Часть 17."Боевое крещение".
Меня разбудили приглушённые голоса, пробивавшиеся сквозь пелену сна. Лёжа с закрытыми глазами, я несколько секунд не могла понять - это сновидение или реальность. Но нет - слева действительно разговаривали Максим и Стёпа.
— Макар, ну что там? — услышала я тревожный шёпот Перепечко.
В ответ лишь тягостное молчание.
— Макс? — снова попытался Стёпа.
— Чего тебе? — буркнул Максим, и в его голосе слышалась усталость.
Сон как рукой сняло. Я сбросила одеяло и, не до конца понимая, зачем это делаю, подошла к ним. В воздухе висело что-то важное.
— Ну как там? — снова спросил Стёпа, поворачиваясь к Максиму.
— Где там? — отрезал Максим и тут же заметил меня. — Ольк, а ты чего вскочила?
Я не выдержала и фыркнула:
— Да вы тут шепчетесь. Естественно, разбудили.
— Ну ты дозвонился? — не отступал Перепечко, обращаясь к Макарову.
— Дозвонился. — ответил Макс.
— Ну и что? — нетерпеливо спросил Стёпа.
Не дожидаясь ответа, я не удержалась от колкости:
—Да вы вообще молодцы. Ещё бы ей в три часа ночи позвонили.
— Оль, успокойся. Мы всё понимаем. — ответил Макаров и он повернулся к Перепечко и продолжил уже серьёзным тоном: — И что. Не живёт она там.
— Всмысле? — не понял Стёпа.
— Всмысле. В прямом. Она квартиру снимала, месяц назад выселилась. — пояснил Максим.
Я обвела взглядом их озабоченные лица и с тихим вздохом покачала головой. Эта абсурдная ночная суета начинала напоминать дурной сон. И в этот момент из угла комнаты донёсся низкий, вибрирующий звук, похожий на работу старого компрессора. Это храпел Илья.
— Блин, ещё этот Сухомлин. — с раздражением проворчал Макаров. — Достал компрессор.
— Его надо толкнуть, чтобы он перевернулся, и тогда он перестанет. — деловито предложил Стёпа, уже делая шаг в сторону спящего.
— Да он тебе в любой позе будет храпеть. — с уверенностью заявил Максим и принял положение сидя. — Давай пасту.
Воцарилась короткая пауза.
— Какую пасту? — растерянно переспросил Перепечко.
Максим посмотрел на него, как на несмышлёного ребёнка.
— Томатную, блин.
Во мне что-то ёкнуло. Я почувствовала, что ситуация стремительно катится в сторону детсадовского беспредела.
— Макс. — сказала я, скрестив руки на груди. — Ты чë? Мы же не в пионерском лагере.
Он многозначительно подмигнул мне, и в его глазах заплясали озорные огоньки.
— Оль, не порти интригу. Спокойной ночи мы всё равно не увидим, так что хоть немного повеселимся. Сейчас увидишь.
Стёпа, словно загипнотизированный, протянул ему тюбик зубной пасты. Я хотела возразить, но слова застряли в горле. Было что-то заразительное в этой ночной глупости.
— Вы оба ненормальные. — вздохнула я, но сама неожиданно для себя улыбнулась. — Ладно, давайте уж, раз начали этот цирк.
Мы, как группа заговорщиков, крадучись подошли к кровати Сухомлина. Стёпа с торжественным видом зачерпнул пасту.
Я наблюдала, как белое пятно расплывается по руке Ильи. Тот лишь измазал себе лицо.
Мы застыли на секунду, глядя на это творение, а потом, давясь сдержанным смехом, разбежались по своим кроватям.
__________________________________________
Утро в казарме было серым и безрадостным. Я встала первой, пока другие ещё кутались в одеяла, погружённые в сонную негу. Одевалась быстро, на автомате, привыкшие за недели муштры пальцы сами застёгивали китель. Именно в этот момент в казарму вошёл прапорщик Кантемиров. Его быстрый, цепкий взгляд сразу же нашёл меня.
— Пылеева, ты уже готова? — в его голосе сквозило скорее удивление, чем одобрение.
Я выпрямилась по струнке.
— Ну, как видите, товарищ прапорщик. — ответила я, щёлкая последней пуговицей.
Иван Адамыч развернулся к спящему взводу, и его голос, громовой и привычный, разрезал утреннюю тишину:
—Так, взвод, подъём! Сорок пять секунд! Подъём!
Казарма мгновенно превратилась в муравейник. С матрасов сорвались, заспешили, кто-то спросонок наступил на разбросанный ботинок. Я же, уже полностью одетая, с невозмутимым видом уселась на край своей кровати, наблюдая за этой суматохой.
И тут последовала команда, от которой у меня сами собой приподнялись брови.
— Так, отставить! Опять по люлькам! Давайте, давайте! По койкам, я сказал! Глазки закрыли! Спим!
Послышались удивлённые вздохи, но приказ есть приказ. Все, ворча и переглядываясь, поползли обратно под одеяла. Я, поймав недоумённый взгляд Максима, тоже прилегла и притворно закрыла глаза. Было в этой внезапной тишине что-то тревожное и комичное одновременно.
— Спим! — снова прогремел голос прапорщика, но теперь в нём появились какие-то сказочные, нарочито мягкие нотки. — А я пока расскажу короткую сказочку. Жил-был у мамы маленький мальчик. Мама его воспитывала, кормила, в койке качала, памперсы меняла...
Я приоткрыла один глаз, наблюдая, как по лицам сослуживцев расползаются сдержанные улыбки.
— Потом мальчик взрослым стал и решил поступать в Суворовское училище. Вот, причём сам решил! Потому что мальчик встал взрослым и самостоятельным!
В казарме повисла пауза, напряжённая и полная понимания.
— Взвод, сорок пять секунд подъём!
На этот раз все вскочили с такой энергией, будто от этого зависела судьба мира. Через несколько минут мы уже стояли в строю. Философ, наш неулыбчивый командир отделения, отбарабанивал команды:
— Равняйсь! Смирно!
Мы чётко, как один, выполнили команды. Философ сделал паузу, посмотрел на часы.
—Значит так... Сейчас зарядка. Потом... — Он начал обходить строй, и его пронзительный взгляд задержался на Сухомлине. Он сделал шаг назад. — Это что такое?
По строю пробежал сдержанный смешок.
— Где? — растерянно спросил Илья, чувствуя на себе всеобщее внимание.
— На бороде! — голос прапорщика загремел, теряя всякое подобие спокойствия. — Я спрашиваю, что это за боевой раскрас?! Кто это сделал?!
Строй взорвался от хохота. Смеялись все, кроме нас с Максимом и Стёпой. Мы лишь украдкой переглянулись, в наших взглядах читалась и паника, и дикое веселье.
— Отставить смех! — взревел Кантемиров. — Что?! Пионерский лагерь в заднице заиграл?! Ещё раз спрашиваю: кто это сделал?!
Мы стояли, стараясь не выдать и тени эмоций, но я чувствовала, как по спине бегут мурашки.
— Ладно! — прапорщик смерил нас ледяным взглядом. — Я вам устрою пионерский лагерь!
__________________________________________
После зарядки нас ждала строевая подготовка. Утро было пасмурным и тёплым. Я шагала в первой шеренге рядом с Максимом, стараясь вытягивать носок так, как нас учили.
— Раз, раз, раз, два, три! — гремел над плацем голос Ивана Адамыча. — Левой! Левой! Носочек! Носочек тянем! Вы суворовцы, а не стадо баранов! Так, уже лучше! Счетчей! Счетчей! Чеканим в такт! Чтобы ваша зубная паста из мозгов выветрилась!
По строю пробежал ропот.
— Так, я не понял?! — Кантемиров резко остановился, его лицо выразило преувеличенное изумление. — Что там открылись?! Вам не нравится ходить молча?! Ладно, будете ходить с песней! А ну, «Взвейтесь кострами, синие ночи» напеваем!
— Чего?! — недоверчиво буркнул сзади Леваков.
— Я ещё раз говорю - «Взвейтесь кострами, синие ночи» напеваем! — прокричал прапорщик. — Вам же нравится быть пионерами!
В наступившей тишине я услышала собственный голос, чистый и уверенный:
— Взвейтесь кострами, синие ночи!
Мы пионеры - дети рабочих...
Я знала эту песню. Её мелодия, как тёплое одеяло из детства, накрыла меня. Её голосом была моя бабушка, Теодора Александровна Пылеева, в прошлом пионервожатая лагеря «Алые паруса» под Казанью, вся грудь в значках и с неизменным горном в руке. Лето 1987 года, запах костра и хвои, и её сильный, звонкий голос, выводящий эту песню под гитару у костра.
— Оль, ты откуда...? — сбоку послышался удивлённый шёпот Макарова.
— Ты чë забыл? У меня бабушка пионервожатая была. — не поворачивая головы, прошептала я в такт шагу.
— Теосанна? — уточнил он, на мгновение поражённый.
— Теосанна, да. — кивнула я, и на миг перед глазами встал образ бабушки - строгой, но бесконечно доброй Теодоры Александровны.
— Так, я не понял?! На месте стой! Раз, два! — рявкнул Кантемиров, и строй замер. — Так, я не понял?! Почему одна Пылеева поёт?! — его брови поползли к фуражке.
— Товарищ прапорщик, а что это за песня? — осмелился спросить Трофимов.
— Это главная песня пионеров. — ответила я, прежде чем прапорщик успел открыть рот.
— Правильно, Пылеева. — он с интересом посмотрел на меня. — А ты откуда её знаешь?
— Бабушка рассказала. Она пионервожатой была.
— Ну, значит, слушайте и запоминайте. Повторяйте за Пылеевой. — скомандовал Философ. — Начинай, Ольга.
Я снова запела, и на этот раз мне неуверенно, сбиваясь, начали подпевать десятки голосов:
— Взвейтесь кострами, синие ночи!
Мы пионеры - дети рабочих...
Пропев первый куплет, я умолкла и, чеканя шаг, спросила:
—Товарищ прапорщик, дальше или хватит?
— Дальше, Пылеева. — последовала команда, и в его глазах я увидела одобрение.
— Да ёлки-палки. — тихо выдохнула я, набирая воздух в лёгкие, и снова завела, уже громче и твёрже:
— Радостным шагом, с песней весёлой
Мы выступаем за комсомолом!
__________________________________________
После утренней строевой подготовки, где мне пришлось изо всех сил выкрикивать пионерский марш, голос мой заметно осип. К уроку этики и эстетики я подошла в тихом, задумчивом состоянии, больше расположенная к тому, чтобы слушать, чем говорить. Полина Сергеевна Ольховская, наша преподавательница, парила туда-сюда возле стола, как всегда, изящная и невозмутимая.
— Слово «этикет» имеет французское происхождение. — вещала она, обводя класс спокойным взглядом. — В переводе оно означает «церемония», «ярлык», «этикетка».
Я в это время достала блокнот и принялась рисовать забавную карикатуру, где наш взвод в полной амуниции пытался есть паштет крошечными вилочками. Последнее слово «этикетка» прозвучало так неожиданно прозаично после высокопарного «церемония», что по классу пробежал сдержанный смешок.
— Что такое? — Полина Сергеевна приостановилась, ее брови изящно поползли вверх. — Я что-то смешное сказала? А, извините. — она сделала паузу для драматического эффекта. — Забыла предупредить: мы проходим правила поведения в обществе, а не в табуне. Надеюсь, разницу все понимают?
Класс затих, мы переглядывались, с трудом сдерживая улыбки. Она нас всегда ставила на место с таким изяществом, что обижаться было невозможно.
— Тогда продолжим. Сегодня поговорим о правилах за столом. Сидя за столом, на него можно опираться только запястьем. Женщина иногда ненадолго может опереться локтем.
— Полина Сергеевна, разрешите вопрос? — поднялся Саша Трофимов.
— Да. — кивнула преподавательница, сама невольно оперевшись о стол изящно согнутыми руками.
— Суворовец Трофимов. А почему это женщинам можно, а мужчинам нельзя?
Я отвлеклась от рисунка, стало интересно.
— А что тебя смущает? — переспросила Полина Сергеевна, и в ее глазах заплясали весёлые огоньки.
— Ну, просто дискриминация какая-то. — развел руками Саша.
— Ну, хорошо. — парировала она без тени улыбки. — Тогда женщинам и Трофимову можно.
Класс взорвался смехом. Я тоже усмехнулась и снова погрузилась в рисование, пока Саша, бормоча что-то про «беспредел», усаживался на место.
— Также за столом нельзя играть приборами, скатывать хлебные шарики. — продолжила Ольховская.
— Слыхал, Печка? — тут же ехидно шепнул Макаров.
— Также нельзя вытягивать ноги под столом. — Полина Сергеевна бросила взгляд в сторону Трофимова. — Тут Трофимов может не волноваться, это касается и мужчин, и женщин.
— Ноги протягивать всем неохота. — не сдавался Саша, и его ухмылка снова вызвала общий смех.
— Отдельное занятие мы посвятим пользованию столовыми приборами. — объявила преподавательница.
В этот момент я посмотрела на свой готовый рисунок - Полина Сергеевна в образе феи, водящей волшебной палочкой-вилкой над тарелкой с омлетом.
— Нож ни в коем случае нельзя использовать для употребления пудинга, солянки, вермишели, омлета. Здесь можно пользоваться только вилками. Что касается раков...
Её речь прервал мелодичный звонок. Это был не школьный звонок, а звук мобильного телефона.
— Извините. — вежливо сказала она и отошла к своей сумке.
— Смотри, у нее мобильный есть. — с завистью прошептал Перепечко Максиму.
— А у тебя в роду жирафов не было? — так же тихо поинтересовался Макаров.
— Причем тут жирафы? — не понял Стёпа.
— Ну, соображаешь мгновенно. — усмехнулся Максим.
Полина Сергеевна, положив телефон в сумку, вернулась к столу. Её взгляд упал на наших заговорщиков.
— А я вижу, Перепечко и Макарову это неинтересно.
— Не-не, интересно, Полина Сергеевна! — тут же оживился Макаров. — Вон, Перепечке особенно интересно, когда у нас по этой теме практика начнется.
Класс снова залился смехом. Я поймала взгляд преподавательницы и незаметно подмигнула своему рисунку. Она, заметив его, на мгновение задержала на нем взгляд, и уголки ее губ дрогнули в едва заметной, понимающей улыбке.
__________________________________________
После урока в казарме царила тихая, сонная атмосфера. Дежурным был Сухомлин, и он с необычным усердием копошился у кровати Перепечко.
— Ты чего возле его кровати трёшься? — не удержалась я от комментария, останавливаясь в дверях.
— Я ему кровать поправляю. — буркнул Илья, слегка смутившись.
Я кивнула и направилась к своей тумбочке. Горло напоминало о себе навязчивым саднением и першением.
— Чёрт, Кантемиров со своим маршем. — с раздражением сказала я, отыскивая заветный блистер. — Всё горло содрала нафиг.
Положив таблетку под язык, я с облегчением плюхнулась на кровать, чувствуя, как по ней разливается приятная прохлада.
— А ты чего хрипишь? Нормально всё? — озабоченно спросил Илья.
— Нормально. — буркнула я, не желая вдаваться в подробности.
В этот момент в казарму ввалились остальные, и воздух тут же наполнился шумными разговорами о буфете. Сухомлин, воспользовавшись моментом, вышел на свой пост.
— Слушай, Оль, пойдёшь в буфет? — оживился Трофимов.
— Да, Оль, пошли с нами. — поддержал Синицын.
Я сделала вид, что раздумываю, хотя мысленно уже согласилась.
— Ну, раз настаиваете, пошлите. — с напускной неохотой ответила я, поднимаясь с кровати.
Мы уже подходили к выходу, как вдруг чей-то голос окликнул меня по имени. Я обернулась и увидела на КПП незнакомую черноволосую девушку. Но что-то в ней было до боли знакомое, какое-то смутное ощущение из прошлого.
— Вы без меня идите. — бросила я ребятам и направилась к незнакомке. Приблизившись, я осторожно спросила: — Простите, а мы знакомы?
Девушка улыбнулась, и в её улыбке я вдруг узнала ту самую соседку-сорванца.
— Оль, ты не помнишь меня? Я же Наташа Боева, из твоего подъезда.
— Ната? — не поверила я, и она радостно кивнула. Мы не виделись два года, и за это время она сильно изменилась - повзрослела, в её глазах появилась взрослая усталость. — Я тебя не признала! — воскликнула я, и мы крепко обнялись, словно пытаясь за несколько секунд наверстать упущенные годы. Присев на стулья у КПП, я спросила: — Как ты узнала, что я тут?
— Родители твои сказали. — ответила Наташа, и её взгляд стал серьёзным. — А что у тебя с голосом?
— Песни громко пела и воды холодной опилась. — съязвила я, но Наташа не улыбнулась. Её лицо стало напряжённым.
— Слушай, Олюсь, я к тебе по делу пришла. Мне нужна твоя помощь.
Я насторожилась, почувствовав неладное.
—Ну? — мягко подбодрила я её.
— У меня есть парень... и вот недавно, вчера, мы с ним поругались, и вот... — она нервно закатала рукава, и у меня похолодело внутри. На её руках, ногах и, как она позже показала, на рёбрах были свежие синяки.
— Он тебя избил? — тихо, но твёрдо спросила я. Она лишь молча кивнула, глядя в пол. Внутри у меня всё закипело. — Значит, на всю башку отмороженный.
— Да нет, Оль, он нормальный. — тут же начала оправдывать она. — Просто выпил...
— Я, Ната, тебе сочувствую, но от меня что ты хочешь? — перебила я её, уже догадываясь о ответе.
— Чтобы ты с ним разобралась. Ты же знаешь, как это делать.
Я вздохнула, взвешивая всё в уме. Старые навыки, казалось, навсегда оставленные в прошлом, снова потребовались.
— Ладно. — согласилась я. — Ты пока с ним связь не поддерживай, на звонки не отвечай и дверь не открывай. Ты мне его адрес черкани. Увал будет, я нему в гости схожу.
Она протянула мне смятый листок.
— Федя Савичев. Вот его адрес и мой номер.
Я записала свой номер и отдала ей.
—Ладно, иди. Если что - звони.
Мы снова обнялись, на этот раз порывисто и крепко, и я смотрела, как она уходит, с тяжёлым чувством на душе. Затем развернулась и медленно пошла обратно в казарму, сжимая в кармане листок с адресом.
__________________________________________