Часть 9."Равновесие".
Мы с Сашей подошли к строю, когда Василюк, уже допрашивал Андрея Левакова. Тот стоял по стойке «смирно», но разбитый нос и фингал под глазом выдавали его с головой.
— Леваков! Объясни, как ты умудрился так «упасть с брусьев»? — Василюк скептически оглядывал Андрея. — Они у нас, оказывается, с гвоздями?
— Так точно, товарищ майор! Поскользнулся! — упрямо бубнил Андрей, глядя в пространство перед собой.
В этот момент нас заметили. Пал Палыч, резким жестом указал Саше на строй:
— Трофимов, на место!
Его взгляд упал на меня, и его лицо, обычно спокойное, потемнело.
— Пылеева, ко мне! — приказал он.
Я, стараясь не хромать, сделала шаг вперед.
— Объясни этот вид. И кровь на форме. — его голос был тихим, но от этого еще более грозным. Вдруг его взгляд упал на мой живот, где алое пятно проступало сквозь ткань кителя.-— И это что?! Рана открылась? Ольга, тебя ж только недавно из больницы выписали! Опять за своё?!
По спине побежали ледяные мурашки. Я собрала всю волю в кулак и уставилась в переносицу офицеру.
— В коридоре поскользнулась и упала, товарищ майор. — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Зацепилась за косяк, рана потревожилась.
— Упала. — он медленно прошелся вокруг меня, и его взгляд, казалось, прожигал китель насквозь. — А Леваков тоже упал. Интересное совпадение. В одно время, в одном месте, и с одинаковыми последствиями.
Он остановился, его голос стал тихим и опасным.
— Может, вы друг с другом выясняли отношения? Не по-товарищески?
— Никак нет, товарищ майор! — наши с Андреем голоса прозвучали почти одновременно.
Василюк, не говоря ни слова, вышел вперед и скомандовал:
— Взвод! В одну шеренгу становись! Вытянуть руки!
Строй замер, и десятки сжатых кулаков резко выбросили вперёд. Пал Палыч неспешно пошел вдоль шеренги, внимательно изучая руки суворовцев. Костяшки у всех были чистые, без повреждений. Но когда он подошёл ко мне, его взгляд задержался на моих ободранных и окровавленных костяшках. Рука Андрея тоже была в свежих ссадинах.
— Так. — протянул майор, и в его голосе зазвенела сталь. — Падали. Очень красноречиво.
Он подошел к Максиму, который стоял с каменным лицом.
— Вице-сержант Макаров! Что случилось с Пылеевой и Леваковым?
— Не могу знать, товарищ майор! — четко отрапортовал Максим. — Я был в библиотеке.
— Кто-нибудь видел? — спросил Василюк, но все молчали. Пал Палыч еще секунду постоял, изучая его лицо, затем резко махнул рукой. — Все работаем по распорядку, кроме Левакова и Пылеевой.
__________________________________________
Я стояла над раковиной, с силой оттирая щеткой засохшую кровь с кителя. Вода розовела, а пятна лишь слегка светлели. Каждое движение отзывалось тупой болью в боку, но я стиснула зубы и терла еще яростнее. Вдруг за спиной послышались шаги. Я узнала их, даже не оборачиваясь. Максим остановился в дверях.
— Ну и? — его голос прозвучал тихо, но напряженно. — Долго будешь делать вид, что ничего не произошло?
Я не ответила, сосредоточившись на пятне.
— Оль, я не слепой. — он сделал шаг внутрь. — С Леваковым ясно. Но с кем ты дралась?
Щетка в моей руке замерла, но я снова принялась за работу. Сказать - значит разжечь новую войну.
— Я же просил тебя быть осторожнее! — его голос сорвался. — Ты только из больницы! Рана ещё не зажила, а ты уже в драку полезла! Ты вообще себя бережёшь?
Он подошёл ближе, его возмущение било в спину волнами жара.
—Почему ты всегда так?! Всегда надо ввязаться, всем помочь! Нельзя же тянуть на себе всё!
Я резко повернулась, и вода с щётки брызнула на пол.
— А что мне было делать?! — выкрикнула я, голос задрожал. — Смотреть, как его бьют?
— Можно было найти офицера! Можно было ко мне прийти! — он почти кричал, теряя самообладание. — Но нет, ты же Оля Пылеева! Должна со всем справиться сама! Даже если себя угробишь!
Он тяжело дышал, смотря на меня с упреком и страхом.
И тут что-то во мне оборвалось. Я застыла, уставившись в одну точку на мокром полу, не в силах пошевелиться. Руки бессильно повисли. Максим еще секунду постоял в тишине. Затем его гнев испарился. Он тяжело вздохнул, молча подошёл и аккуратно забрал у меня мокрый китель.
— Дай сюда. — тихо сказал он. — Иди сядь.
Он взял щётку и принялся методично тереть ткань. Я молча прислонилась к стене, наблюдая, как его сильные руки выполняют работу. Мы не говорили больше ни слова.
__________________________________________
Отбой прозвучал, но покой не приходил. Я лежала неподвижно, вглядываясь в потолок, где тени от фонаря сплетались в узоры, напоминающие сегодняшние синяки. Каждый мускул ныл, рана на животе пульсировала тупой болью. В ушах все еще стоял гневный шепот Максима, а в глазах строгое лицо Пал Палыча.
— Оль? — тихий голос Саши прозвучал так близко, что я вздрогнула. — Ты не спишь?
Я сделала вид, что не слышу, затаив дыхание. Но он был настойчив.
— Я вижу. Дышишь не так. Расскажешь, что на самом деле было? — он уже сидел на краю моей кровати, так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло.
— Упала, Саш. Зацепилась. — прошептала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Он вздохнул, и я почувствовала, как его пальцы осторожно коснулись моей руки.
— Оль, я тебя почти нёс. Ты думаешь, я не видел, в каком ты состоянии?
— Не выдумывай. — отвернулась я к стене, но сердце бешено колотилось. — И спасибо, что довёл до санчасти. —пробормотала я, пытаясь отвлечь и его, и себя.
Он ничего не ответил, лишь осторожно приподнял одеяло и край моей рубашки. Когда его взгляд упал на повязку, где алое пятно проступало сквозь марлю, я заметила, как он замер. В его глазах мелькнул настоящий испуг - быстрый, неподдельный. Но тут же он взял себя в руки. Его пальцы, теплые и удивительно нежные, легли на кожу рядом с повязкой и начали мягко массировать, описывая медленные круги. Сначала его прикосновения были осторожными, почти робкими, но постепенно стали увереннее. Напряжение понемногу отступало, уступая место странной, сонной тяжести.
— Давным-давно на небе жили две звезды. — его голос стал низким и убаюкивающим. — Одна была яркой и смелой, всегда готовая прийти на помощь другим. А другая... тихой и постоянной, всегда находящейся рядом...
Его слова текли плавно, смешиваясь с ритмом его движений. Боль в боку действительно утихала, растворяясь в тепле его руки и звуке его голоса.
— ... И даже когда тучи закрывали небо, эти звёзды знали - они всегда найдут дорогу друг к другу.
Веки становились тяжёлыми, дыхание выравнивалось. Я почти не слышала его слов, лишь чувствовала их успокаивающий ритм.
— Спи, Олька. — он поцеловал меня в щеку, и его губы были тëплым и мягкими.
Потом он просто лёг рядом, повернувшись ко мне боком, его рука осталась на моем животе, как тихое обещание.
__________________________________________
Дневная казарма была полна привычного гула - приглушенные голоса, скрип коек, металлический лязг замков. Я легла, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь заглушить ноющую боль в боку. Усталость накрыла с головой, и сознание поплыло в тревожный, беспокойный сон.
Sleep:
Мне снилось, что я стою на огромных весах, сделанных из старого, ржавого металла. Подо мной бездонная пропасть. И по разные стороны они.
Справа - Максим. Его лицо искажено холодной яростью.
— Она всегда была моей обузой! — кричал Максим, и его слова отдавались эхом в безвоздушном пространстве. — Я тащил её через все трудности, я делал ее сильной! Она МОЯ ответственность!
Его рука, тяжелая и требовательная, впилась в мое плечо, заставляя вспомнить каждый синяк, каждую боль.
— Ты называешь это заботой? - голос Саши был тише, но пронзительнее. — Я вижу только страх в её глазах. Ты не имеешь права называть её своей, если причиняешь ей боль.
Его пальцы осторожно обхватили мою руку. Их прикосновение было теплым, нежным, но в нем чувствовалась стальная решимость.
И они тянули. Максим - назад, в знакомый мир боли и суровых уроков. Саша - вперёд, в неизвестность, где, возможно, существовала другая жизнь. Я чувствовала, как трещат кости, как темнота под мостом смыкается надо мной.
— Она не выдержит без меня! Сломается!
— Ты уже почти ее сломал! Довольно!
The end of sleep.
Сквозь этот кошмарный хор, сквозь ощущение неминуемого падения, пробился резкий, реальный звук.
— Ольга. Подъëм.
Я вздрогнула и открыла глаза. Пропасть исчезла, заменившись знакомыми сводами казармы. Над моей койкой склонился Максим. В его глазах не было снайперской ярости, лишь привычная уставшая строгость.
— Вставай, Ольхец. — его рука взяла меня за локоть, помогая подняться. Прикосновение было деловым, но в его силе жила память всех тех раз, когда он поднимал меня - и после драк, и когда я спотыкалась. — Сейчас построение.
Сердце бешено колотилось. Я кивнула, не в силах вымолвить слова. Он отпустил меня и отошёл, отдавая команды другим. Я провела ладонью по лицу, пытаясь стереть остатки сна, и встретилась взглядом с Сашей. Он уже был в строю и смотрел на нас. На меня, на Максима. Его взгляд был спокоен, но в глубине глаз я прочла тот же немой вопрос, ту же готовность бороться, что звучали во сне.
Поднимаясь, я все еще чувствовала на одной руке - властную хватку Максима, а на другой - нежную, но решительную защиту Саши.
__________________________________________
Урок этики был для меня отдушиной в череде суровых суворовских будней. Полина Сергеевна - девушка с невероятно добрыми глазами и спокойным голосом, казавшаяся пришелицей из другого, более утонченного мира.
Сегодня она вызвала к доске меня. Задание было несложным - проанализировать эстетику классического произведения. Я ответила, и в журнале появилась «пять». На душе потеплело.
Следующим оказался Стёпа Перепечко. Ему велели продемонстрировать театральный поклон. Стёпа так нелепо склонился, закинув руку за спину и неестественно выгнувшись, что класс взорвался смехом. Полина Сергеевна с легкой грустью констатировала:
— Садитесь, Перепечко. К сожалению, с вашими навыками пока в театре делать нечего.
— Прямо в российский клуб «Максимум». — ехидно бросил Максим, и смех стал ещё громче.
— Суворовец Макаров! — позвала преподавательница, и у меня внутри что-то неприятно сжалось.
— Я. — отозвался Максим.
— Прошу к доске. Посмотрим, как хорошо подкованы вы. — сказала Полина Сергеевна. — Итак, даю повод: вы познакомились на улице с девушкой, пригласили её в кафе. Девушка - это я. Вот кафе. — она встала и указала на другой преподавательский стол.
Максим же с напускной галантностью разыгрывал сценку.
— Ну, для начала выберем столик.
— Хорошо. Вот столик. — кивнула Полина Сергеевна на свой. — Дальше?
— Ну, если столик ей нравится, то предложу сесть. — он с преувеличенной вежливостью пододвинул ей стул.
Ольховская, играя роль, села за стол.
— Хорошо. Что теперь? — спросила она.
— Что теперь,что теперь... — Максим сделал вид, что глубоко мыслит. — А девушка мне нравится?
— Ну, конечно, иначе бы вы её не пригласили. — мягко улыбнулась Полина Сергеевна.
И тут случилось то, от чего у меня кровь прилила к вискам. Максим, с самодовольной ухмылкой, подошëл к преподавательнице, наклонился и нагло поцеловал её в щёку. Ольховская вскочила, будто её ударили током. В классе повисла оглушительная тишина.
— Суворовец Макаров, вы что сейчас сделали? — выдохнула Полина Сергеевна. Её голос дрожал от обиды и шока.
— Поцеловал девушку, которая мне нравится. — с дурацкой бравадой заявил Максим. — А что, что-то не так? — с притворным непониманием спросил Максим и Полина Сергеевна, не говоря ни слова, стремительно выбежала из класса. Её лицо было багровым от стыда и он развалился на учительском столе. — Опять горько.
Во мне что-то сорвалось и я вскочила.
— Макс, ты совсем рехнулся?! — закричала я, подходя к нему. — Ты с детства такой! Помнишь, как на выпускном в саду ты так же «поздравил» воспитательницу, что бедная женщина чуть в обморок не упала?
Максим нахмурился, но в глазах мелькнул огонёк.
— А ты помнишь, как ты тогда от стыда под стол залезла и сидела там, пока тебе мороженое не пообещали?
— Потому что нормальные люди так не поступают! — парировала я, чувствуя, как нарастает смех в классе. — Или вон тот раз, когда ты соседской девочке Кате на день рождения не те стихи прочитал...
— Она сказала, что я романтик! — возмутился Максим.
— Ага, романтик. Она потом месяц заикалась от испуга! — выпалила я, и взвод окончательно прорвало.
Мы стояли друг напротив друга, как два взъерошенных воробья, выкрикивая смешные и нелепые истории из нашего общего детства. Смех становился все громче. В этот момент он был не злым суворовцем, а тем самым Максом, с которым я росла. Но даже это не могло оправдать его поступок.
Резко оборвав спор, я нарочно толкнула его плечом, проходя мимо, схватила со стола свой рисунок и выбежала в коридор. Полина Сергеевна стояла у окна в конце коридора, отвернувшись, и ее плечи мелко вздрагивали.
— Полина Сергеевна... — тихо окликнула я, подходя ближе.
Она обернулась. По её щекам текли слезы.
— Он... он не хотел вас обидеть, честно. — с трудом подбирала я слова. — Он просто иногда не думает. Он дурак, но не злой.
Она попыталась улыбнуться, но получилось жалко.
— Я понимаю, Ольга. Но есть границы...
Я осторожно коснулась еë руки.
— Он не это хотел сказать. Он... он всегда так - хочет быть самым смелым, самым заметным, а получается... вот так. Грубо и глупо.
— Это не оправдание, Ольга. — Полина Сергеевна вытерла щеку. — Это мое рабочее место. Я здесь преподаватель, а не «девушка в кафе». Он перечеркнул все доверие, всю игру.
Мне стало невыносимо жаль и её, и даже в какой-то мере Макса с его убогой бравадой.
— Знаю. Он сто раз пожалеет. Он уже, наверное, там сидит и понимает, что натворил. У него после таких выходок всегда наступает «отходняк». Он же не злой, он просто... слепой иногда. Не видит, где шутка, а где боль.
Она вздохнула, и этот вздох казался чуть менее тяжким.
— Ты зачем за ним оправдываешься?
Я задумалась.
— Наверное, потому что помню, как он в шесть лет всех конфетами угощал, которые у матери стащил, чтобы с ним дружили. Он так и не научился... правильно. Все лбом пробивает.
Полина Сергеевна наконец повернулась ко мне, её глаза, хотя и были красными, уже не смотрели в пустоту.
— Жалко его, что ли?
— Нет. — честно ответила я. — Жалко вас. А его... мне за него стыдно. Как тогда в саду. Но я знаю, что где-то там, под всей этой дурацкой броней, ему тоже сейчас стыдно. Просто он никогда этого не покажет.
Она молча кивнула, потом тихо сказала:
— Спасибо, что вышла. Спасибо, что говоришь со мной. Не как ученица с преподавателем, а как... человек с человеком.
Она подняла на меня взгляд, и в нём снова появилась та самая теплота, которую я так ценила.
Я стояла, застыв в ее объятиях, и чувствовала, как гнев и неловкость медленно тают.
__________________________________________