Crazy Love. +18

* * *

Солнечный свет, пробивавшийся через полузакрытые жалюзи в палату, казался цинично ярким. Он выхватывал пылинки, танцующие в воздухе, и бледное, измождённое лицо на подушке. Винни был привязан к аппаратам, его тело под простынёй казалось чужим, сломанным. Синяки уже пожелтели, но один глаз был до сих пор заплывшим, на руке виднелась гипсовая повязка. Он смотрел на меня одним открытым, мутным от боли и лекарств глазом, когда я вошла, представившись дежурной медсестре как его одногруппница, принесшая конспекты.

Увидев меня, его единственный зрачок сузился от мгновенного, животного страха. Он попытался дёрнуться, но тело не слушалось, только монитор рядом выдал учащённый писк.

— Не бойся, — прошептала я, мои собственные руки дрожали. — Я... я не причиню тебе вреда.

Я подошла к креслу у койки и опустилась в него, чувствуя, как подкашиваются ноги. Запах больницы — антисептик, лекарства, сладковатый запах болезни — стоял в горле комом. Я не смотрела на него прямо. Я уставилась на свои руки, сжатые в коленях.

— Меня зовут Лилит, — начала я тихо, голос срывался. — Я... я та девушка. Из твоего.. дома.

Он издал хриплый, булькающий звук. Не слово. Просто звук.

Слёзы, которые я сдерживала всю дорогу, подступили к горлу. Я вынула из сумки простой белый конверт. В нём лежала та самая пачка денег, которую Пэйтон оставил у меня в шкатулке в первую ночь. Деньги, которые пахли его миром, его насилием, его... всем. Я положила конверт на тумбочку рядом с ним, рядом со стаканом воды и пультом от кровати.

— Я не знала, — выдохнула я, и первая слеза упала на мои джинсы, оставив тёмное пятно. — Я не знала, что он... что это дойдёт до такого. Прости. Мне... мне так жаль.

Я произнесла это, опустив голову, и слова казались такими жалкими, такими ничтожными по сравнению с тем, что лежало передо мной. Я извинялась за боль, за страх, за сломанные кости. За то, что стала невольной причиной.

Долгое время в палате стояла тишина, нарушаемая только равномерным пиканьем аппаратов. Потом он заговорил. Голос был хриплым, слабым, каждое слово давалось с трудом, сквозь сломанные, вероятно, рёбра и опухшее горло.

— Визитка в твоём кармане, — выдохнул он. — От тех двух ублюдков в кофейне. Картер и Майло.

Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной холод.

— Они не просто так ищут Мурмайера, — продолжил Винни, глядя в потолок. — У них к его отцу счёты. Старые, кровавые. Они хотят сломать сына, чтобы добраться до папаши. А ты... ты их козырная карта. Слабое звено.

Он медленно повернул голову, его взгляд стал острым, почти навязчивым.

— Он избил меня за.. самое мелкое. А они... они готовы раздавить тебя, чтобы добраться до него. И он это знает. Его ревность — это ерунда по сравнению с тем, что ждёт тебя дальше.

Он сделал пауту, собираясь с силами.

— У тебя есть выход. Один. Сдать его.

Я замерла, не веря своим ушам.

— Позвони по тому номеру, — прошептал он, и в его голосе звучало не искушение, а отчаяние. — Скажи им, где он бывает, с кем общается. Даже если это будет ложь. Они отцепятся от тебя. У них будет другая цель. А ты... ты выберешься из этой мясорубки. Это твой единственный шанс, Лилит.

Предложение повисло в воздухе, грязное, отвратительное и... логичное. С точки зрения выживания — безупречное. Избавиться от угрозы со стороны этих людей и... и от Пэйтона одним махом. Спасти себя.

Но прежде чем я даже успела обдумать, моё тело среагировало само. Я резко встала, отшатнувшись от кровати, как от огня.

— Нет, — сказала я, и моё слово прозвучало тише шёпота, но с такой силой, что Винни замер. — Нет. Никогда.

Я смотрела на его избитое лицо, на конверт с деньгами, которые были символом всего ужаса, и чувствовала, как что-то внутри меня затвердевает. Не из страха. Из чего-то другого.

— Какой бы он ни был... какой бы жестокий, властный, испорченный он ни был... — голос мой дрожал, но не сдавался. — Я не предам его. Я не могу. Потому что... — я сглотнула ком в горле, и слова вырвались сами, чистые и страшные в своей простоте: — Потому что я люблю его. Даже сейчас. Даже зная всё это.

Винни смотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. В его единственном глазу сначала мелькнуло непонимание, затем — что-то похожее на горькое восхищение или сожаление.

— Ты ещё большая дура, чем я думал. Он тебя сломает. Или они тебя сломают через него.

— Пусть, — выдохнула я, чувствуя странное, почти болезненное облегчение от своего решения. — Это мой выбор. Не его. Мой. И я не побегу. И не предам.

Я повернулась, чтобы уйти, оставив конверт лежать на тумбочке. Его голос догнал меня у двери, уже беззвучный, почти шёпот:
— Тогда береги себя, святая. Тебе это понадобится.

Дверь палаты Винни закрылась за мной с глухим щелчком, отрезав меня от стерильного запаха антисептика и тяжёлого дыхания избитого парня. Я сделала шаг в ярко освещённый, пустой коридор, и моё сердце, и так колотившееся, чуть не выпрыгнуло из груди.

Он стоял прямо передо мной.

Пэйтон. Как призрак. Как воплощение всех моих самых страшных мыслей. Он был в чёрной куртке, руки в карманах, его лицо было бледным, а глаза — двумя кусками тёмного льда. Он смотрел на меня, потом на дверь палаты, за которой только что была я. Всё его тело излучало такое напряжение, что воздух вокруг него, казалось, трещал.

— Что ты здесь делаешь? — его голос был тихим, плоским, без единой эмоции. Но в этой тишине была такая сила, что мне захотелось отшатнуться.

Все слова, все объяснения застряли у меня в горле. Вместо них вырвалось другое, горькое и колкое, накопленное за вчерашнюю ночь и за этот тяжёлый визит.

— А ты? Пришёл извиниться? — мои губы дрожали, но голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Слишком поздно одумался, Пэйтон. На несколько недель позже и на несколько костей больше.

Его глаза сузились. Каменная маска на его лице дала трещину, сквозь которую проглянула ярость. Он резко шагнул вперёд, и его рука, быстрая как молния, впилась мне в локоть. Не чтобы удержать. Чтобы причинить боль. Чтобы утвердить контроль. Его пальцы сжались так, что кости затрещали.

— Я спросил, что ты, блять, здесь делаешь? — он прошипел, наклонившись так близко, что я почувствовала его гневное, горячее дыхание на своём лице. Его взгляд бурил меня, требуя ответа, подозревая самое худшее — предательство, сочувствие к врагу, что угодно.

Боль в локте была острой, но она перекрылась другой, более глубокой болью — от его недоверия, от его жестокости, которая проявлялась даже сейчас, даже здесь, в больничном коридоре. Слёзы навернулись на глаза, но я не позволила им упасть.

— Ты... ты делаешь мне больно, — выдохнула я, и мой голос сорвался на надтреснутый шёпот. Я не смогла поднять на него глаза. Я смотрела куда-то в сторону, на белоснежную стену, чувствуя, как страх и разочарование подкатывают к горлу.

Что-то дрогнуло в его хватке. Не сразу. Секунду его пальцы всё ещё впивались в мою плоть, а потом... они разжались. Медленно, почти нерешительно. Он отступил на шаг, и его рука опустилась.

Тишина повисла между нами, густая и неловкая. Писк аппаратов из-за дверей, шаги медсестры в дальнем конце коридора.

— Прости, — произнёс он. Одно слово. Голос был хриплым, чуть сломанным. Не от ярости. От чего-то другого — от осознания, что он снова переступил черту. Ту самую, которую обещал не переступать. — Я не хотел... я...

Он не закончил. Он не умел объясняться. Он лишь стоял, сжав кулаки, глядя на меня, и в его глазах бушевала буря — остатки гнева, стыд, та самая неуклюжая, невыносимая растерянность, которая бывала у него, когда он сталкивался с последствиями своих действий, которые касались меня.

Я медленно потёрла онемевший локоть, всё ещё не глядя на него.

— Я пришла отдать ему деньги. Твои деньги. С первой ночи. Подумала, пусть хоть на лечение потратит.

Я наконец подняла на него глаза. В его взгляде не было облегчения. Было что-то тяжёлое, почти мучительное. Он кивнул, коротко, как бы принимая эту информацию, но не одобряя её.

— Пойдём, — сказал он тихо, уже без приказа, а как просьбу. И повернулся, чтобы идти к выходу, оставив меня решать — следовать за ним или нет.

Я, недолго думая, последовала за ним, оказавшись в его автомобиле через пару минут.

Дверца захлопнулась с глухим, окончательным щелчком, отсекая нас от стерильного больничного мира. В салоне, пахнущем кожей, прохладным весенним воздухом и его дорогим одеколоном, повисло тяжёлое молчание. Пэйтон резко завёл двигатель, и рычание внедорожника заполнило пространство, но не смогло заглушить напряжение, сгущавшееся между нами.

Он не тронулся с места. Просто сидел, сжимая руль, его взгляд прилип к потёртой кожаной оплетке. Свет от уличного фонаря падал на его скулу, делая профиль резким, как из гранита.

— О чём вы говорили? — его голос прозвучал непривычно глухо, без привычной повелительной интонации. Просто вопрос.

Я смотрела на свои руки, сцепившиеся на коленях в тщетной попытке согреться.

— Я извинилась перед ним. За всё. Это всё, что было важно сказать.

Он медленно повернул голову. В его карих глазах, обычно таких уверенных и холодных, я увидела усталость. Глубокую, въевшуюся, как грязь под ногтями после драки.

— Лилит... — он начал и замялся, что для него было дико. — Я... я сделал это еще до всех своих обещаний.

Его взгляд искал во мне понимание, оправдание, какую-то лазейку. Но во мне всё окаменело.

— Это совершенно ничего не меняет, Пэйтон, — произнесла я ровно, и мой голос не дрогнул. — Ты сломал его. Намеренно. Жестоко. И то, что это было «до», не стирает того, что он сейчас в палате, а не в своём доме.

Он резко отвёл глаза, резко дёрнул за рычаг коробки передач, и машина рванула с места. Мы ехали несколько минут в гробовой тишине, которая была громче любого крика. Он свернул в безлюдный парк, заглушил мотор. Теперь нас окружала только ночь и отсветы далёких огней на потолке.

— Хорошо, — сказал он наконец, словно сдаваясь под тяжестью этого факта. — Хорошо. Это ничего не меняет. Но... есть кое-что, что меняет всё для тебя. Или должно. Майло и Картер.

Я насторожилась, сердце ёкнуло. Визитка в глубине сумки будто зашевелилась.

— Это не просто какие-то бандиты, — его голос приобрёл металлические нотки. — Они работали на моего отца. А он их предал, когда выжал всё, что нужно. Оставил ни с чем. Мне было восемнадцать. Я... я был идиотом с манией величия. Решил, что могу быть как он, только умнее. Взял у них в долг. Куча денег. Под имя отца, под будущие проекты, которые были лишь блефом.

Он горько усмехнулся, глядя в тёмное лобовое стекло, будто видя там своё прошлое «я».

— Всё рухнуло. Отец, узнав, отказался меня выручать. Сказал, сам нарвался — сам расхлёбывай. Он предал их снова, через меня. А с такими людьми... они долги не прощают. Они их взыскивают. Со всеми процентами. И когда деньги заканчиваются... они берут чем-то другим.

Он посмотрел на меня. И в этом взгляде не было угрозы мне. Это был взгляд человека, который видит приближающуюся лавину и понимает, что может завалить и того, кто стоит рядом.

— Этот долг... он висит на мне. Я отдаю, что могу. Но он, как раковая опухоль, только растёт. И они становятся всё настойчивее. Если они когда-нибудь решат, что у меня есть что-то... кто-то... действительно ценнее, чтобы надавить...

Он не закончил. Но мне не нужно было, чтобы он заканчивал. Визитка в сумке стала леденеть. Я поняла всё. Он не знал, что они уже нашли этот «рычаг». Что уже ступили на мою территорию. И если он узнает... его реакция будет непредсказуемой. Он мог броситься в ещё большую авантюру, полезть на рожон, поставить себя под ещё больший удар. Или, что страшнее, мог снова пустить в ход кулаки, но на сей раз против не тех людей.

Моя тайна — эта проклятая визитка — внезапно стала не просто секретом, а щитом. Хлипким, опасным, но щитом. Чтобы защитить его от него самого.

— Я понимаю, — тихо сказала я, и это была правда. Я понимала контекст его звериной жестокости, его вечную готовность к бою. Это не оправдывало ситуацию с Винни. Ничего не оправдывало. Но это складывало пазл в уродливую, но целостную картину.

Он смотрел на меня, ожидая, наверное, осуждения, страха, отвращения.

— И? — выдохнул он одним словом, в котором был и вызов, и странная надежда.

— И ничего, — прошептала я, глядя в темноту за окном. — Я уже здесь.

Эти слова, тихо сорвавшиеся с моих губ, будто сорвали какую-то последнюю, натянутую до предела внутреннюю струну в нём. Он замер, и я увидела, как по его лицу пробежала волна чего-то невероятно сильного и неуправляемого — боль, ярость, облегчение и та самая первобытная жадность, которую я знала слишком хорошо.

Всё его напускное спокойствие, попытки объясняться, рационально говорить о долгах и опасностях — всё это рухнуло в одно мгновение. С тихим, почти звериным рычанием он дёрнул рычаг, переводя кресло водителя максимально назад, создавая пространство в тесной кабине.

— Лилит, — его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. Это было не имя, а приказ, молитва и проклятие в одном слове.

Он не стал спрашивать или вести. Его сильные руки обхватили меня под коленями и вокруг спины, и прежде чем я успела вздохнуть, он с лёгкостью перетащил меня через низкий проём между сиденьями, усадив к себе на колени, спиной к рулю. Я вскрикнула от неожиданности, мои руки инстинктивно вцепились в его плечи.

Его лицо было так близко. Дыхание, сбившееся и горячее, обожгло мою кожу.

— Если с тобой что-то случится... я... я не переживу этого, понимаешь? Не переживу, — прошептал он прямо в мои губы, и в его словах не было романтики, только голая, животная правда, от которой сжалось всё внутри.

И потом его губы нашли мои. Это был не поцелуй. Это было поглощение. Жадное, грязное, отчаянное. В нём была вся его ярость на мир, весь страх, который он только что вывернул наружу, и та безумная, токсичная одержимость, что связывала нас. Он целовал меня так, будто хотел вдохнуть в себя, впитать через губы, убедиться, что я реальна, что я здесь, в его власти, в его машине, на его коленях.

Я откинула голову назад, поддавшись этому напору, и сама не узнала звук, вырвавшийся из моей груди — что-то среднее между стоном и всхлипом. Мои пальцы впились в волосы на его затылке, удерживаясь в этом водовороте. Я отвечала на его поцелуй с той же отчаянной силой, целуя его взасос, воздух в салоне стал густым и спёртым.

Его руки не теряли времени. Одна крепко держала меня за бедро, прижимая к себе так, что я чувствовала каждую линию его мускулистого тела через одежду. Другая скользнула под мой объёмный свитер, его крупная, шершавая ладонь жарко прилипла к оголённой коже на талии, заставив меня вздрогнуть. Он рванул свитер вверх, к подбородку, и холодный воздух салона коснулся груди, но тут же был вытеснен жаром его тела и прикосновений.

Его губы оторвались от моих, оставив их опухшими и горячими, и опустились на шею, к ключице, оставляя влажные, горячие следы. Он прижал лицо к коже между грудями, его дыхание обжигало.

— Моя, — прошептал он хрипло, и его руки потянулись к застёжке моего бюстгальтера сзади. — Только моя. Никто не посмеет. Никто.

Одежда была помехой, и он справлялся с ней грубо, по-хозяйски. Сквозь туман в голове я чувствовала, как расстёгивается браслет, как его пальцы, дрожащие от нетерпения, срывают с меня свитер и запускаются под тонкую ткань лифчика. Он сжал мою грудь, как и любил — крепко, почти до боли, — и низко застонал, прижимаясь к ней губами.

Я сама помогала ему, скидывая с себя одежду в тесном пространстве, мои движения были такими же нетерпеливыми, дикими. Всё было громко: наше тяжёлое, прерывистое дыхание, шорох ткани, тихие стоны, которые я не могла сдержать. В этой машине, в этом пустом парке, не было больше больницы, долгов, Майло и Картера. Был только он, его жадные прикосновения, его шёпот, полный одержимости, и моё собственное тело, предательски отвечавшее ему пылающим откликом на каждое прикосновение, на каждое грязное, пошлое слово, что он ворчал мне на ухо.

Туман в голове сгущался, превращаясь в сплошной огненный шум. Его губы и руки были повсюду, а его слова, хриплые и властные, впивались в кожу глубже, чем прикосновения. Мои собственные пальцы, дрожащие от адреналина и этого дикого, запретного желания, потянулись к его поясу.

Пальцы нашли пряжку ремня, скользнули по холодной металлической застёжке. Резкий щелчок разрезал воздух, смешавшись с нашим тяжёлым дыханием. Я потянула за ремень, вытаскивая его из шлёвок с какой-то лихорадочной поспешностью. Кнопка на джинсах поддалась под нажимом моих больших пальцев с лёгким щелчком. И потом — молния. Громкий, отчётливый звук расстегивающейся ширинки в тишине салона. Звук, который отозвался где-то в самом низу моего живота горячей, влажной волной.

Пока я боролась с его одеждой, его собственные руки не бездействовали. Одной рукой он крепко держал меня за бедро, прижимая к себе так, что я чувствовала твёрдое напряжение каждой его мышцы. Другую он просунул между наших тел. Его пальцы, грубые и уверенные, нашли край моих трусиков — простых, хлопковых, таких неуместных в этой ситуации. Он не стал их снимать. Он просто грубо отодвинул ткань в сторону, обнажив меня.

Холодный воздух салона на секунду коснулся самой интимной части меня, заставив вздрогнуть. Но тут же его палец — один, твёрдый и требовательный — нашел мой клитор. Он уже был влажным, опухшим от желания, которое я тщетно пыталась отрицать. Пэйтон зарычал что-то нечленораздельное, низкое и одобрительное, прямо у меня в волосах. Его палец начал двигаться — не ласково, а настойчиво, почти грубо, описывая точные, раздражающие круги прямо по самому чувствительному месту.

Мир сузился до этого прикосновения. Резкий, почти болезненный спазм удовольствия вырвал у меня короткий, перехваченный стон. Я запрокинула голову на его плечо, глаза закатились. Мои пальцы, всё ещё цеплявшиеся за его распахнутые джинсы, нащупали под тканью боксёрской резинки. Я засунула руку внутрь, и моя ладонь встретилась с его горячей, твёрдой, как сталь, эрекцией. Он резко вдохнул, и его палец на моём клиторе на мгновение замер, прежде чем возобновить движение с удвоенной силой.

— Да, вот так, малышка, — прошипел он мне в ухо, его голос был хриплым от натуги. — Чувствуешь? Видишь, что ты со мной делаешь? — он подал бёдрами вперёд, вжимаясь в мою ладонь, и это движение заставило его палец сильнее надавить на меня.

Я стянула с него боксёры и брюки ниже колен, освобождая его. Он был огромным, пульсирующим, и один только вид заставил моё нутро сжаться в предвкушении. Он не переставал массировать мой клитор, доводя меня до грани, пока я в нетерпении, содрогаясь от каждого его движения, пыталась помочь ему освободиться от стягивающих ноги штанов.

Я не могла думать. Только чувствовать. Его палец, влажный и требовательный, выбивал из меня все мысли, превращая их в белый шум и низкие, хриплые стоны, которые рвались из горла сами собой. Я извивалась у него на коленях, каждое движение его руки отзывалось резкой, сладкой спазмой где-то глубоко внутри. Он доводил меня до самой кромки, держа на краю, не давая сорваться, и это сводило с ума сильнее, чем любая боль.

Мои пальцы, цепкие и дрожащие, наконец стянули с него джинсы и боксеры до самого низа, освобождая его полностью. Он был огромным, напряжённым, с каплей влаги на головке, блестевшей в тусклом свете. Вид заставил что-то дико сжаться внизу живота.

Не отрывая его влажного пальца от моего клитора, я наклонилась к нему. Мои волосы упали ему на бёдра. Я увидела, как напряглись мышцы его живота в ожидании. Не сказав ни слова, я обхватила его основание одной рукой, а другой притянула его поближе к губам. Плюнула в ладонь, грубо, смачивая его и свою руку. Слюна блеснула на его коже. И затем я обхватила его, начала двигать рукой — снизу вверх, быстро, жадно, с той же отчаянной силой, что кипела во мне. Кожа под моей ладонью была горячей и бархатистой, каждое движение заставляло его тяжело дышать, а его палец на мне на секунду терял ритм.

— Чёрт, Лилит... — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы, больше стон, чем слова.

Но я не хотела просто этого. Не сейчас. Нетерпение пожирало меня изнутри. Я прекратила движения рукой, оттолкнулась от его плеча и, всё ещё сидя у него на коленях, приподнялась на дрожащих ногах. Одной рукой я отодвинула в сторону мокрые, липкие трусики, другой направила его к себе. Он понял мгновенно. Его руки, огромные и сильные, впились мне в бёдра, пальцы буквально вдавились в плоть, оставляя синяки, которые проявятся завтра. Он не стал помогать, не стал вести меня медленно. Он просто ждал, его взгляд, тёмный и неистовый, пригвоздил меня к месту.

И я опустилась. Всей своей тяжестью, всей силой отчаянной потребности.

Он вошёл одним резким, глубоким движением. Воздух вырвался из моих лёгких беззвучным криком. Я замерла на секунду, распятая на нём, чувствуя, как каждое внутреннее сопротивление разрывается, подчиняется, принимает его.

Но Пэйтону не нужна была пауза. Едва я успела осознать эту новую, огненную полноту, как его руки на моих бёдрах превратились в тиски. Он зарычал, низко и дико, и без малейшего намёка на нежность, начал двигать мной. Сначала это были резкие, короткие толчки, будто он вбивал себя в меня ещё глубже. Потом ритм ускорился, стал неистовым, почти яростным.

Он трахал меня безжалостно, используя моё тело, как инструмент для своего наслаждения, и я была этому только рада. Мои руки вцепились ему в плечи, ноги обхватили его талию. Каждый его жёсткий толчок вгонял меня на него, заставляя принимать его до самого конца, до самой матки. Тесное пространство машины наполнилось звуками: громкое, влажное шлёпанье наших тел, его хриплое дыхание у моего уха, мои собственные прерывистые стоны, которые превратились в один сплошной вопль. Он отпустил одно моё бедро, и его рука рванулась между наших тел, снова найдя мой клитор, уже растёртый и сверхчувствительный. Грубое прикосновение его пальцев к разгорячённой плоти стало последней каплей.

Мир взорвался белым светом. Конвульсии наслаждения сотрясли меня изнутри, выгибая спину дугой. Я крикнула, и это был звук чистого, животного освобождения. Он почувствовал мои спазмы, и это свело его с ума окончательно. Его движения стали хаотичными, глубокими, его пальцы впились в мои бёдра так, что боль смешалась с удовольствием. С низким, протяжным стоном, больше похожим на рык, он вогнал себя в меня в последний раз, насквозь, и я почувствовала, как его горячее семя выплёскивается внутрь, заполняя меня.

Мы замерли, сплетённые, оба дрожащие, оба покрытые потом, оба дышащие так, будто только что пробежали марафон. Он не отпускал меня, его лицо было зарыто в изгибе моей шеи, его дыхание обжигало кожу. В салоне стоял тяжёлый, сладковато-солёный запах секса, пота и нашей общей, уродливой, неистребимой одержимости.