Crazy Love. +18

* * *

Возвращение в наш маленький город после блеска Чикаго было как прыжок в холодную воду — резко, отрезвляюще, но по-своему облегчающе. Свой старый домик, пахнущий пылью, деревом и моим шампунем, встретил меня молчаливым укором за беспорядок. Я закинула чемодан в угол, и сразу навалилась реальность — горы конспектов, недописанные работы, дамоклов меч сессии, которая начнётся через считанные дни.

Весь день прошёл в монотонном гуле. Я расселась за кухонным столом, заваленным бумагами, книгами, пустыми кружками от кофе. В ушах стоял гул от повторения дат, формул, теорий. Иногда телефон вибрировал — сообщение от Нессы («Как Чикаго?? Шпильки ломала?») или всякие видео от Чарли про бессонные ночи студента. Я отвечала машинально.

О Пэйтоне — ни звука. И я не писала первой. После такой поездки, после той ночи, после его исповеди... ему нужно было пространство. Чтобы переварить. Чтобы снова надеть свою обычную, ежедневную броню. Я понимала это. Но тишина от него была густой, и сквозь неё пробивалась тонкая, назойливая струйка беспокойства.

Стемнело. Я доела холодную пиццу, доставленную ещё днём, и уставилась в экран ноутбука до рези в глазах. В доме было тихо, только скрип старых половиц и тиканье часов. Одиночество, обычно такое привычное, сегодня давило по-новому. Будто я привыкла к его тяжёлому, молчаливому присутствию где-то на периферии, даже когда его не было.

И вот, ближе к полуночи, за окном послышался знакомый, низкий рокот двигателя. Фары его автомобиля на мгновение осветили стену, затем погасли. Ключ щёлкнул в замке — тот самый, который я ему дала. Дверь открылась, и он вошёл.

Он выглядел... выжатым. Не физически — его плечи были по-прежнему широки, осанка прямой. Но в его глазах, когда он сбросил куртку на стул, была такая глубокая, костная усталость, что мне стало его жаль.

Он молча прошёл на кухню, его взгляд скользнул по моим конспектам, по моему лицу, отёкшему от напряжения. Ни слова. Он открыл холодильник, достал бутылку воды, отпил прямо из горлышка, запрокинув голову. Мышцы на его шее напряглись.

— Как дела? — спросила я тихо, нарушая тяжёлое молчание.

Он поставил бутылку, вытер губы тыльной стороной ладони.

— Работа. Всё нормально.

Он подошёл ко мне, обошёл стол и встал сзади. Его большие, тёплые руки легли мне на плечи, и его пальцы начали разминать зажатые мышцы с такой профессиональной, почти безжалостной силой, что я стонала то от боли, то от облегчения. Он знал, где все узлы.

— Ты вся скрюченная, — пробормотал он, его голос звучал прямо у меня над ухом, хрипло от усталости.

— Сессия, — простонала я в ответ, закрывая глаза, позволяя его рукам делать своё дело.

Он молча массировал мне плечи, шею, потом спустился к пояснице. Это не было прелюдией. Это была забота. Грубая, практичная, но искренняя. Он снимал с меня напряжение так же, как снимал бы с себя грязную одежду после долгого дня — без церемоний, но тщательно.

Потом он прекратил, обнял меня за плечи сзади и прижал свою щёку к моей голове. Мы стояли так минуту, глядя на беспорядок на столе.

— Ложись спать, — сказал он наконец. — Завтра ещё день на подготовку.

— А ты?

— Я тоже. Через минут десять.

Он отпустил меня, потянулся, и я услышала, как хрустят позвонки. Он выглядел таким же измотанным, как и я, только его усталость была другого свойства — не от книг, а от столкновений с реальным миром, жёстким и беспощадным.

Я собрала бумаги, погасила свет на кухне, и мы молча разошлись — я в спальню, он остался в гостиной, я слышала, как он скидывает ботинки, включает тихо телевизор, просто для фона. Через некоторое время он зашёл в спальню, уже в одних боксерах, и молча лёг рядом, повернувшись ко мне спиной. Его тело излучало тепло и это глухое, безмолвное утомление.

Я прижалась к его спине, обняв за талию, и почувствовала, как под моей ладонью его дыхание постепенно становится глубже, ровнее. Он не обернулся, не заговорил. Но его рука нашла мою на его животе и прикрыла её своей.

Тишина в комнате была густой, нарушаемой только его тяжёлым, ровным дыханием и моими собственными мыслями, которые не хотели утихать. Я лежала, прижавшись к его широкой спине, чувствуя под ладонью ритмичный подъём и опускание его рёбер. Он уже почти погрузился в сон, его тело было тяжёлым и расслабленным.

И вдруг это расслабление исчезло. Он не просто повернулся. Он перекатился на меня, одним плавным, мощным движением навис сверху, опираясь на локти по бокам от моей головы. В темноте я видела лишь смутный силуэт его плеч и блеск глаз.

— Думал, усну, — его голос был низким, хриплым от почти что сна, и прорезал тишину, как нож. — Не получается. Скучал по тебе целый день. И устал, блять. Но...

Он опустил голову, и его губы коснулись моего горла не в поцелуе, а в чём-то вроде усталого, влажного вздоха.

— Но на кое-что силы ещё остались.

Его слова, такие грубые и прямые, ударили по мне волной тепла.

Я подняла руки и запустила пальцы в его волосы, кудрявые и непослушные.

— Докажи, — прошептала я, и мой голос прозвучал так же хрипло.

Он ответил поцелуем. Не нежным. Жадным, усталым, полным того самого накопившегося за день напряжения, которое искало выхода. Его губы были сухими, язык — влажным и требовательным. Он целовал меня так, будто пытался выпить из меня силы или поделиться своей усталостью, превратив её во что-то иное.

Его руки, большие и шершавые, скользнули под мою старую, растянутую футболку. Он не стал её снимать изящно. Он просто задрал её к моей шее, обнажая грудь. Его ладони грубо сжали её, пальцы заиграли с сосками, заставляя их набухать и твердеть под его прикосновением. От его грубости, смешанной с этой усталой нежностью, по всему телу побежали мурашки.

Я в свою очередь стала стаскивать с него боксеры, которые были единственной преградой. Ткань застряла на его бёдрах, и он помог мне, резко стянув их и отшвырнув с кровати. Его член, уже твёрдый и тяжёлый, упёрся мне в живот. Он был горячим, как и всё его тело.

Он прервал поцелуй, чтобы стащить с меня и футболку, и мои простые хлопковые трусики. Всё это полетело на пол. Теперь мы были обнажены друг перед другом в кромешной темноте, и только тактильные ощущения говорили правду: его усталость, выраженная в медлительности движений, и моё нетерпение, в дрожании пальцев на его спине.

Он не стал тратить время на прелюдии. Он знал, что я готова. Я чувствовала это по влажности между ног. Он приподнял мои бёдра одной рукой, а другой направил себя. И вошёл. Медленно, на весь размер, заполняя собой каждую пустоту. Мы оба застонали — он от усталого облегчения, я — от этого знакомого, всепоглощающего чувства полноты.

Он не начал двигаться сразу. Он просто лежал во мне, его лицо было зарыто в моей шее, дыхание горячее и прерывистое.

— Блядь, Лилит, ты... — он не договорил, но я поняла.

Потом он начал двигаться. Не быстро, не яростно. Медленно, глубоко, почти лениво, как будто каждое движение требовало усилий, но он не мог остановиться. Его толчки были тяжёлыми, размеренными, попадающими прямо в самую суть.

Я обнимала его за спину, целовала в плечо, в шею, позволяя волнам удовольствия накатывать с каждой его неторопливой фрикцией. Это было не сокрушительно, как в саду, и не отчаянно, как в лифте. Это было... необходимо. Как сон. Как еда.

Когда он наконец набрал темп, его дыхание стало срываться, а движения — более резкими, отрывистыми. Он кончил с глухим, усталым стоном, вдавившись в меня в последний раз так глубоко, как только мог. Спустя несколько секунд за ним последовала и я, мой тихий крик потонул в его плече.

Он не откатился сразу. Он остался лежать на мне, его вес давил, но было уютно. Его дыхание постепенно выравнивалось. Через несколько минут он медленно, с неохотой, вышел из меня и перевернулся на бок, снова притянув меня к себе, на этот раз лицом к своей груди.

— Спокойной ночи, малыш, — прошептал он, и в его голосе уже не было ни усталости, ни напряжения. Было только глубокое, спокойное удовлетворение.

* * *

Сессия осталась позади, как страшный, туманный кошмар. Воздух на улицах, казалось, стал легче, даже весенний ветерок дул веселее, сметая в кучу последние обрывки шпаргалок и выгоревшие нервные клетки.

Брайс, известный своим умением устраивать вечеринки в самый разгар учёбы, на этот раз переплюнул себя. Он снял на выходные огромный, полуразрушенный, но атмосферный особняк на окраине города — бывшую викторианскую усадьбу, которую местные студенты окрестили «Хаос-холлом». Именно здесь, среди облупившихся обоев, скрипучих половиц и гигантского, закопчённого камина, гудела жизнь.

Музыка — какой-то безумный микс инди-рока и электроники — выплёскивалась из всех окон, билась о стены и смешивалась с гомоном голосов, смехом, звоном бутылок. Воздух был густым и сладковатым от дешёвой выпивки, дыма костра во дворе (Брайс, нарушая все правила, разжёг его в старой металлической бочке) и чего-то травяного, что витало в укромных уголках.

Народу было много. Не только наш круг, но и куча знакомых и не очень лиц со всего университета. Девчонки в коротких шортах и крошечных топах, несмотря на прохладу, парни в худи и кепках. Всё было по-американски небрежно, громко и с размахом.

В одной комнате кто-то устроил импровизированный танцпол, и там месилась толпа под дикие завывания гитар. В другой — шла ожесточённая битва в пив-понг на самодельном столе из двери. На огромной, видавшей виды кухне стол ломился от еды — гигантские пиццы, чипсы в промышленных пачках, липкие крылышки и море дешёвого алкоголя.

Наша компания застолбила угол у камина. Джейден и Несса уже отплясывали где-то в толпе, периодически возникая, чтобы схватить ещё по бутылке. Чейз с Чарли что-то горячо спорили о фильмах, сидя на потёртом диване, но их руки были переплетены. Авани и Энтони, наконец-то сбросившие маску «просто друзей», стояли в сторонке, увлечённые разговором друг с другом, его рука лежала у неё на талии.

Пэйтон восседал на подлокотнике того же дивана. Он был в своих привычных чёрных джинсах и тёмной футболке, натянутой на мощный торс. В руке он держал бутылку какого-то крафтового эля. Он не был пьян — он почти никогда не напивался до потери контроля, — но расслаблен. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользил по комнате, отмечая всё, но чаще всего возвращался ко мне.

Я сидела у его ног на разостланном на полу пледу, прислонившись спиной к его голени. Я была в джинсах и его же тёмно-бордовой толстовке, которую он когда-то оставил у меня и которую я теперь считала своей. В руках у меня была бутылка с той же водой, что и у него. Я не хотела пить. Мне было достаточно этого — шума, тепла от камина, его ноги за моей спиной и этого чувства, что мы все здесь, вместе, и самое трудное позади.

Иногда кто-то подходил — знакомый парень с курса, здоровался с Пэйтоном, тот кивал, бросал пару слов. Девчонки из общежития Нессы подбегали ко мне с визгом: «Лилит, ты сдала тот кошмарный экзамен по статистике?» Мы болтали, смеялись. И всё это время я чувствовала его руку, которая время от времени ложилась мне на голову, бесцельно перебирая волосы, или его пальцы, сжимавшие мое плечо, когда кто-то из парней задерживал на мне взгляд чуть дольше, чем нужно.

Наш угол у камина постепенно превратился в штаб-квартиру. К нашему диванчику подтянулись и другие — Брайс, закончивший раздавать напитки, пара их общих друзей из футбольной команды. Кто-то притащил дополнительные подушки и пледы, создав что-то вроде гнёздыша в самом эпицентре хаоса.

Разговор естественным образом свернул к грядущей поездке в Майами. Это была горячая, шумная тема, отвлекающая от любых мыслей об учёбе.

— Я беру свою новую камеру! Там же просто рай для красивых фотографий! — восторженно говорила Несса, устроившись на коленях у Джея.

— А мне бы волны поймать, если получится, — мечтательно протянул Чейз, обнимая Чарли. — Или хотя бы позагорать без этой чёртовой зимней бледности.

— Я уже список клубов составил, — деловито сообщил Брайс, закуривая. — И парочку... специфических заведений, куда можно заглянуть за настоящим адреналином.

Я сидела на коленях у Пэйтона. Он откинулся на спинку дивана, одна рука лежала у меня на талии, другая покоилась на его собственном бедре с бутылкой эля. Он не вмешивался в болтовню, лишь изредка кивал или вставлял короткое, саркастическое замечание, от которого все смеялись. Он был расслаблен, и это расслабление передавалось мне. Я улыбалась, слушая планы, представляя солнце, море и нашу шумную компанию на пляже.

И вот, в самый разгар обсуждения, чем заняться в Южном Бич, Джейден, уже изрядно навеселе и в ударе от всеобщего веселья, громко хлопнул себя по коленке.

— О, кстати! Знаете, кто точно не поедет в Майами? Наш старый приятель Винни! — он захихикал, и его голос на секунду перекрыл музыку. Несса толкнула его локтем, но было поздно. Джейден, не чувствуя подвоха, продолжил: — Лежит, бедолага, в реанимации! И ведь знаете, кто так постарался? — игриво ткнул пальцем в сторону Пэйтона. — Наш Пэйтон! Да так отделал его, что тот, наверное, до лета не очухается! Вот это я понимаю — защита чести своей девчонки!

Он закончил свой тост поднятой бутылкой, ожидая всеобщего смеха или одобрения. Но смеха не последовало.

Воздух в нашем уютном уголке вдруг стал ледяным и густым. Улыбка замерла на моём лице. Я медленно, очень медленно повернула голову и посмотрела на Пэйтона.

Он не изменился в позе. Но всё в нём изменилось. Его расслабленность испарилась, сменившись тем самым, знакомым до жути, абсолютным спокойствием. Его лицо стало каменной маской. Только глаза, тёмные и пустые, медленно перевели взгляд с Джея на меня. Он встретил мой взгляд, и в нём не было ни отрицания, ни сожаления. Была только голая, неприкрытая правда. Да. Это был он.

Всё внутри у меня упало. Картинка, которую я так старательно вытесняла — шёпоты о Винни, его ужасное состояние, загадочность происшествия — вдруг сложилась в чёткую, ужасающую мозаику. Это не были наркодилеры или случайность. Это был он. Он сделал это. Не просто пригрозил. Не просто «прояснил». Он избил человека до комы. Из-за меня. Из-за той минуты страха в ванной.

Мой испуганный, разочарованный взгляд, должно быть, говорил больше любых слов. Я видела, как его челюсть напряглась. Он видел мою реакцию. И это, кажется, злило его больше, чем болтовня Джея.

Джейден, наконец осознав, что натворил, заёрзал.

— Э... я, конечно, не к тому... Он же того... сам напросился...

— Заткнись, Джей, — тихо, но с такой ледяной силой произнёс Пэйтон. Его голос перерезал неловкую тишину. Даже музыка в соседней комнате показалась притихшей.

Несса выглядела ужасно смущённой. Чейз и Брайс переглянулись. Чарли сжала губы. Веселье было безвозвратно испорчено.

Пэйтон медленно убрал руку с моей талии и поднялся, заставив меня сползти с его колен. Он посмотрел на меня сверху вниз, его взгляд был тяжёлым и непроницаемым.

— Мы уходим, — заявил он, не спрашивая моего мнения. Это был приказ. Он взял меня за руку, его хватка была твёрдой, почти болезненной, и повёл к выходу, не оглядываясь на притихшую компанию.

Холодный ночной воздух обжёг лёгкие после спёртой, душной атмосферы вечеринки. Грохот музыки теперь был приглушённым, как далёкий гром. Пэйтон всё ещё тащил меня за руку к своему автомобилю, припаркованному в тени гигантского дуба. Его шаги были резкими, злыми, хватка — железной.

Но когда мы поравнялись с машиной, что-то во мне сорвалось. Всё, что копилось с момента тех слов Джея — шок, страх, разочарование, жгучее чувство предательства — вырвалось наружу.

Я рванула руку с такой силой, что он, не ожидая, на секунду ослабил хватку. Я вырвалась. И не просто вырвалась. Я оттолкнула его в грудь, заставив отступить на шаг. Мои руки взметнулись вперёд, ладонями к нему, как щит, как баррикада.

— Не подходи! — мой голос прозвучал громко, надтреснуто, не узнаваемо для меня самой. Слёзы уже текли по щекам, горячие и безостановочные.

Он замер, его лицо в свете уличного фонаря было искажено непониманием и нарастающей яростью.

— Лилит...

— Зачем? — выкрикнула я, задыхаясь от рыданий. — Зачем ты это сделал? Почему... почему не сказал мне? Ты же обещал! Обещал, что больше не... не так!

Он сжал кулаки, его плечи напряглись.

— Он тебя трогал! Он напугал тебя до полусмерти! Ты думала, я просто позволю этому сойти с рук?

— Я думала, что ты изменился! — я почти завыла от отчаяния. — Думала, что ты... что мы... что всё теперь по-другому! А ты... ты просто скрыл это! Ты солгал мне молчанием! Ты такой же жестокий, как и был!

Каждое слово было как нож, и я сама вонзала его, и в него, и в себя.

— Ты мог убить его, Пэйтон! Убить! Ради чего? Ради какой-то... своей дикой идеи справедливости?

— Ради тебя! — его рёв перекрыл мои рыдания. Он сделал шаг вперёд, но я отпрянула к машине, прижимаясь спиной к холодному металлу. — Всё, что я делаю, я делаю ради того, чтобы тебя никто не смел тронуть! Чтобы ты могла спать спокойно!

— Я не могу спать спокойно, зная, что ты калечишь людей! — вскрикнула я. — Это не защита! Это... это безумие! И ты втянул меня в это! Я теперь знаю! И это делает меня... соучастницей!

Он стоял передо мной, дыша, как загнанный зверь. Его глаза метали молнии.

— Садись в машину. Мы поговорим дома.

— Нет! — я покачала головой, вытирая лицо рукавом его же толстовки. — Я не сяду с тобой в машину. Ты... ты должен оставить меня. Сейчас. Просто оставить в покое.

Эти слова, наконец, казалось, достигли его. Не гнев, а что-то похожее на шок мелькнуло в его глазах.

— Что?

— Мне нужно побыть одной, — прошептала я, силы внезапно покинули меня. Я съехала по боковине машины на землю, обхватив колени руками. — Я не могу на тебя смотреть. Не сейчас. Я... я ошиблась в тебе. Слишком сильно захотела верить, что ты другой. Уйди, Пэйтон. Пожалуйста.

Я сказала это без злобы. С бесконечной усталостью и болью. Я сидела на холодной земле, у его машины, вся в слезах и дрожи, и просила его уйти. И это, похоже, было для него страшнее любой истерики.

Он долго стоял, глядя на меня. Его лицо было закрытым, но в его позе читалась какая-то страшная неуверенность. Он не знал, что делать. Его методы — сила, приказ, власть — здесь не работали.

Наконец он медленно кивнул, один раз, резко.

— Хорошо.

Он развернулся, сел в машину. Двигатель завёлся с низким рычанием. Он сидел за рулём ещё минуту, глядя в лобовое стекло, а не на меня. Потом включил передачу и медленно отъехал, оставляя меня одну в кольце света от уличного фонаря, под грохот далёкой вечеринки и с ледяной пустотой внутри, которая была страшнее любого его гнева.