Глава 5. Белые листы.
Кофта небрежно валялась на стуле уже несколько дней. Вернуть то забывалось, то не хотелось. Толстовка была невероятно удобной, стильной — в ней чувствовалось что-то правильное, как будто ткань помнила тепло чужого тела и делилась им. Я хотела приобрести такую же, но абсолютно нигде не нашла, даже на заказ никто не брался делать подобное. Я уже не понимала, с какого рынка Адель вообще взяла эту вещь. Может, это винтаж? Может, она нашла её в чьём-то заброшенном шкафу? Или украла? Последняя мысль была глупой, но от неё стало легче — хотя бы на секунду удалось отвлечься от главного.
Но сейчас волновало не это.
Найденная утром под дверью записка лежала на подоконнике, придавленная кружкой. Тёмная, жёлтая, старая бумага — такая, какой в магазинах уже не найти. Словно кто-то специально выискивал её, чтобы придать посланию вес. Тонкими буквами, почти каллиграфическим почерком, было выведено: «Не пожалей».
Совершенно непонятно, кто мог это написать и с чем это связано. За несколько месяцев прямых «врагов» у меня вроде бы не было. Да и если бы были, что за бред — отправлять записки под дверь? Подойти и сказать в лицо ссыкотно? Или это не ссыкотно, а по-другому — страшно? Или тот, кто писал, не хотел, чтобы я знала его лицо. Потому что если бы я узнала — я бы поняла всё сразу.
Я бросила записку на подоконник, но она не уходила из головы. Она вросла в мысли, как заноза, которую не вытащить. Я прокручивала каждое слово: «Не пожалей». О чём? О ком? О том, что я делаю? О том, что я чувствую? Или о том, что я ещё не сделала, но собираюсь?
Соседка спала, свернувшись клубком, и даже не шелохнулась. Я смотрела на неё и думала: может, это она? Но зачем? Мы почти не общаемся. Она даже не знает, кто я такая. Или знает? В общаге все всё знают. Слухи расползаются быстрее, чем грипп.
На очередной паре по астрономии делать было больше нечего, как обсуждать это с Сашей. Преподаватель что-то рассказывал про чёрные дыры — иронично, потому что у меня внутри была точно такая же. Она затягивала меня, и я не знала, где у неё горизонт событий.
— Я вообще в шоке, ну кому это надо? — недовольно спросила Саша, вертя в руках телефон. — Слушай, ты присмотрись к дальнему окружению. Это же явно кто-то из знакомых. Ну не кто-то из близких ведь.
Она права. Никто из близкого окружения не мог бы так поступить. Саша — моя лучшая подруга, мы вместе с первого моего дня тут, она знает обо мне всё. Она никогда бы не стала пугать меня анонимками. Адель? Смешно. Адель проще подойти и сказать в лицо, она не из тех, кто прячется за бумажками. Соседка? Она даже не знает, как меня зовут. Мы не обмениваемся даже «привет» и «пока».
Но если не близкие — то кто?
Я смотрела в окно аудитории. Там было серо — ни снега, ни дождя, ни просвета. Как в моей голове.
И только сейчас пришло осознание, которое заставило сердце пропустить удар: записка была адресована соседке. Не мне. Или мне? Бумага лежала под нашей дверью. Но слова... «Не пожалей». Может, это соседке? Может, у неё какие-то тёмные дела, о которых я не знаю? Мы же почти не общаемся.
Сомнений было больше, чем уверенности. И от этого становилось только хуже.
Время тянулось ужасно медленно. Каждая минута пары длилась вечность. Я слышала, как тикают часы на стене — звук, который обычно не замечаешь, а сегодня он въедался в мозг, как дрель.
— Саш, я не смогла нигде такую же кофту найти, — сказала я, чтобы хоть как-то отвлечься. — С ума схожу уже.
— Просто спроси, где она её купила, — Саша пожала плечами, не отрываясь от конспекта.
— Она может сказать оставить её себе. Это будет странно, неловко и подозрительно.
— А резко появиться в точно такой же будет расцениваться как парные вещи, — Саша усмехнулась и подняла голову. — Уже успели стать милой парочкой из тик-тока?
— Я тебе язык отрежу, — буркнула я, но без злости. С Сашей нельзя было злиться по-настоящему. Она была единственной, кто держал меня на плаву.
Она засмеялась — тихо, чтобы преподаватель не услышал. И я почти улыбнулась. Почти забыла про записку. Почти.
---
Адель сидела на подоконнике в коридоре третьего этажа и смотрела в окно. Вика ушла за чаем, оставив её одну — и это было хорошо. Потому что когда ты один, не надо притворяться.
Она думала о Еве.
Мысль пришла неожиданно и застряла, как осколок стекла в подошве. Адель прокручивала в голове их встречу у кулера. Как Ева смотрела — испуганно, но не отвращённо. Как дрожали её руки. Как она молчала, когда Адель сказала: «Ты хотела сделать мне больно».
«Я сказала правду, — подумала Адель. — Но зачем? Зачем мне было говорить ей это?»
Она не знала ответа. Или знала, но боялась признаться.
А потом — разговор на перемене. Ева подошла сама. Сказала: «Давай не враждовать. Просто нормально общаться». Адель тогда усмехнулась, но внутри что-то дрогнуло. Ева извинилась. Первая. Хотя Адель знала, как тяжело Еве даются извинения — она сама такая же.
«Нормально общаться», — повторила про себя Адель. — «Что это вообще значит — нормально?»
Она не умела нормально. Она умела грубить, огрызаться, ставить стену. Но с Евой почему-то хотелось попробовать по-другому. Может, потому что Ева не лезла с фальшивыми улыбками. Может, потому что Ева тоже не умела нормально.
И потом — тот вечер на подоконнике.
Адель закрыла глаза и увидела это снова: Ева сидит на холодном кафеле, в тонкой белой футболке. Ноги бледные, плечи дрожат, но она сидит и не уходит. Упрямая. Глупая. Красивая.
«Замёрзнешь», — сказала Адель тогда.
«Не холодно», — соврала Ева. И в этот момент крупно задрожала — от плеч до коленей.
Адель помнила, как смотрела на неё. Как внутри что-то щёлкнуло — не жалость, не нежность, что-то другое, от чего захотелось снять с себя кофту и отдать. Просто чтобы Ева перестала трястись. Чтобы эта дурацкая футболка, которая ничего не греет, наконец исчезла под чёрной тканью.
«Надевай, Белова. Я сказала».
А Ева взяла. Не спорила. Просто взяла и надела, и кофта оказалась ей огромной — рукава свисали, подол доходил почти до колен, и это было почему-то самым правильным, что Адель видела за последнее время.
«Тебе идёт», — сказала она тогда. И не соврала.
— Ты чего задумалась? — Вика вернулась, сунула ей в руку стакан с чаем. — Выглядишь как статуя.
— Думаю, — ответила Адель.
— О ком?
— Ни о ком.
Вика усмехнулась, но ничего не сказала. Она умела молчать, когда надо. Это была редкая способность, которую Адель ценила.
— Она кофту не вернула, — сказала Адель, как бы между прочим.
— Кто? Белова?
— Ага.
— И ты, конечно, не попросила?
— Нет, — слишком быстро ответила Адель.
— Ну, — спокойно сказала Вика. — Ты хотела, чтобы она её носила. Признайся хотя бы себе. Нравится смотреть на неё в своей кофте?
Адель промолчала. Потому что Вика была права. Как всегда.
Она смотрела в окно, на мокрый асфальт, на фонари, которые зажгутся через час, и думала о том вечере. О том, как Ева сидела на подоконнике, дрожала, но не уходила. О том, как её глаза расширились, когда Адель протянула кофту. О том, как она потом надела её — медленно, будто боялась обжечься.
«Зачем ты мне это делаешь?» — подумала Адель. — «Зачем ты смотришь на меня так, будто я — единственный свет в тёмной комнате? Зачем соглашаешься на нормальное общение, а потом сбегаешь? Зачем носишь мою кофту, значит ли это что-то ?»
Она не знала ответа. Но знала, что хочет его узнать.
Вика села рядом, отхлебнула чай.
— Слушай, — сказала она. — Если она тебе нравится — скажи. Хуже не будет. Позови куда-нибудь.
— Я не умею, — честно ответила Адель.
— А кто умеет? — Вика пожала плечами. — Все учатся. На своих ошибках. На чужих. На том, что внутри.
Адель молчала. Смотрела на свои руки — длинные пальцы, колечки, подбитые кулаки. Руки, которые умели шить, но не умели быть нежными.
«Может, она научит», — мелькнула мысль. И Адель прогнала её, потому что надеяться было страшно.
---
Пары заканчивались, и возле входа в общагу я столкнулась с Адель.
Это вышло случайно — я выходила, она заходила, и наши пути пересеклись в дверях. Мы замерли на секунду, как два поезда на разных путях, которые вдруг оказались слишком близко.
Я кивнула. Она кивнула в ответ.
Ни слова. Ни усмешки. Ни привычной колкости.
Это было странно — вот так стоять и молчать. Раньше между нами всегда было напряжение, как перед грозой. А сейчас — тишина. Не та, которая давит. А та, которая ждёт. Как будто воздух застыл, и всё вокруг исчезло, и остались только мы.
Я почувствовала, как краснеют щёки. Сначала уши, потом шея, потом всё лицо. Предательское тело, которое никогда не умело врать. Адель смотрела на меня — спокойно, без обычной насмешки. И от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю.
— Я... — начала я и запнулась. Голос дрожал. — Я сегодня занесу тебе твою кофту. Ты, кстати, где её покупала?
Слова вылетали какими-то деревянными, неправильными. Я ненавидела себя за эту неловкость. Мы же договорились не враждовать. Договорились общаться нормально. А я стою, краснею, мнусь, как первоклашка перед доской.
Адель усмехнулась — но не ядовито, а скорее устало, как будто мой вопрос был предсказуем, как дождь в ноябре.
— Шью сама, — сказала она. — Я про неё уже и забыла. Оставь себе, если нравится.
Я обомлела.
Вот таких догадок у меня точно не было. Ну как она может шить сама? Она выглядит как человек, который только и проводит время на тусовках, в клубах, в компаниях. Она выглядит как человек, которому не нужны нитки, иголки и часы за швейной машинкой. Адель — это громкая музыка, табак, усмешки и тяжёлые ботинки. Адель — это не «сама шью».
Или я её совсем не знаю?
Мысль обожгла. Острая, неприятная, как холодный душ. Я действительно её не знаю. Я знаю слухи. Знаю, как она смотрит. Знаю, как пахнет. Но не знаю, что у неё внутри. Не знаю, почему она шьёт. Не знаю, что она чувствует, когда остаётся одна.
— Хорошо... — выдавила я. — Спасибо.
— Не благодари, — Адель пожала плечами. — Всё равно она тебе больше идёт.
Она ушла. Быстро, не оглядываясь. Я осталась стоять у входа, сжимая лямку рюкзака, и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, почти болезненное.
«Она сказала, что мне идёт, — подумала я. — Она уже говорила это. Там, на подоконнике, когда отдавала кофту. И сейчас повторила».
Я быстро ушла в комнату, не оглядываясь. Внутри всё кипело. Стыд, растерянность, странное тепло от того, что Адель сказала «оставь себе». И страх — тот самый, от записок. Он не ушёл. Он просто затаился, как зверь в темноте, и ждал.
---
Я зашла в комнату, закрыла дверь на замок — впервые за всё время. Села на кровать, обхватила колени руками.
На подоконнике всё ещё лежала записка. «Не пожалей».
Я взяла её, перечитала в сотый раз. Бумага была старой, желтоватой, с неровными краями. Почерк — каллиграфический, почти школьный, но слишком идеальный. Словно человек тренировался, прежде чем написать эти два слова.
«Не пожалей».
О чём? О том, что я верну кофту? О том, что я с ней разговариваю? О том, что я чувствую? О том, что мы договорились не враждовать? Кому-то это не нравится. Кому-то мешает, что мы с Адель больше не ссоримся.
Я сжала бумагу в кулаке, хотела разорвать — и не смогла. Почему-то было важно сохранить её. Как доказательство. Как напоминание. Как предупреждение.
Телефон завибрировал. Саша:
Она будто чувствовала. «всё нормально?»
«да» — ответила я.
«врёшь?»
Я не ответила. Потому что она была права — я врала. Всё было не нормально. И я не знала, что с этим делать.
Я легла на кровать, свернулась калачиком, натянула одеяло до подбородка. Кофта Адель — та, которую она сшила сама, которую отдала мне в тот вечер на подоконнике и сказала «оставь себе», — всё ещё висела на стуле. Чёрная, с серыми пятнами, с надписью на английском, которую я так и не перевела. Я смотрела на неё и думала о том, как Адель сняла её с себя тогда. Как протянула. Как сказала: «Надевай, Белова. Я сказала».
За окном темнело. Снег пошёл снова — мелкий, редкий, почти невесомый. Он падал на подоконник, таял, оставляя мокрые разводы.
Я закрыла глаза и попыталась не думать. О записках. Об Адель. О том, что будет завтра. О том, что кто-то наблюдает. О том, что этот кто-то — может быть, совсем рядом.
Не получалось.
——————
ребят,простите что главы редко. учеба постоянно,устаю.по сюжету пока не знаю че делать.пиши комментарии пожалуйста,это дает мотивацию.как думаете,что дальше будет?какие догадки и пожелания?