Глава 6. Цветами радуги.
Они встретились в десять вечера.
Ева вышла из общаги, когда фонари уже зажглись, а снег пошёл снова — крупный, медленный, как будто время замедлилось специально для них. Она не знала, зачем согласилась. Адель написала: «Выйдешь?» — и она написала: «Да». Без раздумий. Без привычного «отвали» или «зачем». Просто — да.
Набережная была пустой. Только ветер, только фонари, только их шаги, которые стучали по мокрому асфальту в такт. Адель ждала у старого причала — в чёрной куртке, с непокрытой головой, снег запутался в её кудрях, и Ева подумала: «Боже, какая же она красивая. Когда я успела это заметить?»
— Ты пришла, — сказала Адель.
— Ты позвала, — ответила Ева.
Они пошли вдоль перил. Река была тёмной, почти чёрной, и только редкие огни на том берегу отражались в воде, как далёкие звёзды.
— Я не знаю, зачем мы здесь, — призналась Ева. — Но я рада, что мы здесь.
— Я тоже, — Адель остановилась, повернулась к ней лицом. — Мне нужно тебе кое-что сказать. И я не хочу, чтобы ты отвечала. Просто послушай.
Ева кивнула. Внутри всё сжалось — не от страха, от напряжения. Как будто она стояла на краю крыши и знала, что прыгать не надо, но ветер дует так сильно, что можно упасть случайно.
— Ты мне нравишься, — сказала Адель. Голос был ровным, без обычной усмешки, без защиты. — Не как человек, с которым можно иногда поговорить. Не как та, с кем интересно ссориться. По-настоящему. Я думала об этом несколько недель. Я не хотела себе признаваться. Но ты сидишь на подоконнике в тонкой футболке, мёрзнешь, а я снимаю свою кофту и отдаю тебе, и это происходит само собой, без мыслей. Ты краснеешь, когда я смотрю на тебя, и я хочу смотреть ещё, чтобы ты краснела сильнее. Ты врёшь, что тебе не холодно, а я знаю, что это неправда, и мне хочется тебя укутать во все вещи, которые у меня есть.
Она замолчала. Ева молчала тоже. Снег падал на их плечи, волосы, ресницы. Где-то далеко сигналила машина, кто-то смеялся, но здесь, на набережной, было тихо, как в запертой комнате.
— Я не жду ответа, — сказала Адель. — Я просто хотела, чтобы ты знала. Чтобы, когда ты будешь думать о нас, ты понимала — это не игра. Не флирт. Не «ещё одна ночь». Это я. По-настоящему.
Ева смотрела на неё и не могла дышать. Не потому, что боялась. Потому что воздух вдруг стал слишком сладким, слишком густым, и каждый вдох отдавался в груди чем-то тёплым и больным одновременно.
— Я не умею так говорить, — наконец сказала Ева. — Я не умею красиво. Не умею открыто. Я умею молчать и краснеть. Но я хочу, чтобы ты знала: когда ты рядом, я не боюсь. Не так, как обычно. Я боюсь, что ты уйдёшь. Что я скажу что-то не то. Что ты посмотришь на меня и поймёшь, что я не стою того, что ты чувствуешь.
Адель шагнула ближе. Теперь они стояли в шаге друг от друга. Ева чувствовала её дыхание — ровное, спокойное, как прибой.
— Ты стоишь, — сказала Адель. — Ты стоишь большего, чем думаешь.
Она протянула руку. Ева вложила свою. Пальцы были холодными, но с каждым мгновением теплели, как будто они грели друг друга без слов.
Они стояли так долго. Снег падал и таял на их сцепленных руках. Где-то на том берегу ударили куранты — десять тридцать. Ева не знала, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час.
— Нам пора, — сказала Адель. — Завтра рано вставать.
— Не хочу, — сказала Ева. — Не хочу, чтобы это заканчивалось.
— Это не заканчивается, — Адель сжала её руку крепче. — Это только начинается.
Они пошли обратно. В общагу. Адель проводила, ушла к себе. Но внутри что-то изменилось. Что-то сдвинулось внутри, как тяжёлая мебель по старому паркету — скрипно, неохотно, но бесповоротно.
На следующее утро Ева проснулась с чувством, что мир стал другим. Не серым, не давящим, а каким-то... прозрачным. Как будто кто-то протёр окно, за которым всю жизнь была грязь, и она вдруг увидела, что там, оказывается, есть небо.
Она оделась быстро — в то же худи, те же джинсы. Кофта Адель всё ещё висела на стуле, но Ева не взяла её. Решила: пусть висит. Как обещание. Как напоминание.
На паре Саша спросила:
— Ты какая-то другая. Что случилось?
— Ничего, — улыбнулась Ева. — Просто... я, кажется, перестала бояться.
Саша не стала спрашивать, чего именно. Она умела молчать, когда надо. Это была редкая способность, которую Ева ценила.
После пар Адель поймала её в коридоре.
— Ева, нам надо поговорить.
— О чём?
— О каникулах. Завтра все разъезжаются. Осенние каникулы — неделя. Ты куда?
— К маме, — Ева почувствовала, как внутри что-то кольнуло. — В Псков. А ты?
— К родителям. В Тверь.
Они замолчали. Неделя — не так много. Но Ева почему-то чувствовала, что это вечность.
— Я буду скучать, — сказала Адель. Просто. Без пафоса.
— Я тоже, — ответила Ева. И не соврала.
Они стояли в коридоре, и мимо них шли люди, кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то тащил тяжёлый рюкзак к выходу. А они стояли и смотрели друг на друга, и не могли наглядеться.
— Напишешь мне? — спросила Адель.
— Напишу, — кивнула Ева. — Буду писать каждый день.
— Не каждый. Просто... когда захочется.
— Я буду хотеть каждый день, — сказала Ева и сама удивилась своей смелости.
Адель улыбнулась. По-настоящему, не усмехнулась — улыбнулась, и от этой улыбки у Евы внутри всё перевернулось.
— Тогда каждый, — сказала Адель.
Вечером Ева сидела на кровати и смотрела на открытый чемодан. Вещей было мало — джинсы, треники, худи, пара футболок, зарядка. Она не любила брать много. Но сейчас она не могла заставить себя сложить даже это.
Соседка уехала утром, оставив комнату пустой и чужой. Ева осталась одна. И тишина давила.
Телефон завибрировал. Адель:
«Ты уже собралась?»
«Нет. Не могу заставить себя.»
«Почему?»
«Не знаю. Кажется, если я уеду, что-то изменится.»
«Изменится. Привыкнешь к комфорту дома и общага покажется адом. Но это не страшно.»
Ева смотрела на экран и не знала, что ответить. Потом набрала:
«Адель...»
«М?»
«Спасибо. За вчера. За то, что сказала. За то, что не боишься моей реакции. Я...Внутри что-то меняется и мир расцветает.»
«Я не боюсь потому что жизнь одна. Нужно пробовать. Кто знает? Вдруг ты моя судьба?).»
«Научи меня.»
«Чему?»
«Не бояться.»
Долгое молчание. Ева уже подумала, что Адель уснула или ушла. Но потом пришло сообщение:
«Дай себе время, прими что это нормально. Любовь бывает разной.»
Ева убрала телефон, закрыла чемодан, легла на кровать. Кофта Адель висела на стуле. Она сняла её, свернула и положила в чемодан. Сверху, чтобы помнить.
Утром они встретились на вокзале.
Ева приехала первой, стояла у табло, смотрела на зелёные буквы и чувствовала, как внутри всё сжимается. Вокзал был шумным — люди бежали, поезда отправлялись, кто-то плакал, кто-то смеялся. А Ева стояла и ждала.
Адель пришла за десять минут до поезда. С рюкзаком за плечами, в чёрной куртке, растрёпанная, как всегда.
— Ты здесь, — сказала Адель.
— Я здесь, — ответила Ева.
Они стояли друг напротив друга, и вокруг них текла жизнь, но они не замечали.
— Мой поезд через десять минут, — сказала Адель. — Твой через двадцать.
— Я провожу тебя, — сказала Ева.
Они пошли к платформе. Молча. Не держась за руки — просто рядом. Но это «рядом» было громче любых слов.
У вагона Адель остановилась.
— Я напишу, — сказала она. — Как приеду.
— Я буду ждать.
— Знаю.
Адель шагнула в вагон. Обернулась. Улыбнулась — той улыбкой, от которой у Евы внутри всё переворачивалось.
— Береги себя, Белова, — сказала Адель.
— Ты тоже, Шайбакова, — ответила Ева.
Поезд тронулся. Ева стояла на платформе и смотрела, как он уходит. Сначала медленно, потом быстрее. Вагоны мелькали, как кадры из фильма, который она не хотела заканчивать.
Когда поезд скрылся, она достала телефон. Написала:
«Я уже скучаю.»
Ответ пришёл через минуту:
«Я тоже.»
Ева убрала телефон, подняла чемодан и пошла к своему поезду. Через двадцать минут она тоже уедет. В Псков. К маме. К дому, который никогда не был домом.
Но теперь у неё было куда возвращаться.
Поезд шёл медленно, останавливался на каждой станции. Ева сидела у окна, смотрела на проплывающие поля, леса, деревни, и думала об Адель.
Она достала кофту из чемодана — ту самую, чёрную, с серыми пятнами. Надела её поверх худи. В вагоне было тепло, но ей нужно было это. Нужно было чувствовать запах, который почти выветрился, но что-то оставалось. Кофе, кедр, табак.
Она взяла телефон, открыла чат.
«Я надела твою кофту. В поезде.»
«Не снимай. Пусть греет.»
«Она почти не пахнет тобой, но я все равно ощущаю тебя рядом.»
«Я рядом. Всегда рядом.»
Ева улыбнулась. Посмотрела в окно. За окном темнело — первые звёзды, редкие огни деревень, бесконечное поле, уходящее в никуда.
Она закрыла глаза и представила, что Адель сидит возле. Что их плечи касаются. Что она может взять её за руку, не спрашивая разрешения.
«Неделя, — подумала Ева. — Всего семь дней. А потом я вернусь».
Она заснула с этой мыслью. И спала крепко — впервые за долгое время.
Мать встретила её на вокзале. Обняла сухо, как всегда — будто делала одолжение.
— Ты похудела, — сказала мать. — Плохо кормят в вашей общаге?
— Нормально кормят, — ответила Ева. — Я просто мало ела.
Они поехали домой. В машине мать рассказывала про работу, про соседей, про то, что у тёти Светы опять болит спина. Ева кивала, но не слушала. Она смотрела в окно на знакомые улицы и чувствовала, что они стали чужими.
Дома всё было по-старому. Те же обои, тот же диван, тот же запах — пыли, старых вещей, чего-то несвежего. Ева прошла в свою комнату — ту, в которой выросла. Кровать, стол, книжная полка. Игрушки, которые она не выбросила, потому что мать не разрешала.
Она села на кровать, достала телефон.
«Я доехала. Всё как обычно.»
«Ты в порядке?»
«Не знаю. Наверное. А ты?»
«Тоже. Родители рады. Спрашивают про учёбу.»
«И что ты говоришь?»
«Что учусь. Что всё хорошо. Что есть одна...»
Адель замолчала. Ева смотрела на экран, ждала.
«Есть одна?»
«Есть один человек. Который меня иногда бесит. Но я скучаю.»
Ева улыбнулась. Написала:
«Я тоже скучаю. Даже по тому, как ты меня бесишь. Но на душе тепло.»
«Я ценю твою искренность.»
Она убрала телефон, легла на кровать, накрылась старым одеялом. В комнате было холодно — мать экономила отопление. Ева натянула кофту Адель повыше, спрятала нос в воротник.
Что-то грело лучше любого одеяла.
Она не спала. Лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок и думала.
«Что я чувствую? Когда она рядом — я не боюсь. Когда она далеко — я думаю о ней. Когда она говорит, что я ей нравлюсь — у меня внутри всё переворачивается. Это любовь? Или просто привязанность? Или я хочу, чтобы это было привязанностью, потому что любовь - это неправильно?»
Она не знала ответа. Но знала, что хочет его найти.
В последнее время все было по-другому. Внутри необычная свобода, тепло. Вечно положительные эмоции по отношению к Адель. С того разговора про кофту многое поменялось. А после набережной...Все слишком быстро. Слишком гладко. Слишком приятно, можно ли было так быстро сближаться? Не пожалею ли я? Но..Это все так комфортно окутывало и хотелось проводить больше времени вместе. Хотелось говорить с Адель о всяких глупостях, о самом неважном. Главное контактировать.
Она взяла телефон, открыла чат с Адель. Написала:
«Я не сплю.»
«Я тоже. Думаю о тебе.»
«О чём именно?»
«О том, как ты краснеешь. Как кусаешь губы. Как врёшь, что тебе не холодно. О том, как ты смотрела на меня на набережной. Как будто я — единственный свет в тёмной комнате.»
Ну она что, специально? Чувствует мои эмоции и чувства и еще смущать вздумала? Вот обнаглела, хотелось дать ей подзатыльник, но..И обнять.
Ева почувствовала, как щёки заливаются краской. Хорошо, что Адель не видит. Ей бы понравилось.
«Я боялась, — написала Ева. — Я боялась признаться себе, что ты мне нравишься. Думала, что это неправильно. Что мать будет против. Что надо мной будут смеяться. А потом ты сказала — и я перестала бояться. Не сразу. Но перестала. Точнее..Стараюсь.»
«Я не хочу, чтобы ты боялась. Ничего страшного не случится. Что бы ни случилось — мы справимся. Говори мне сразу, все порешаем.»
«Откуда ты знаешь?»
«Не знаю. Но если думать о хорошем исходе - он обязательно будет.»
Ева смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, почти болезненное.
«Спокойной ночи, Адель.»
«Спокойной ночи, Ева.»
Она убрала телефон, повернулась на бок, свернулась калачиком. Кофта пахла почти ничем. Но что-то родное оставалось. На кофте или внутри?
Она закрыла глаза и представила, что Адель рядом. Что они снова стоят на набережной, и снег падает на их сцепленные руки, и никто не спешит.
«Семь дней, — подумала она. — Всего лишь 168 часов». Хотя это казалось уже долгим временем. Стоило обняться на вокзале..
Она заснула с этой мыслью. И наверняка улыбалась во сне.
—————
нуу, как вам?? Уже интереснее становится, да?) жду любое мнение и критику. мне приятно видеть вашу отдачу