Часть 23."Цена чести мундира".
Долгожданная суббота. Увальнительная - целая вечность свободы после недели казарменного быта. Я шагала по родным тверским улицам, вдыхая воздух, пахнущий не щами и гуталином, а просто городом - бензином, свежей выпечкой из булочной и пылью с тополиным пухом. Сердце пело: сейчас дом, мамины объятия, папин смех.
Идиллия рухнула у подъезда нашего же дома. На газоне, клубком сцепившись, катались двое. Не мужчины - подобия людей, в грязных, пропахших перегаром и потом одеждах.
— Где пол-литра, сволочь? Выкладывай! — шипел тощий, с лицом, покрытым щетиной и синяками, пытаясь залезть в карманы своему оппоненту.
— Отстань, Петрович, сам всё выдумал! Я те щас! — огрызался коренастый, с красным, одутловатым лицом.
Без раздумий, на одном порыве, я бросилась к ним.
— Эй! — присвистнула я. — А ну прекратили! Не успел день наступить, они уже зенки залили. — мой командирский голос, поставленный на плацу, прозвучал громко и заставил их вздрогнуть.
Они расцепились, уставившись на меня мутными глазами. Взгляд их скользнул по моей форме.
— О-о-о... ментёночек. — с пьяной ухмылкой просипел Петрович. — Девочка-милиционер. Иди, красавица, не мешайся.
— Какой тебе ментёночек?! Я не из милиции! — вспыхнула я от такого невежества. — Вы вообще глаза протрите! Это суворовская форма! Я кадет! Понимаете? Кадет!
Коренастый, тот, что покрепче, неустойчиво качнулся в мою сторону.
— А, ка-детка... — протянул он с презрительной усмешкой. — Ишо в школу ходишь, а уже командуешь? Катись колбаской, пока цела.
Внутри у меня что-то взорвалось. Вся накопившаяся усталость, злость на их убогость и тупость вырвалась наружу.
— Да вы хоть бы мозги своей алкашкой промыли! — закричала я, и голос сорвался на визг. — Чести вас учить, а вы как последнее быдло! Форму отличить не можете! Вы - позор на улице, а не люди!
Мои слова подействовали как красная тряпка на быка. Их пьяная обида переросла в ярость.
— Ах ты, стерва малолетняя! — заревел Петрович и, оттолкнув своего собутыльника, сделал выпад в мою сторону.
Я не успела среагировать. Его толчок был несильным, но неожиданным. Я поскользнулась на мятой газете, и мой висок со всего размаху угодил о угол бетонного парапета. Раздался глухой удар, в глазах потемнело, и по лицу тут же хлынула тёплая, липкая струя. Боль, острая и обжигающая, пронзила голову. Я дотронулась до виска - пальцы стали алыми. Сквозь кровь я почувствовала зияющую плоть. Рана была глубокой, насквозь рассечена бровь. Это надо зашивать. Боль и ярость придали мне сил. В голове чётко щёлкнуло: «Всё, хватит».
— Ну вы и козлы! — прошипела я, поднимаясь. — На девчонку кинулись!
Петрович, ободрённый успехом, снова пошёл на меня, размахивая руками. Я присела, сделав небольшой подсеч, и он, не ожидая такого, грузно шлёпнулся на асфальт. Его коренастый друг попытался схватить меня сзади, но я резко развернулась и ударила ему коленом в живот. Он охнул и согнулся пополам. Адреналин бил в висках в такт пульсирующей ране.
— Поднимайтесь! — крикнула я и, не давая им опомниться, схватила обоих за шиворот и, используя их же вес и инерцию, резко дёрнула на себя, заставив встать. — Марш в отделение! Быстро! — мой голос не терпел возражений. Они, ошеломлённые и внезапно послушные, поплёлись передо мной.
__________________________________________
В знакомом здании отделения милиции дежурный сержант выронил папку с бумагами, увидев меня - маленькую, в порванной и залитой кровью форме, ведущую двух обмякших бомжей.
— Товарищ сержант. — я старалась дышать ровнее, чувствуя, как кровь заливает глаз, — к подполковнику Пылееву. Срочно.
Через минуту из кабинета выскочил папа. Его лицо сначала озарила радость, но в следующее мгновение почернело.
— Оля! Дочка! Что с тобой?! — он схватил меня за плечи, его глаза приковались к кровавому месиву на моём лице.
Всё вырвалось наружу - и боль, и обида, и злость. Я, сбивчиво, но чётко, по-военному, доложила обстоятельства.
— Вот эти два клоуна Петрович и... его сообщник. — я кивнула на бомжей. — Нарушали общественный порядок. При задержании оказали сопротивление, нанесли мне телесное повреждение, требующее наложения швов, и были обезврежены.
Папа выслушал, не перебивая. Его лицо стало каменным.
— Понял вас, суворовец. — коротко бросил он. — Сержант, оформите задержание. Хулиганство, нападение на несовершеннолетнюю. — Он повернулся к задержанным, и его тихий голос прозвучал страшнее любого крика. — А с вами мы сейчас в кабинете поговорим, идиоты. Ольга, иди с нами.
Их допрашивали при мне. Они бормотали, оправдывались, путались. Я сидела на стуле, прижимая к виску окровавленный платок, и смотрела, как эти двое «грозных» мужчин превращаются в жалких, трусливых существ. Потом их увели в «обезьянник».
Только когда дверь захлопнулась, папа подошёл ко мне, обнял и тяжело вздохнул.
— Молодец, орёл. Настоящий боец. Но, дочка... — он аккуратно отодвинул платок, чтобы посмотреть на рану, и его лицо исказилось от боли. — Больше никогда так не рискуй. Поняла? Ты мне дороже всех бомжей на свете. Пойдём, сейчас же поедем в травмпункт, будем зашивать.
Мы вышли из кабинета. По лицу снова текло, но теперь уже не только кровь, но и слёзы - от боли, от сброшенного напряжения и от папиных слов. Он крепко держал меня за плечо, ведя к служебной «Волге», и его молчаливая поддержка была крепче любой стены.
__________________________________________
В травмпункте было пустынно и пахло лекарствами. Врач, немолодой мужчина в белом халате, поднял на меня глаза и тут же вскинул брови, увидев моё залитое кровью лицо и форменную рубашку с погонами.
— Боже мой, девочка! Как ты так умудрилась? — спросил он, усаживая меня в кресло и аккуратно отодвигая окровавленные волосы.
— Так, понимаете, участвовала в общественной работе. — ответила я с мрачным сарказмом, шипя от боли при прикосновениях. — Убеждала двух граждан прекратить нарушать общественный порядок. Они, правда, были не совсем согласны с моими методами убеждения.
Врач фыркнул, доставая шприц с обезболивающим.
— Ну, граждане, я смотрю, убедительно постарались. Рассечение серьёзное, будем зашивать. Держись, солдат.
Папа стоял рядом, молчаливый и мрачный. Он сжал мою руку, пока врач накладывал швы. Было больно, даже с уколом, но я стиснула зубы и смотрела в потолок.
Когда всё было закончено, врач снова покачал головой.
— Ну вот и всё. Геройский шов. Заживёт, конечно, но след, скорее всего, останется. — Он перевёл строгий взгляд на папу. — Савелий Романыч, девочке нужен покой. Вы же видите - ребёнок ещё.
— Спасибо, доктор. — тихо сказала я. Папа лишь кивнул, его лицо всё ещё было напряжённым.
Дорога домой прошла в молчании. Он только раз сказал, глядя на дорогу:
— Мама, конечно, с ума сойдёт.
__________________________________________
Как только мы переступили порог, мама, сиявшая от радости, бросилась к нам. Её улыбка погасла быстрее, чем вспыхнула спичка.
— Оленька! Боже мой, что это?! — её крик был полон ужаса.
— Да так, пустяки, мам. — попыталась я отшутиться. — Поцарапалась немного.
— Немного?! — мама схватилась за сердце. — Тебе зашивали! На лице!
Пока папа успокаивал её, я ускользнула в свою комнату. Сняла форму и сунула в таз с холодной водой. Затем натянула свои самые залатанные джинсы-клеш и просторную футболку. Ткань была мягкой и не пахла ни казармой, ни кровью. За обедом царило напряжённое молчание. Вдруг дверь распахнулась, и на пороге появилась Наташка.
— Олюсик... — начала она и застыла, уставившись на мою повязку. — Ты чего это?
— А так... красоту наводила. — буркнула я.
— Рассказывай!
Мы ушли ко мне в комнату,и я, опустив самые жуткие подробности, рассказала про бомжей.
— Ты чего, психованная! — ахнула Наташка. — Сама на двоих полезла!
— А что мне было делать?
— Мужиков надо было позвать!
—Ага, вот именно таких, как эти двое? — я мрачно усмехнулась.
Мы посидели ещё, поболтали, и Наташка ушла.Вечером я кое-как доела ужин под тревожные взгляды мамы и, сославшись на усталость, отправилась в свою комнату. Я легла в кровать, погасила свет и уставилась в потолок. Из-за двери доносились приглушённые голоса родителей.
—... И зашивали, Сава, зашивали! — взволнованно говорила мама. — На лице! Что теперь, шрам на всю жизнь?
— Успокойся, Марин. — глухо отвечал папа. — Дочка молодец. Поступила, как настоящий офицер. Рисковала, да..но молодец.
Я перевернулась на бок, к стене. Под щекой была прохладная, знакомая с детства наволочка. От повязки на брови тянуло лекарствами. Я закрыла глаза, и перед ними снова проплыли оскаленные, пьяные рожи, и снова отдалось в виске то самое глухое, костяное столкновение. Тут мне приснился Саша Трофимов.
Sleep:
Мы стояли в пустом классе, и он смотрел на мою повязку с такой болью в глазах, будто это ему нанесли рану.
— Пылеева. — сказал он тихо, — я бы их... я бы их за тебя убил.
— Не надо убивать. — так же тихо ответила я во сне. — Я сама справилась.
— Знаю, что справилась. — он шагнул ближе. — Ты же самая сильная. Но я... я так испугался за тебя.
Он взял мою руку, и его пальцы переплелись с моими.
—Ты знаешь, Оль... — он назвал меня по имени, а не по фамилии, и от этого сердце ёкнуло. — Когда Философ сказал, что тебя бомжи покалечили...у меня мир перевернулся. Я понял, что...
Он замолчал,ища слова.
— Что? — прошептала я.
— Что ты мне не просто друг. Ты мне... Ты мне как это яркое солнце после дождя. Как самый красивый закат над плацем. Я без тебя... я без тебя просто не могу.
Он наклонился, и его губы почти коснулись моих...
The end of sleep.
В доме было тихо. Я лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как бешено стучит сердце. Во рту пересохло, а по щекам катились предательские слёзы. Это был всего лишь сон. Но почему же тогда он чувствовался настоящим, чем всё, что было сегодня наяву?
Я натянула одеяло на голову, пытаясь прогнать его образ, его слова...
__________________________________________
Вскоре увальнительная закончилась, и пришлось возвращаться в училище. Я шла по знакомому коридору, чувствуя на себе взгляды. Повязку сняла, но темно-багровый шов над бровью и синяк вокруг него скрыть было невозможно.
Дневальный у входа, поднял на меня глаза и свистнул:
— Пылеева, а это что за новое украшение? Боевое крещение?
— Так точно. — отрапортовала я, глядя в пространство перед собой. — Не рассчитала высоту парапета во время тренировки.
— Парапета? — он скептически хмыкнул. — А мне докладывали, ты там чуть ли не целый криминальный элемент в участок привела.
— Так точно, помогла гражданам сориентироваться на местности. — не моргнув глазом, соврала я.
Дневальный покачал головой, но махнул рукой:
— Ладно, проходи. Только чтоб больше твои «тренировки» мне форму не портили.
Дневальный проводил меня взглядом, кривя губы в подобии улыбки, но в его глазах читалось неподдельное уважение. Слухи в училище ползли быстрее официальных рапортов.
— Кстати, Пылеева. — окликнул он меня, когда я уже сделала несколько шагов. — Майор Василюк вызывал. Узнать успел, видимо. Ступай к нему, отчитаешься за свой «ориентир».
Внутри всё похолодело. Встреча с офицером-воспитателем сулила мало приятного. Василюк был суровым службистом, и «самодеятельность» вне уставных отношений не жаловал.
__________________________________________
Дверь в его кабинет была приоткрыта. Я постучала, выдержав паузу.
— Войдите! — прозвучал из-за двери его хриплый, натренированный на плацу голос.
Я вошла и замерла по стойке «смирно» перед столом. В кабинете, кроме майора Василюка, сидел и прапорщик Кантемиров.
— Товарищ майор, суворовец Пылеева по вашему приказанию прибыла! — отчеканила я, глядя в стену прямо над головой майора.
Василюк медленно поднял на меня глаза, его взгляд упёрся в мой шрам.
— Ат-тю-гать. — протянул он, откидываясь на спинку стула. — Ну и зрелище. Докладывай, как суворовец Пылеева форму и, что важнее, свою физиономию привела в негодность.
Я повторила свою версию, которую уже отрепетировала для дежурного: «Не рассчитала высоту парапета во время тренировки». Голос звучал ровно и уверенно, но ладони потели внутри карманов брюк. Наступила тягостная пауза. Василюк перевёл взгляд на Кантемирова. Тот молча достал из-под стола мой тот самый китель, который я замачивала в тазу. Его отстирали, но на плече и воротнике остались бурые разводы от крови, а на рукаве зияла аккуратная, но заметная дырка.
— Это что, тоже парапет так постарался? — спросил прапорщик, и в его голосе зазвенела сталь. — Или, может, расскажешь нам правдивую версию? Отца мы уже побеспокоили. Он подтвердил, ты появилась не одна, а в сопровождении двух личностей, доставленных в отделение.
Меня будто облили ледяной водой. Папа... он их предупредил. Конечно, он не мог оставить этот случай без внимания командования училища. Внутри всё сжалось. Врать дальше было бесполезно и недостойно. Я выдохнула и, глядя уже прямо в глаза Василюку, коротко и по-военному чётко изложила суть происшествия: нарушение общественного порядка, попытка пресечения, нападение, задержание.
— ...И были доставлены в отделение милиции для составления протокола. — закончила я.
Василюк слушал, не перебивая, лишь его пальцы медленно барабанили по столу. Кантемиров смотрел на меня с каким-то новым, оценивающим выражением.
— Геройство. — наконец, изрёк майор. — Глупое, никому не нужное и противуставное. Ты кто, Пылеева? Боец ОМОНа? Опера? Нет. Ты - несовершеннолетняя суворовка. Твоя задача - учиться, а не бомжей в участки тащить.
Он встал и прошёлся по кабинету.
— Представь, будь они потрезвее или злее? Или с ножом? Ты бы сейчас в морге лежала, а мы бы писали рапорт о гибели суворовца! Понимаешь?! — он рявкнул последнее слово, и я невольно дёрнула плечом.
— Так точно. — глухо ответила я.
— Никаких «так точно»! — отрезал он. — Ты думала о последствиях? О том, что твои родители пережили? Я смотрю, ты там их здорово отделала, молодец в этом смысле, спору нет. Но рисков было в сто раз больше, чем результата!
Прапорщик Кантемиров кашлянул.
— Форму, конечно, в утиль. — мрачно констатировал он. — Новую со склада получишь. За свой счёт. Пусть будет тебе уроком, что казённое имущество надо беречь. И лицо тоже.
Василюк снова сел и уставился на меня.
— Внеуставные отношения, самовольные действия... На первый раз, учитывая твои... гм... благие намерения и результат, отделаешься нарядом вне очереди. Всё. Свободна.
— Есть наряд вне очереди! — козырнула я и, развернувшись, чётким строевым шагом направилась к выходу.
— И, Пылеева! — остановил меня Василюк. Я обернулась. — В следующий раз, если увидишь такое... беги и зови дежурного, патруль. Усвоила?
— Так точно! — крикнула я уже искренне. — Разрешите идти?
— Иди. — сказал Пал Палыч.
Выйдя из кабинета, я прислонилась к прохладной стене коридора и закрыла глаза. Отчитали, но... словно камень с души свалился. Теперь всё было ясно, и приговор - наряд вне очереди - казался более чем справедливым.
__________________________________________
Едва я переступила порог казармы, как на меня набросились сразу четверо: Илья, Сухомлин, Стёпа и Леваков.
— Пыля, а че это у тебя? — уставился на мой лоб Синицын.
— Красиво. — присвистнул Сухомлин. — Прям как у настоящего десантника.
— Дралась, что-ли? — с дурацкой ухмылкой спросил Перепечко с учебником по алгебре.
Но самый пристальный взгляд был у Максима. Он встал с кровати и подошёл вплотную, оттеснив остальных, и его лицо было мрачным.
— Ну-ка, Пылеева, подробно. — его голос звучал тихо, но властно. — Что за цирк с твоей бровью? Ходили слухи, что ты каких-то бомжей скрутила и в участок притащила. Это правда?
Я почувствовала, как краснею. Все они смотрели на меня, и я понимала, что отмазка про парапет не прокатит.
— Ну... — начала я, глядя в пол. — Было дело.
— БЫЛО ДЕЛО? — возмутился Леваков. — Одна на двоих?
— Они были пьяные. — пожала я плечами, пытаясь сделать вид, что это ерунда.
В этот момент прозвучала команда готовиться ко сну. Я начала переодеться в пижаму и хоть ненадолго скрыться от допроса. Но не тут-то было. Ребята гурьбой двинули за мной и устроились на соседних кроватях, не отрывая от меня глаз.
Переодеваясь, я, нехотя, опуская самые страшные детали, рассказала про бомжей.
— Объясняла? — Макаров скрестил руки на груди. — С помощью подсечки и удара коленом в живот? Мне папа твой рапорт почти дословно пересказал!
Все ахнули. Я сгорала от стыда и злости, застегивая пижаму.
— Макаров, хватит меня допрашивать! — вспылила я. — Справилась и всё! Не уронила честь мундира! Или тебя расстроило, что без твоей помощи обошлась?
Наступила тишина. Максим смотрел на меня, и в его глазах читалось что-то сложное - и злость, и досада, и... уважение?
— Дура ты, Ольхец. — наконец выдохнул он, но уже без прежней суровости. — Геройствовать одна полезла. Могли и по лицу порезать, а не только рассечь. Ладно, храни свои секреты, Рэмбо в пижаме.
Он развернулся и пошёл к своей кровати. Остальные, покачав головами, постепенно разошлись.
__________________________________________
Наряд вне очереди оказался ночным дежурством у знамени. С девяти вечера до шести утра я должна была стоять на посту у училищного флага. Дежурный зевнул:
— Пылеева, флаг - это святыня. Уснёшь - весь взвод будет мыть плац зубными щётками.
Я заняла пост. Ночь была тёплой, звёздной. Первый час прошёл в напряжении. Но ко второму часу глаза начали слипаться.
— Да ëлки-палки, хоть бы не заснуть. — сказала я тихо.
Вдруг из темноты донёсся шорох. Я насторожилась.
— Стой! Кто идёт?
Из-за угла казармы вышел... Саша.
— Трофимов? Ты чë здесь делаешь? — с удивлением спросила я.
— Не могу спать, когда ты тут наряды отбываешь. — он ухмыльнулся. — Итак, моя подруга стоит на посту. Надо скрасить её одиночество.
— Я тебя ни о чём не просила. – пробормотала я, но уголки губ предательски подрагивали.
— Вопрос первый. — Саша поднял палец. — Почему, когда я прохожу мимо, ты всегда делаешь вид, что разглядываешь стену?
— Не придумывай. — покраснела я.
— Вопрос второй. – он встал и начал ходить вокруг меня. — Ты действительно во сне видела, как я... э-э-э... почти целую тебя?
— Саша! — я готова была провалиться сквозь землю.
— Молчание - знак согласия, Оленька! – торжествующе заключил он. — Вопрос третий...
И так продолжалось всю ночь. Он то читал мне дурацкие стихи собственного сочинения, то изображал, как наш флаг влюбляется в флаг соседнего училища, то предлагал станцевать вальс.
— Трофимов, дай хотя бы пять минут постоять спокойно! – взмолилась я в четвертом часу ночи.
— Не могу. — он сделал грустное лицо. — Если я перестану тебя доставать, ты уснёшь. А если ты уснёшь - весь взвод будет мыть плац. Я не могу допустить такого кошмара.
В пять утра Саша вдруг стал серьёзным.
— Знаешь, а ведь ты могла погибнуть тогда.
— Когда? — вздрогнула я.
— С этими бомжами. Они могли быть с ножом. Или просто сильнее. — Он посмотрел на мой шрам. — Когда я об этом думаю... мне страшно.
Мы стояли молча, и вдруг я поняла, что все его дурачества этой ночью - просто способ справиться с этой тревогой.
— Ну я же справилась. — тихо сказала я.
— В этот раз - да. — Он подошёл ближе. — Но в следующий раз позови меня.
В шесть утра, когда прозвучал подъём, Трофимов вздохнул:
— Ну вот и закончилось наше дежурство.
— Трофимов... – я колебалась секунду, потом решилась. – Может, перестанешь быть недопарнем?
Он замер, потом медленно улыбнулся. —Только если ты перестанешь делать вид, что не замечаешь меня.
__________________________________________
Когда я сдавала пост, дежурный удивлённо спросил:
— Пылеева, а чего это ты такая... уставшая? Обычно после наряда все просто сонные.
— Так точно. – вздохнула я. – Ночью... отражали атаки назойливого суворовца. Противник оказался настойчивым.
__________________________________________