Глава 3. Точка невозврата.
После второй пары Саша выглядела так, будто её подключили к розетке. Глаза горели, пальцы барабанили по крышке стола — энергия переливалась через край. Ева смотрела на неё с тяжёлым равнодушием человека, который забыл, что такое «веселье».
— Слушай сюда, — Саша подалась вперёд, понижая голос до заговорщического шёпота. — Тебе срочно нужно отвлечься. Я не принимаю отказы.
— От чего отвлечься?
— От всего. От твоей вечной мины «мир мне должен». От Адель. От твоих закидонов.
Ева хотела огрызнуться, но Саша уже неслась дальше:
— Какой-то старшекурсник закатил вечеринку. Деньги есть, квартира большая, люди — нормальные. Пойдём. Хотя бы попробуй сделать вид, что ты живая.
Ева прикусила губу — привычка, от которой нижняя губа уже давно превратилась в сплошную ранку. Потёрла глаза, будто пыталась стереть с них усталость последних дней. Кивнула. Нехотя, словно подписывала себе приговор. Но внутри, где-то глубоко, теплилась жалкая надежда: может, алкоголь и громкая музыка действительно сотрут из головы всё, что связано с этой тёмноволосой.
---
После пар они разошлись по комнатам готовиться. Ева рухнула на кровать, даже не сняв обувь. Лежала с минуту, глядя в потолок, потом достала из-под подушки дневник Саши. Снова.
Она листала его уже не с жадностью вора, а с тупым остервенением — как будто пыталась найти там что-то, что перевесит уже прочитанное. Строчки прыгали перед глазами. Саша фиксировала всё: взгляды, случайные фразы, даже то, как Ева поправляла волосы, когда Адель проходила мимо. «Сегодня Ева трижды посмотрела в сторону Адель. Два раза — украдкой. Один раз — залипла на пару секунд. Она не заметила, а я заметила».
Ева закрывала дневник, открывала снова. Сгорала от стыда — такого плотного, что его можно было резать ножом. Но не могла остановиться. Как будто эти записи были единственным зеркалом, в котором она видела себя настоящую — без масок, без колючек, без «отвали».
Потом она заставила себя встать. Надо собираться.
Выбрала чёрную футболку-скимс — ту, что сидела по фигуре, но не вульгарно. Серые спортивки, мягкие, свободные. Сверху — чёрная джинсовка, потёртая на локтях. Волосы стянула в расслабленную косичку — небрежно, как будто не придавала значения, хотя на самом деле поправляла её трижды. Немного помады на губы — не для кого-то, а так, для тонуса.
В зеркале — девушка, которая могла бы нравиться себе, если бы умела.
В дверь постучали. Саша — нарядная, с блеском в глазах и подведёнными стрелками.
— Ну наконец-то, — она окинула Еву одобрительным взглядом. — Ты выглядишь как человек. Красотка, блин.
Она поправила у Евы выбившуюся прядь, схватила за руку и вытащила в коридор, даже не дав закрыть дверь.
---
Квартира оказалась в пяти минутах — панельная высотка, на двери табличка «не стучать, уже открыто». Внутри гудело. Человек двадцать, не меньше. Кто-то танцевал посреди комнаты, кто-то жарил тосты на кухне, в воздухе висела сладкая пелена вейпа и дешёвого парфюма. Громкая музыка билась в грудную клетку, и на секунду Еве показалось, что это сработает — что она действительно сможет забыть.
Час спустя она поняла, что ошиблась.
Они с Адель столкнулись в узком коридоре, ведущем к туалету. Ева была на два бокала вина впереди своей нормы — достаточно, чтобы потерять контроль, но недостаточно, чтобы потерять сознание. Адель стояла, прислонившись к косяку, с банкой энергетика в руке. Их взгляды встретились — и комната будто выключила звук.
— Съеби с дороги, Шайбакова, — голос Евы прозвучал громче, чем она планировала. — Чего встала как вкопанная?
Адель даже не шелохнулась. Только усмехнулась — той усмешкой, от которой хотелось бить.
— Белова, не выёбывайся. Иди, куда шла. Или забыла, как ходить?
Ещё пара фраз — злых, бессмысленных, острых, как осколки. Ева уже не помнила, что именно говорила. Помнила только, как внутри поднималась волна — не злости даже, а какой-то древней, животной ярости. Адреналин. Ей хотелось сделать больно. Очень хотелось.
Из перепалки её вытащила Саша — схватила за плечи, оттеснила в сторону, что-то зашептала на ухо. Ева не слушала. Она смотрела на Адель, которая уже отвернулась, будто потеряла интерес.
— Поехали в общагу, — сказала Саша. — Я ошиблась. Ты здесь не расслабишься. Ты здесь только хуже себе сделаешь.
Ева кивнула. Согласилась. Потому что Саша была права — как всегда, как бесило.
---
В общежитии было тихо. Все, кто не уехал на выходные, были на вечеринке. Коридор на её этаже пустовал, лампочка под потолком мигала, но Ева её даже не заметила.
Она села на подоконник. Привычное место. Босые ноги касались холодного пола, но внутри было холоднее.
Перед глазами — лицо Адель. Не сегодняшнее, нет. То, из разговора, которого они так и не закончили. Когда Ева спросила про «одну ночь», а Адель ответила: «Не совсем так. Бывает».
Ева перематывала этот момент снова и снова. Каждый раз — с нарастающей злостью.
Потому что Адель не оправдывалась. Не говорила «я исправилась». Не просила прощения. Хотя, если быть честной до конца, Ева сама не дала ей договорить. Перебила. Убежала. Как всегда.
Но легче было злиться на Адель.
«Мразь», — прошептала Ева в пустоту.
Но внутри не было злости. Была обида. А обида — это слабая злость. Обида — для тех, кто не может ударить в ответ.
Она вспомнила их встречу на лестнице. Адель смотрела сверху вниз и сказала: «У тебя взгляд загнанного зверька. Ты готова защищаться».
«Она сразу поняла, — подумала Ева. — Поняла, что я слабая. И решила, что меня можно... что? Развлечь? Помариновать? Потом бросить?»
Она сжала пальцы так, что ногти впились в ладони. Боль была почти приятной — она отрезвляла.
Она не ненавидела Адель. Нет — она ненавидела себя. За то, что на секунду, на одну гребаную секунду поверила: это может быть настоящим. Что-то может получиться.
«Завтра, — пообещала себе Ева. — Завтра она пожалеет, что вообще ко мне подошла».
---
Она вошла в корпус с лицом, которое не обещало ничего, кроме проблем.
Саша шла рядом, пыталась заговорить — про вечеринку, про погоду, про что-то ещё. Ева оборвала её на полуслове:
— Не сейчас.
Саша замолчала. Умная девочка — умела читать настроение.
На лекции Ева забилась на последнюю парту, в угол, где тень падала на лицо. Наушники в уши — даже если музыка не играла, это был отличный предлог не разговаривать.
Адель сидела впереди, у окна. Спина прямая, плечи напряжены — Ева заметила это краем глаза, хотя клялась себе, что не посмотрит. Адель не оборачивалась. Это бесило ещё больше.
На перемене Адель подошла сама. Не спросила — просто встала перед партой, заслоняя свет.
— Белова, нам нужно отойти.
— Не нужно. Я запретила тебе говорить со мной.
— Я не спрашивала разрешения.
Пальцы Адель сомкнулись на локте Евы — мягко, но так, что не вырвешься. В коридоре, у пожарного выхода, Ева дёрнулась:
— Ты охренела?
— Сядь.
— Я не собака, чтобы...
— Сядь блять!
Ева села. Голос Адель дрогнул. Всего на секунду — но Ева услышала.
Они стояли в пустом пролёте. Сыро, пахло пылью, старыми тряпками и чем-то ещё — то ли плесенью, то ли временем, которое здесь остановилось.
— Я не буду извиняться за прошлое, — начала Адель. Голос низкий, усталый, без обычной напористости. — Но дай мне договорить. Хотя бы раз. Я никому ничего не обещала. Я не врала. Я просто жила — как умела. И все, кто были со мной, были согласны на эти условия.
— И что? Ты хочешь медаль?
— Я хочу, чтобы ты перестала смотреть на меня как на прокажённую.
— А ты перестань быть прокажённой.
Адель сжала челюсть — Ева увидела, как заиграли желваки. Красивая линия скул, которую она замечала уже сто раз и каждый раз мысленно вычёркивала.
— Ты даже не знаешь меня, — тихо сказала Адель. — Ты знаешь какие-то слухи. И почему-то решила, что я хочу тебя трахнуть и бросить.
— А разве нет?
— А ты бы хотела?
Ева замолчала. Вопрос ударил наотмашь — грубый, неожиданный, безжалостный.
— Что? — переспросила она, хотя прекрасно расслышала.
— Ты слышала. Ты боишься, что я захочу тебя на одну ночь. А ты спросила себя — чего хочешь ты?
Ева открыла рот. Закрыла. Ни одного звука.
Адель смотрела в упор — не зло, не насмешливо. Просто ждала. И от этого ожидания становилось только хуже.
— Вот и ответ, — сказала Адель. — Ты сама не знаешь. Ты просто решила, что я виновата. Так легче.
Она развернулась и ушла, не оглядываясь. Ботинки стучали по плитке — уверенно, тяжело. Ева осталась сидеть на холодной ступеньке.
«Чего хочу я?»
Она не знала. И это было самое страшное.
---
В коридоре её перехватила Саша.
— Ну? Что она сказала?
— Ничего нового, — Ева пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Сказала, что я сама не знаю, чего хочу.
— Так это правда.
— Спасибо за поддержку.
— Ева, — Саша удержала её за рукав, заставила остановиться. — Ты бесишься, потому что она с кем-то спала до тебя? Или потому что ты хочешь, чтобы она спала с тобой, и боишься этого? Потому что все не можешь перебороть свою эту внутреннюю гомофобию?
Ева резко обернулась, готовая взорваться.
— Ты с ума сошла?
— Нет. Я задала вопрос, который ты себе не задаёшь.
Ева молчала. Саша ждала.
— Я хочу, чтобы она отстала от меня, — наконец выдавила Ева.
— Неправда, — спокойно ответила Саша. — Если бы ты этого хотела — ты бы о ней не думала. А ты думаешь. Постоянно. Даже когда делаешь вид, что нет.
Ева отвернулась. К горлу подступил ком — она проглотила его, как всегда.
— Отвали, Саша.
— Хорошо. Но когда ты решишься себе признаться — я рядом. Просто помни.
Саша ушла. Ева осталась стоять посреди коридора, сжимая кулаки.
«Я не хочу её. Не хочу. Она — девушка. Это неправильно».
Мысль о матери пришла сама — незваная, тяжёлая. Мать никогда не говорила про «таких». Но Ева знала. Знала по случайно оброненным фразам, по тому, как мать кривилась, когда по телевизору показывали однополые пары. «Болезнь», «извращение», «лечить надо».
Ева закрыла глаза. Прислонилась лбом к холодной стене.
«Лучше бы я её никогда не встречала».
---
Вечером она снова открыла дневник.
Он лежал под подушкой уже пару дней — не возвращённый, не замеченный, тяжёлый, как краденое золото. Ева ненавидела себя за то, что всё ещё не вернула его. И за то, что снова открывала.
Она листала дальше — туда, где Саша писала не только факты, но и свои наблюдения. Комментарии на полях. Маленькие убийственные детали.
«Адель сегодня опоздала на пару. Волосы мокрые — видимо, бежала под дождём. Ева смотрела на неё, когда та проходила мимо. Я заметила. Ева не заметила, что я заметила. Она смотрела на её шею — и резко опустила голову. Стыдно?»
Ева захлопнула дневник. Бросила на пол. Подобрала.
«Я смотрела на её шею?»
Воспоминание пришло само — яркое, цветное, неудобное. Та самая пара. Адель сидела впереди, откинув голову на спинку стула, и Ева смотрела. Смотрела на линию шеи — туда, где заканчиваются волосы и начинается кожа. Смотрела и не могла оторваться.
Смотрела. Да.
«Это ничего не значит, — убеждала себя Ева. — Я просто засмотрелась. Бывает».
Не бывает.
Она знала. Просто не хотела себе признаваться.
Она закрыла дневник, засунула обратно под подушку и легла, свернувшись калачиком. Не плакала. Злилась.
«Почему именно она? Почему не какой-нибудь парень? Почему я не могу, как все?»
Вопрос повис в тишине — без ответа, без надежды на ответ.
---
Ближе к полуночи она пошла за водой.
Кулер стоял в конце коридора — надо было пройти мимо трёх дверей и повернуть налево. Лампочка перегорела на этой неделе, никто не спешил менять. Ева шла на ощупь, выставив руку вперёд, как слепая.
Столкновение произошло у самого кулера. Кто-то вышел из-за угла — плечо в плечо, резко, больно.
— Извините...
— Ева.
Она узнала этот голос из тысячи. Низкий. Спокойный. Идеально ровный.
— Ты здесь живёшь? — глупый вопрос. Адель — не в общаге, это все знали.
— Пришла к Вике. А ты как будто крадёшься.
— Я не крадусь. Просто темно.
Молчание. Ева слышала своё дыхание — слишком частое, слишком громкое. И Адель — тоже. Её дыхание было ровным. Спокойным. Как будто она ничего не случилось. Адель положила руку на плечо Евы, туда, где стукнулись. Погладила.
— Знаешь, — начала Адель после паузы. — Я сегодня думала. Может, ты права.
— В чём?
— Может, я и правда та ещё мразь. Но знаешь, что я поняла?
— Что же?
— Что даже будучи мразью — я не хотела делать тебе больно, ни морально, ни физически. А ты — хотела. Я начала проявляться, не быть такой агрессивной, а ты смотрела на меня так, будто я хуже дерьма. И тебе это нравилось. Ты получала удовольствие — от того, что можешь меня унижать.
— Неправда.
— Правда. И знаешь, что хуже? Ты не извинишься. Потому что ты никогда не извиняешься. Ты предпочтёшь сделать вид, что ничего не было. Что я тебе приснилась.
Ева молчала. Потому что Адель была права — от начала и до конца. И от этого становилось тошно физически, как при морской болезни.
— Спокойной ночи, — сказала Адель.
Шаги удалились. Тихие, уверенные. Ева осталась стоять в темноте, сжимая пустой стакан.
Руки дрожали.
«Она права. Я хотела сделать ей больно. Хотела, чтобы она страдала. Как я страдаю».
Она прислонилась спиной к стене, закрыла глаза. Внутри было пусто — так пусто, что эхо от собственных мыслей казалось чужим.
Где-то на дне этой пустоты копошилась маленькая, гадкая правда:
Она боялась не Адель. Она боялась, что Адель — единственный человек, который видит её насквозь. И не убегает.
---
Она лежала в темноте и смотрела в потолок.
Дневник — под подушкой. Телефон — в руке. Открытый чат с Сашей. Белое поле для сообщения.
Печатала:
«ты была права. я знаю, чего хочу. я просто не знаю, как это принять»
Стерла.
«она мне нравится. и меня это бесит. она же девушка...»
Стерла.
«я не могу ей сказать. я даже себе не могу сказать»
Стерла.
Ничего не отправила. Убрала телефон на тумбочку.
«Я трусиха, — подумала она. — Самая обычная трусиха. Я могу быть злой. Могу делать больно. Но признаться хотя бы себе — не могу».
Она закрыла глаза. Перед внутренним взором — лицо Адель в темноте коридора. Не злое. Уставшее. С какими-то новыми морщинками у глаз — или это просто игра теней?
«Может, она и правда не чудовище, — мелькнула мысль. — Может, чудовище — это я».
Ева заснула с этой мыслью. И спала крепко, без кошмаров — впервые за долгое время.