почувствовать, какого это - когда на тебя кидаются?
Он ухмыльнулся, но в его глазах мелькнул азарт.
— О, завелась наконец-то! Ну, покажи, чему тебя в училище научили, кадетка.
Я сделала шаг вперёд, принимая устойчивое положение. Он ответил тем же. Мы стояли друг напротив друга, как два бойца на ринге, с метлами вместо оружия. Воздух между нами застыл, густой и раскаленный. Я видела, как он смотрит на мой шрам - пристально, изучающе.
— Боишься, что еще один шрам добавится? — дразнил он, но в голосе слышалась неуверенность.
— А ты первый начни и узнаешь. — парировала я, и мой взгляд упал на его открытую ладонь. Я готова была сделать бросок.
Мы замерли в напряжённом молчании, готовые вот-вот сцепиться по-настоящему. В этот момент из-за угла казармы появился дежурный офицер. Мы мгновенно расскочились, делая вид, что усердно работаем, но учащенно дышали и не сводили друг с друга взглядов.
Когда опасность миновала, Саша тихо сказал, не глядя на меня и сгребая пыль:
— Ладно, Пыля, сдаюсь. С тобой шутки плохи.
Я ничего не ответила, чувствуя, как дрожь в руках постепенно стихает.
__________________________________________
Мы ждали контрольную по алгебре, но вместо Эммы Владимировны в класс вошел Лев Михайлович. Рядом сидел Максим. И, как назло, именно в такие моменты он становился особенно «живым» — шуршел, дышал, думал вслух. Сосредоточиться было почти невозможно.
Взвод, скрипнув партами, поднялся.
— Так, докладывать будем сегодня? — его голос, привычный к строевым командам, прокатился по рядам.
Послышались четкие доклады Макарова и Левакова. Палочка кивнул:
— Садитесь.
Мы сели. Он окинул взглядом доску с заданиями, и тут же раздался голос Левакова:
— Лев Михайлович, у нас же сегодня алгебра.
— Эмма Владимировна заболела. Вместо нее контрольную по алгебре буду проводить я.
— Вы же ведёте литературу. — не унимался Синицын.
— Ну и что? — Палочка поднял бровь.
— А вдруг вопросы будут по ходу? — встрял Илья.
— Вопросы нужно решать до контрольной. — парировал Литвин. — А на контрольной нужно решать задачи. Итак. — он бросил последний взгляд на доску. — Первый вариант, второй... Приступайте.
Он взял со стола газету, развернул ее и устроился на стуле, погрузившись в чтение.
Я уткнулась в задание. Первое уравнение. Ладно. Дышим. Думаем.
— Оль… — едва слышно прошептал Максим, не поворачивая головы. — Ты поняла первое?
— Тихо. — сквозь зубы ответила я.
— Я тихо. Я шёпотом. — не унимался он. — Но я не понимаю.
Я закатила глаза, быстро черкнула у себя решение и чуть сдвинула тетрадь.
— Смотри и не тупи.
— Обожаю тебя. — так же шёпотом отозвался он.
— Ещё слово и я тебя убью.
Сзади раздалось знакомое шипение:
— Пылеева…
Я замерла.
— Даже не думай. — не оборачиваясь, сказала я.
— Да я уже думаю. — прошептал Саша. — И думаю плохо. Помоги.
— Отстань.
— Я культурно прошу.
— Ты не умеешь культурно.
Он тихо усмехнулся и вдруг ткнул меня ручкой в спину.
Я дёрнулась.
— Ты сейчас умрёшь.
— Зато с ответом. — невозмутимо прошептал он. — Как первое делать?
Максим тихо фыркнул:
— В очередь, Трофимов.
— А ты уже всё, да? — язвительно отозвался Саша.
— Я с ней сижу. У меня приоритет.
— Сейчас оба без приоритета останетесь. — прошипела я.
В этот момент Лев Михайлович, не опуская газеты, произнес громко и четко:
— Пылеева.
Я вздрогнула, подумав, что он поймал нас на разговоре.
— Да, Лев Михайлович?
— Объясните, как вы понимаете строки: «Любви и чести верный рыцарь, изгнанник, гонимым ставший сам»?
Из соседнего ряда донесся сдавленный смешок. Я на секунду замерла, переключаясь с логарифмов на Байрона.
— Это… о внутренней стойкости, товарищ преподаватель. — выпалила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — О том, что принципы важнее комфорта. Даже в изгнании человек может оставаться верным своим идеалам.
Из-за газеты последовала короткая пауза.
— Верно. — одобрительно сказал Литвин. — И, судя по свежей отметке на лице, вам есть о чем судить. Настоящий шрам - это не только память о боли, но и знак принятого решения. Продолжайте.
— Слышал? — тут же прошептал сзади Саша. — Верный рыцарь.
— Трофимов…
— Ну так помоги рыцарю падшему.
Я сжала ручку, потом быстро написала на полях цифру задания и чуть отвела тетрадь назад.
Он наклонился ближе. Слишком близко.
— Спасибо… — почти в ухо.
По спине пробежали мурашки.
— Дальше сам.
— Не наглей. — тихо добавил Максим.
— А ты не мешай.
— Я её знаю дольше.
— И что?
— И то.
— Оба заткнулись. — прошептала я.
— Оль… последнее. — снова Саша.
— Нет.
— Ну Оль…
— Нет.
Пауза.
— Ладно. — неожиданно спокойно сказал он.
Я даже обернулась.
— Сам справлюсь.
И впервые за всё время… он правда не стал больше лезть.
Это почему-то сбило сильнее, чем его обычные подколы.
Я нахмурилась… и снова уткнулась в задачу.
Тем временем на первой парте разворачивался настоящий спектакль. Синицын, жалуясь на блики, с разрешения Палочки перебрался поближе и с невозмутимым видом уткнулся в учебник алгебры.
— Синицын, чем это вы тут шелестите? — голос Льва Михайловича прозвучал, когда тот снова перелистнул страницу.
— Тетрадь листал, Лев Михайлович!
— Тетрадь? — Палочка медленно поднялся, отложил газету и, уперевшись руками в его парту, навис над Ильей. — А ну-ка, встаньте-ка.
Синицын встал. Литвин заглянул под парту. Класс взорвался смехом.
— Кому это здесь весело?! — строго осадил он всех, а потом снова уставился на Илью. — Так, карманы - к осмотру.
Илья с театральным послушанием начал выворачивать пустые карманы. Осмотр кителя тоже ничего не дал.
— Ага, присаживайтесь. — Палочка вернулся на свое место. — Так, работайте.
Он снова взял газету,и в тот же миг под ее шуршание послышался очередной, нарочито громкий шелест переворачиваемой страницы. Класс снова зашлся в сдавленном хохоте.
— Так, работайте все! Думайте головой! — рявкнул Лев Михайлович, но было ясно, что он все прекрасно понимает и ведет свою игру. Прозвенел звонок. Палочка, не говоря ни слова, собрал наши работы и вышел. В классе поднялся шум голосов.
— Не, Синица, ну ты вообще красава. Выше пилотажа. — хлопнул его по плечу Максим.
— А как он тебе под парту полез, я думал, со смеху сдохну. — захохотал Сухомлин и, переведя дух, добавил, глядя на меня: — А твоя бровь, Пыля, теперь как система наведения - сразу видно, где цель и кто прав.
— А я со страху. — честно признался Илья, и все снова засмеялись.
Я стала собирать учебники, чувствуя, как Саша пристально смотрит на меня.
— Спасибо за помощь. — сказал он тихо, уже без насмешки. Его взгляд снова скользнул по моему шраму. — А они правы. Шов тебя красит. Выглядишь.. как будто готова к новым подвигам.
__________________________________________
Суета после уроков почти заставила меня забыть о важном деле - нужно было ехать в травмпункт, снимать швы. Я уже вышла на плац, направляясь к воротам, когда до меня донеслось:
— Пылеева! Куда в таком хорошем темпе?
Я обернулась. Конечно, Трофимов. Он догнал меня, легко подстраиваясь под мой шаг.
— По делам срочным. — коротко бросила я, не сбавляя скорости.
— Каким таким срочным? — не унимался он, заглядывая мне в лицо. — Опять бомжей ловить собралась?
— В травмпункт, если тебе так интересно. — выдохнула я, уже видя вдалеке знакомую служебную «Волгу». Возле машины, прислонившись к крылу, курил отец. — Шов снимать.
Мы подошли. Папа, увидев меня, отбросил окурок и раздавил его каблуком. Его взгляд, теплый в первую секунду, мгновенно стал оценивающим и острым, когда он заметил моего спутника.
— Ольга. — кивнул он мне, а потом перевел этот тяжелый, «оперский» взгляд на Сашу.
— Пап, это Саша Трофимов, мой однокурсник. — поспешно представила я, чувствуя, как по глупой привычке краснею. — Саша, мой отец, подполковник Пылеев Савелий Романович.
Саша, к моему удивлению, не смутился и не съежился. Он выпрямился во весь рост, взял под козырек и четко, по-уставному, отрапортовал:
— Трофимов Александр, суворовец третьего взвода! Здравствуйте, товарищ подполковник!
В уголках папиных глаз дрогнули знакомые морщинки - признак скрытой улыбки. Он ответил легким, почти небрежным касанием пальцев к головному убору, но во взгляде появился интерес.
— Здравия желаю, суворовец. Так вы, значит, с моей дочерью в одном взводе?
— Так точно, товарищ подполковник!
— И как она там? Не слишком ли командует? — папа скрестил руки на груди, и я поняла, что он проверяет Сашину реакцию.
Тот не спасовал.
— Никак нет! Ольга - пример для всех нас. Строгая, но справедливая.
Эта официальная, почти уставная формулировка прозвучала так искренне, что у меня снова загорелись уши. Папа медленно кивнул, и я увидела в его глазах то редкое выражение одобрения, которое он обычно хранил для самых перспективных молодых опера.
— Хорошо. Рад был познакомиться, Трофимов. Не отвлекайся.
— Так точно! Счастливо оставаться! — Саша снова взял под козырек, потом кивнул мне: — Оля, выздоравливай.
Он развернулся и зашагал прочь, не оборачиваясь, четким строевым шагом. Мы с отцом молча сели в машину. Папа завел двигатель, и «Волга» плавно тронулась с места. Я смотрела в боковое зеркало, пока фигура Саши не скрылась из виду.
— Ну что. — раздался рядом спокойный голос отца, — этот твой Трофимов... Он всегда такой... собранный?
Я пожала плечами, глядя на убегающую за окном брусчатку плаца.
— Не всегда. Чаще он дурачится.
Папа немного помолчал, переключая передачу.
— Видно, что парень с характером. Глаза умные, осанка хорошая. Держится с достоинством, но без наглости. — Он сделал паузу, и в его голосе послышались знакомые нотки аналитика, оценивающего потенциального сотрудника. — Из таких получаются хорошие офицеры. Чувствуется, что свое слово держать умеет.
Я почувствовала, куда он клонит, и внутри все сжалось.
— Пап, мы просто учимся в одном взводе. Не надо ничего придумывать.
— Я ничего и не придумываю. — он бросил на меня быстрый взгляд. — Просто констатирую факт. Парень - перспективный. И, кажется, ты ему небезразлична.
— Ой, да брось ты! — вспыхнула я, глядя в окно. — Он ко всем пристает, это у него такое развлечение. Постоянно дразнит, провоцирует...
— Именно. — папа мягко прервал меня. — Мальчишки так внимание привлекают, когда не знают, как подойти. Я в его годы тоже за косички дергал ту, что мне нравилась. В итоге твою маму за себя замуж взял.
От этой откровенности мне стало жарко. Я вся сжалась в комок.
— Это совсем другое! Мы с ним...мы просто сослуживцы. И вообще, мне сейчас не до этого. Учеба, занятия...
— Конечно, конечно. — папа произнёс это таким тоном, каким обычно соглашался с моими детскими отговорками. — Учеба - это главное. Но и жизнь, дочка, она мимо не проходит. Ты у меня уже взрослая. И такой парень, как Трофимов...он мог бы быть тебе хорошей парой. Надежной.
— Ну па-а-ап! — застонала я, чувствуя, что готова провалиться сквозь сиденье. — Хватит, пожалуйста! Никакой мы не пара и не будем! Забудь!
Он тяжело вздохнул, но больше не настаивал.
__________________________________________
Оставшийся путь до травмпункта мы проделали в молчании. Я смотрела в окно, пытаясь отогнать навязчивые мысли. Эти дурацкие разговоры про Сашу... Почему все вокруг вдруг решили, что между нами что-то есть? Да, он постоянно рядом, да, дразнит... Но это же ничего не значит. Травмпункт встретил нас знакомым запахом антисептиков и лекарств. Та же очередь, те же уставшие лица. Но когда мы вошли, медсестра за регистратурой, увидев нас, сразу же кивнула:
— Савелий Романович, проходите, вас ждут.
Нас провели в тот же кабинет, где мне накладывали швы. За столом сидел тот самый врач - немолодой, уставший, но с внимательными глазами.
— А, наш солдат вернулся! — он приподнялся, приветствуя отца. — Савелий Романыч, здравствуйте. Ну что, красавица, показывай свою боевую отметину.
Я села в кресло, а папа остался стоять рядом, скрестив руки на груди. Врач принялся изучать шов. Его пальцы были уверенными и осторожными.
— Неплохо, очень неплохо заживает, — пробормотал он себе под нос. — Молодцы, не расчесывала, вижу. Сейчас аккуратно снимем.
Процесс оказался быстрым и почти безболезненным. Легкое потягивание, щипки — и вот последняя ниточка уже отсечена. Врач протер кожу спиртом.
— Ну вот и всё. — он отодвинулся, давая мне посмотреть в маленькое зеркальце, которое достал из ящика. — Можешь полюбоваться.
Я осторожно дотронулась до виска. Под пальцами чувствовалась твердая, немного выпуклая линия - темно-багровая еще, но уже без воспаления. Шрам. Настоящий шрам, который останется со мной навсегда.
— Геройский. — повторил врач свои слова, сказанные две недели назад. — Заметный, да. Но, знаешь, у меня за тридцать лет работы - швов не сосчитать. И поверь, шрамы - это не всегда плохо. Часто - это знак. Знак того, что человек прошел через что-то важное и остался собой. Ты свой заработала честно. Носи с достоинством.
Его слова странным образом отозвались во мне теплом. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
— Спасибо, доктор. — папа протянул ему руку. — Ценю вашу помощь.
— Пустяки, Савелий Романыч. Главное - чтобы больше по такому поводу не встречались. — Он перевел строгий взгляд на меня. — Усвоила, солдат? Лучше быть живой и здоровой, чем героем с новым шрамом.
— Так точно. — тихо ответила я.
Мы вышли из кабинета. На улице уже смеркалось. Папа положил мне руку на плечо - тяжёлую, теплую, надежную.
— Ну что, орёл, поехали домой? Мама, я смотрю, пирог испекла - по телефону похвасталась.
Я лишь кивнула, снова трогая свой новый шрам. Он был частью меня теперь. Частью истории, которая началась с пьяных рож у подъезда и закончилась... а она, похоже, еще не закончилась. И почему-то, думая об этом, я снова вспомнила Сашины слова: «Выглядишь... как будто готова к новым подвигам».
Может, он в чем-то и был прав.
__________________________________________