Часть 7."Неожиданное назначение".
Выписали меня через два дня. Всего двое суток, а ощущение, будто провалилась в какую-то иную реальность, где время течет иначе, густея и застывая. Отец, забирая меня из больницы, в машине сказал коротко, глядя прямо на дорогу:
— Ольга, тех троих поймали. Сидят. Охрана теперь будет серьёзная.
Я кивнула, глядя в свое отражение в стекле, и почувствовала не радость, а тяжелое, безрадостное спокойствие. Ворота Суворовского встретили меня привычной прохладой осеннего воздуха и запахом свежего асфальта. И первым, кто меня увидел, был наш офицер-воспитатель, Пал Палыч. Он вышел из учебного корпуса и, заметив меня, остановился, и на его обычно непроницаемом лице мелькнуло неподдельное удивление.
— Пылеева. — произнёс он, подходя ближе. — Ты нас здесь всех до инфаркта довела.
Я попыталась вытянуться по стойке «смирно», но движение отдалось тупой болью в заживающей ране.
— Так точно. — тихо ответила я.
— Ну как ты, Оля? — спросил он, и в его голосе прозвучала несвойственная ему мягкость.
— Нормально, товарищ майор. — автоматически соврала я, потому что другой ответ требовал сил, которых у меня не было.
Пал Палыч внимательно, по-отцовски, посмотрел на меня.
— Тебя выписали рано. — констатировал он. — Пока все упражнения и физподготовка - под запретом. Будешь сидеть на теории, пока рана как следует не заживёт. Понятно?
— Так точно. — снова повторила я, чувствуя, как слабость подкашивает ноги. — И выписали меня рано, потому что я так попросила. Там просто скучно было.
В этот момент к нам подошёл прапорщик Кантемиров. Его невозмутимое лицо было лучшим лекарством от любой истерики.
— Ну что, Пылеева, как себя чувствуешь? — спросил он своим негромким, основательным голосом.
— Нормально, товарищ прапорщик. — снова выдавила я свой заученный, ничего не значащий ответ.
Он кивнул, понимая больше, чем я могла сказать.
— Пойдём. — коротко бросил он. — Провожу.
Мы пошли по длинному, до блеска натертому коридору. Шаги Кантемирова были мерными и уверенными, и я, как тень, шла за ним, чувствуя, как с каждым шагом нарастает тревога. Что я увижу? Как на меня посмотрят?
Мы зашли в казарму. Воздух замер. Там были некоторые, и среди всех этих лиц я сразу нашла Максима. Они стояли у окна, о чем-то разговаривали.
— Принимайте товарища. — сказал прапорщик, и все обернулись.
Строй медленно рассыпался. Никто не бросился ко мне с расспросами. Ребята переглядывались, кто-то кивал, кто-то отводил взгляд, давая мне пространство. А Максим подошёл первым. Не с объятиями, не с словами - он просто встал рядом, плечом к плечу.
— Ну что, Ольхец. — тихо сказал он. — Дома?
Я посмотрела на его знакомое, упрямое лицо, на наших ребят, на суровые стены казармы, и впервые за эти два дня слово «нормально» на мгновение перестало быть ложью.
— Дома. — прошептала я в ответ.
В этот момент Иван Адамыч, заметив конфету на табурете у кровати Стёпы, нахмурился.
— Чья кровать? — спросил прапорщик, и ребята посмотрели на Кантемирова.
— Моя. — ответил Стёпа.
— У нас нет тут суворовцев по фамилии «моя». — сказал Кантемиров, но его взгляд мягко скользнул по мне. — Пылеева, не стой, проходи, присядь если что.
— Спасибо, Иван Адамыч, но я в порядке. В больнице уже отдохнула... вот так. — сказала я, проведя рукой по шее.
— Суворовец Перепечко. — поправился Стёпа.
— Суворовец Перепечко, ко мне. — приказал прапорщик, и Стёпа подошел к нему. — Это что? — спросил он, указывая на конфету.
— Это конфета. — ответил Стёпа.
— И что она здесь делает?
— Выпала из тумбочки. — бойко ответил Перепечко.
— Откуда выпала? — голос Кантемирова стал опасным.
Он резко открыл дверцу тумбочки, и оттуда с грохотом посыпались хлеб, сало и целый ворох конфет. Воцарилась мертвая тишина.
Прапорщик медленно выпрямился, его лицо стало каменным.
— Дневальный, давай команду всем строиться. Пылеева. — он кивнул в мою сторону. — По желанию.
Развернувшись, он вышел. В казарме на секунду повисла тишина, а потом все зашевелились. И тут Максим мягко, но твердо обнял меня за плечи.
— Пошли. — тихо сказал он, и его рука была теплой и надежной опорой. — Вместе легче.
И мы пошли - я, Максим, а за нами потянулись и все остальные.
__________________________________________
Нас построили в коридоре, и перед строем поставили табуретки с нашими же вещами - унизительный парад провинностей.
— Итак, повторяю. — прапорщик Кантемиров мерно шагал вдоль строя, и каждый его шаг отдавался в натянутой тишине. — Согласно уставу, прикроватной тумбочке положено хранить необходимые принадлежности: носки, воротнички, предметы для чистки одежды и обуви. А также книги, уставы, фотоальбомы и письменные принадлежности.
Он остановился перед Стёпой.
— Перепечко, вот это. — он ткнул пальцем в вываленное сало. — К чему можно отнести?
Стёпа смотрел, напряженно думая.
— Ну вот это я понимаю. — прапорщик поднял кусок сала. — Сапоги чистить. Понятное дело. Из хлеба. — он взял зачерствевшую краюху. — Наверное, чернильницы делаешь? А колбасой. — он взял и ее, демонстративно осмотрев. — наверное, в носу ковыряешь?
Он швырнул продукты обратно на табуретку и сделал два шага до следующего «места преступления» - табуретки Максима.
— Так, Макаров. — его голос стал опасным. Он поднял с табуретки яркий журнал с полуобнаженной девушкой на обложке. — Это что у тебя такое? Фотоальбом?
Максим, не моргнув глазом, ответил четко:
— Так точно, товарищ прапорщик. Школьный.
Иван Адамыч фыркнул, и по строю пробежала сдержанная волна смешков.
— Понятно. Ну вот что, родные мои. — его голос вновь стал ледяным и громким. — Я смотрю, вы еще не поняли, но школа для вас закончилась. Вы сейчас не в детском саду. Запомните это раз и навсегда.
__________________________________________
После этого «разбора полётов» нас повели на тренировки. Мне, конечно, участвовать запретили. Я сидела на скамейке и смотрела, как ребята отрабатывают приёмы. Солнечные лучи падали на землю, воздух гудел от напряженного дыхания и коротких команд. Я чувствовала себя чучелом, выставленным на всеобщее обозрение, но в то же время была благодарна за эту передышку.
Когда тренировка закончилась и все, красные, запыхавшиеся, потянулись в душ, я поймала взгляд Ильи Синицына. Он был из тех, кто всегда держался особняком. Я подошла.
— Слушай, а Андрея… Его сейчас никто не достает?
Синицын вытер лицо полотенцем, его взгляд был спокоен и немного устал.
— Нет. Теперь нет.
— В смысле «теперь»? А что было? — спросила я в недоумении.
Он помолчал, глядя куда-то мимо меня.
— Было… воспитание. Сырников, папенькин сынок, решил похулиганить - мел в ведро с водой для мытья пола в преподавательской насыпал. Потом мы с Леваковым помыли пол, а он весь белый был. Ну и тогда мы с ним потом взяли новые тряпки, заново все отмыли. С мылом.
Я слушала, не перебивая.
— А потом, в столовой. — Илья усмехнулся одним уголком рта. — Андрюха свою тарелку супа на его стриженую голову вылил. Слушай, а ты чего так волнуешься? Влюбилась что-ли? — спросил он с насмешкой.
— Нет, что ты. — покачала я головой, чувствуя, как слегка краснею. — Просто кажется, что ему сейчас помощь нужна, а не новые проблемы. Спасибо, что рассказал. Но я сама с этим разберусь.
— Оль, не лезь ты в это дело. — нахмурился Синицын. — У тебя же рана, тебе покой нужен, а не новые разборки.
— Пустяки. — отмахнулась я, хотя шов на боку напоминал о себе тупой болью. — Сама разберусь. Скажи лучше, кто у этого Сырникова отец?
— Майор Ротмистров. — ответил Илья, внимательно глядя на меня.
Я не удивилась. Вспомнила, как он защищал Сырникова после того экзамена по русскому, когда Андрей и он (Сырников) подрались прямо в коридоре. Майор тогда устроил настоящий разнос Левакову, хотя виноваты были оба.
__________________________________________
У нас проходил урок географии. Валентин Сергеевич, наш преподаватель, с непоколебимым спокойствием вёл список стран Африки на доске.
— Итак, нам осталось назвать всего шесть стран Африканского континента. Перепечко. — сказал он.
Стёпа лениво поднялся с места.
— Мадагаскар.
— Ну, Перепечко, Мадагаскар уже называли. Если вы не помните, надо записывать. — мягко пожурил его Валентин Сергеевич. — Я уже вам говорил, у вас у каждого в голове должен быть свой атлас подробный, со всеми закавыками.
— Оливия. — выдал Стёпа после паузы.
— Сорок девять, отлично, садитесь. Трофимов.
— Свазеленд. — уверенно сказал Саша, поднимаясь.
— Пятьдесят, прекрасно, садитесь. Итак, у нас уже есть пятьдесят стран Африканского континента, осталось всего четыре. Синицын.
Но Илья сидел, погруженный в свои мысли.
— Суворовец Синицын. — позвал преподаватель громче, и Илья нехотя встал. — Ну, суворовец Синицын, вспоминайте центральную Африку. Ну, Синицын, ну покопайтесь в своём атласе. Центральная Африка по самому самому центру.
— Конгозаир. — буркнул Илья.
— Прекрасно, пятьдесят один. А рядом с Конгозаиром у нас что? — спросил Валентин Сергеевич.
— Не знаю. — сухо ответил Синицын.
— Ну напрягитесь, Синицын. Есть Конгозаир и Конго... что?
— Почему все одну страну называют, а я должен две? — огрызнулся Илья.
— Потому что вас спрашивает преподаватель. — ровным тоном ответил Валентин Сергеевич.
— Спросите кого-нибудь ещё. — бросил Илья и сел.
— Суворовец Синицын, встать. — голос преподавателя зазвенел сталью. — Что вы себе позволяете?
— Чего вы до меня докапались?! — крикнул Синицын и резко встал.
— Потрудитесь ответить на вопрос.
— Я не буду отвечать. — заявил Илья и направился к выходу.
— Суворовец Синицын, вернитесь!
—Да ну вас. — его голос донесся из коридора, а дверь захлопнулась.
В классе повисла тягостная пауза. Валентин Сергеевич снял очки, медленно протер их и вздохнул.
— Леваков.
Андрей молча встал.
— Верните суворовца Синицына.
Андрей кивнул и вышел следом. Преподаватель обвел взглядом притихший класс. Его взгляд остановился на мне.
— Пылеева. К доске, пожалуйста.
Я почувствовала, как у всех на меня устремляются взгляды. Поднявшись, я прошла к доске, где мелом был выписан длинный список.
— Продолжим. — сказал Валентин Сергеевич. — Назовите мне, пожалуйста, страны, граничащие с озером Виктория, и их столицы.
Я взяла мел. В голове пронеслись контуры карты, которые я столько раз перерисовывала в своей тетради.
— Кения. — начала я, выводя мелом название на доске. — Столица Найроби. Уганда, столица Кампала. И Танзания, столица Додома.
Поставив точку, я отложила мел и повернулась к преподавателю. Он смотрел на доску, затем на меня, и в его глазах мелькнуло редкое для него одобрение.
— Пять. Отлично, Пылеева. Садитесь. — Он снова повернулся к классу. — Вот, учитесь. Внимание, собранность и знание своего предмета. Продолжим.
__________________________________________
Вечером все уже легли по своим кроватям. Я спала и тут мне снится страшный сон:
Sleep:
Тьма сомкнулась надо мной, густая и безвоздушная. Я снова бежала по тому самому двору, ноги вязли в асфальте, как в болоте. Из-за угла гаража появлялись тени - сначала одна, потом вторая, третья... Их лица расплывались в полумраке, но я знала - это они.
— Ягодка... — их голоса сливались в противный гул.
Я попыталась крикнуть, но горло сжалось. Попыталась ударить - руки стали ватными. А они приближались, неспешно, уверенные в своей безнаказанности.
The end of sleep
— Ольхец! Проснись!
Кто-то тряс меня за плечо. Я вздрогнула и открыла глаза. Над кроватью склонился Максим, его лицо в свете ночника выражало тревогу.
— Ты ворочалась. — тихо сказал он. — И вся в поту. Что случилось? Опять кошмар?
Я сглотнула ком в горле и кивнула, слишком резко.
— Ничего. Всё нормально. — прошептала я, с трудом поднимаясь. — Просто... жарко.
С трудом поднявшись, я побрела к умывальникам. В умывальной включила ледяную воду, умылась, оперлась о раковину. В глазах стояло то перекошенное лицо. Ни слёз, ни эмоций - только пустота и холод внутри.
— Оль?
В дверях стоял Саша. Подошёл ближе, разглядывая моё застывшее лицо.
— Что случилось? — спросил он тихо.
Я молчала, не в силах вымолвить ни слова.
— Оль, поговори со мной. — он осторожно коснулся моей руки. — Что ты видела?
— Они... — голос прозвучал хрипло и неестественно. — Они снова пришли... с ножом...
— Никто тебя здесь не тронет. — его рука легла на моё плечо твёрже. — Я здесь.
Я подняла на него взгляд - усталый, чуть мутный после сна, но внимательный.
И тихо, почти шёпотом спросила:
— Саш… а ты чего вдруг… отстранился?
Он моргнул.
Не ожидал.
Рука всё ещё лежала у меня на плече, но теперь он будто не знал - убрать её или оставить.
— В смысле? — тихо переспросил он, тянув время.
Я чуть нахмурилась.
— В прямом. Вчера… ты нормально разговаривал. Сегодня - как будто дистанцию держишь.
Пауза.
— Это из-за меня?
Слова повисли между нами.
Саша отвёл взгляд, провёл рукой по затылку - жест уже знакомый, когда он не знает, что сказать.
— «Потому что Макар пригрозил». — хотелось сказать ему. Но он промолчал. Вместо слов в его памяти чётко, как на киноплёнке, всплыл тот разговор. Короткий, в том месте, где они сейчас находятся, когда я была в больнице.
Memories Саши:
Вечером Максим подошёл к нему вплотную, без всяких предупреждений. Не кричал, нет. Его голос был тихим, низким и от этого в десять раз страшнее.
— Слышь, Трофим. — сказал он, и в этом обращении по прозвищу была вся дистанция и вся угроза. — Оставь Олю в покое. Вот если надумаешь, то никаких шуточек, никаких приставаний, ничего. Понял?
Саша тогда попытался отшутиться, сделать вид, что это просто ревность или глупая бравада:
— А что такое? Решил рыцаря сыграть?
Максим даже не улыбнулся. Он просто взял его за шиворот, не сильно, но так, что стало не до смеха.
— Рыцаря не решил. — прошипел он. — Решил, что если ты к ней хоть раз прикоснёшься, хоть словом обидным заденешь, пока она не оправится... я тебе кости пересчитаю. И это не угроза, Трофимов. Это пока предупреждение.
И Саша увидел в его глазах ту самую сталь, ту холодную, безэмоциональную решимость. Он испугался. Искренне, по-мальчишечьи испугался. И выдавленное:
— Ладно, не буду. — прозвучало как капитуляция.
The end of memories Саши.
Это воспоминание отозвалось в нём сейчас жгучим стыдом. Он стоял передо мной хрупкой, бледной, с тёмными кругами под глазами и чувствовал себя трусом. Не потому, что испугался Макарова, а потому, что позволил этому страху диктовать, как ему себя вести. Он отстранился не из уважения, а из-за запрета. И эта мысль была невыносима.
— Я... — начал он и снова замолчал, бессильно сжав кулаки.
Его взгляд скользил по моему лицу, по мокрым от воды волосам, прилипшим ко лбу, по губам, которые всё ещё дрожали от ужаса недавнего кошмара. В этом взгляде была какая-то лихорадочная, отчаянная интенсивность, будто он пытался разглядеть сквозь трещины что-то очень важное. Он видел не «стеклянную» Олю, не «инвалида», а просто ту самую, которая могла дать сдачи, которая знала все столицы Африки, которая сейчас была ранена, напугана, но всё ещё стояла на своих ногах.
И вдруг, без всякой мысли, повинуясь какому-то глубинному порыву, который смел все страхи, запреты и стыд, он наклонился и поцеловал меня.
Это был не романтический, не нежный поцелуй. Это было резкое, почти жёсткое прикосновение губ к губам, больше похожее на попытку остановить чью-то икоту или вдохнуть жизнь. Пощёчина чувствами. В нём была вся его растерянность, злость на себя, неловкая, грубая жалость и что-то ещё, очень смутное и большое, с чем он сам не мог справиться.
Для меня он был первым. Резким, неожиданным, солёным от моих же слёз. В мозгу на секунду всё оборвалось. Кошмар, боль, страх - всё схлопнулось в одну яркую, ослепительную точку здесь и сейчас.
Длилось это мгновение. Меньше, чем вздох.
Он сам же и прервал это. Резко отпрянул, как от раскалённого железа. Его глаза стали круглыми от ужаса - уже не перед Максимом, а перед тем, что он только что натворил. Перед тем, как он воспользовался моей слабостью, моим испугом, всей этой ночной неразберихой.
— Забудь. Забудь... ладно? — пробормотал он. — Пошли.
Он помог мне подняться, и мы молча вернулись в казарму. Все уже спали. Саша довёл меня до кровати, помог улечься, поправил одеяло.
— Всё, спи. — коротко бросил он и быстро направился к своей койке.
Я укрылась с головой, пытаясь осмыслить нахлынувшие чувства — леденящий ужас и странное тепло от его поцелуя. Сон не шёл,
А в ушах звенела фраза: «Забудь...»
__________________________________________
Следующим утром, как всегда, построение. Стоим по струнке, стараясь не моргать под пристальным взглядом Пал Палыча. Утренний воздух еще прохладен, а солнце только начинает припекать макушки.
— Ну что, братцы-славяне, готовы? — обводит он наш строй оценивающим взглядом.
— Так точно! — выкрикиваем мы почти в унисон.
И тут рядом со мной Максим вдруг скорчился, схватившись за живот с таким выражением лица, будто ему вот-вот предстоит родить не только собственное потомство, но и, возможно, пару танков.
— Ай, ай, ой. — застонал он, и я тут же поняла, что это спектакль. Я незаметно ухватила его за предплечье, пытаясь остановить это представление.
— Что случилось, Макаров? — Пал Палыч нахмурился, подходя ближе.
— Не знаю, товарищ майор. Живот прихватило. — сквозь якобы стиснутые зуба просипел Максим.
— Рожаешь, что-ли? — раздался чей-то смешок из строя, который тут же был прерван строгим: — Отставить смех!
— Не смешно, товарищ майор. — продолжал стонать Максим, явно переигрывая.
Пал Палыч тяжело вздохнул, потер переносицу.
— Итак, Макаров идёт в медпункт, а Пылеева его сопроводит. Остальные — НАЛЕВО! ШАГОМ МАРШ!
Строй послушно зашагал, оставив нас с Максимом вдвоём перед офицером.
— Макаров, в медпункт. Оля, сопроводи. — уже более мягко подтвердил Василюк.
— Есть. — кивнула я.
Когда последние шаги затихли вдали, а Пал Палыч скрылся, Максим мгновенно «выздоровел». Он распрямился и принялся отплясывать прямо на плацу, глупо ухмыляясь.
— Харэ плясать, пошли. — я толкнула его в плечо, стараясь скрыть нарастающую улыбку.
— Пошли, Ольхец. — его голос вдруг стал мягким и тёплым.
И прежде чем я успела что-то сообразить, он наклонился и быстро, почти по-воровски, чмокнул меня в щёку. Потом обнял за предплечье, притянул к себе на секунду и, сияя как шальной, поволок в сторону медпункта.
__________________________________________
— Так, ясно. — врач в медпункте щёлкнул авторучкой, уставившись на Макса. — Что на завтрак ел?
— То же, что и все. — простонал Максим, с комичной трагедией в голосе и уткнувшись лбом мне в плечо так, будто это была его предсмертная подушка.
— Где болит? — доктор поднял бровь.
— Вот здесь. — Макс с театральным видом указал на правый бок, изобразив лицо мученика.
— Ага. Аппендикс удаляли?
— Не помню, я под наркозом был. — тут же выпалил Макс.
У меня чуть плечо не дрогнуло от сдерживаемого смеха. Я прикусила губу, но плечи уже предательски тряслись.
— Я смотрю, тебе уже весело, да? — врач сдержанно ухмыльнулся.
— Нет, просто анекдот такой есть. — невозмутимо парировал Максим, хотя в его глазах плясали чертики.
— Ладно, юморист, раздевайся. — врач потряс градусником. — Сначала температуру померим, а я сейчас приду.
Он сунул термометр Максу и вышел. Дверь едва закрылась, как я не выдержала и рассмеялась, да так, что слëзы выступили на глазах.
— Ну ты даёшь! «Не помню, под наркозом был»! — я едва могла говорить от смеха, держась за живот. — Ты бы ещё сказал, что тебя кесарили!
Максим тут же ткнул меня в плечо холодным кончиком градусника.
— Тихо ты! Помоги лучше, разогрей это дело.
Я аж отшатнулась от такой наглости.
—Ты чë, дурак что-ли? — вспылила я. — И это мне говорит человек, который не знает, как градусник разогреть! О китель потереть, или под мышку свою вторую положить бошка твоя светлая не додумалась, гений симуляций?
Мы уставились на хрупкий стеклянный предмет, а потом наш взгляд одновременно упал в окно. Мимо, чеканя шаг, в идеальном строю проходили наши ребята. Строгие, подтянутые, с каменными лицами, глядящими в одну точку. А мы тут сидим в тепле, дурака валяем, с градусником воюем.
— Красиво идут. — прошептал Макс, на мгновение забыв о своей «болезни».
— Ага, не то что некоторые симулянты. — фыркнула я, суя ему в руку холодный градусник. — Держи, больной. Меряй свою «температуру».
Максим с таким комичным ужасом посмотрел на градусник, что я снова залилась смехом, уже не в силах сдерживаться. Слезы текли по щекам, а он, обиженно надувшись, сунул термометр под мышку, бормоча что-то невнятное про «неблагодарных друзей».
__________________________________________
Мы опять были на построении.
— Суворовец Макаров, выйти из строя! — раздался чёткий, как выстрел, голос Василюка.
Максим, сохраняя каменное лицо, сделал один безупречный шаг вперёд. У меня в груди что-то неприятно сжалось.
— Ну что, суворовцы? — Василюк обвёл взглядом строй, и в уголках его глаз заплясали смешинки. — Сейчас ваш товарищ Макаров поделится бесценным опытом, как при помощи хорошей актёрской игры обвести вокруг пальца своего офицера-воспитателя. И, что характерно, втянул в это своего товарища по взводу.
Его взгляд остановился на мне, и я почувствовала, как кровь бросается в щеки.
— Суворовец Пылеева, к Макарову!
Сделав шаг, я встала рядом с Максимом, стараясь дышать ровнее.
— Ты что молчишь, Макаров? — снова обратился к нему Василюк. — Давай, друзьям уже не терпится узнать рецепт твоего «чудесного исцеления».
— О чём вы говорите? — попытался изобразить искреннее непонимание Максим, широко раскрыв глаза. — Товарищ майор, я не совсем понимаю, при чём тут актёрская игра. И Олю я никуда не втягивал. Вы её сами попросили довести меня до медпункта.
Чувствуя на себе взгляд майора, я поспешила вступить, стараясь говорить как можно убедительнее:
— Товарищ майор, честное слово! Он действительно плохо себя чувствовал! Я сама видела, как он бледный был и... и потный! Мы никого не обманывали!
Василюк медленно прошёлся перед нами, его начищенные до зеркального блеска ботинки чётко стучали по асфальту.
— Вот видите. — произнёс он, и его лицо наконец озарила открытая улыбка. — Даже сейчас суворовец Макаров пытается обвести вокруг пальца своего взводного. А Пылеева - его верная и, надо признать, весьма убедительная сообщница.
— Товарищ майор, я... — снова попытался что-то сказать Максим.
— Отставить!
Мы замерли по струнке. Василюк внимательно, оценивающе посмотрел на Максима, потом на меня. В его глазах читалось не столько осуждение, сколько скрытое одобрение.
— Так. — он снова заговорил, и его голос приобрёл официальные, командные нотки. — Суворовец Макаров,за проявленную отходчивость и смекалку объявляю вам благодарность и назначаю вас заместителем командира взвода.
В строю пронёсся одобрительный, сдержанный гул, который Василюк тут же пресёк взглядом. Он повернулся ко мне.
— А тебя, суворовец Пылеева. — его взгляд стал чуть мягче. — за готовность подставить плечо товарищу, пусть и в столь... креативном предприятии, а также за стойкость при допросе, назначаю вторым заместителем командира взвода. Надеюсь, на этом посту ваша взаимовыручка с товарищем Макаровым будет направлена в более официальное русло. Не слышу, суворовцы.
— А чë отвечать? — спросил Максим, переглянувшись со мной.
__________________________________________