Crazy Love. +18

* * *
Неделю спустя. Чикаго.

Воздух в номере пах дорогими духами, свежей бельём и тишиной после долгого дня. Благотворительный вечер, на который нас «пригласил» его отец — а на деле мягко приказал явиться, — был выматывающим маскарадом. Блеск, фальшивые улыбки, мужчины в смокингах, оценивающие тебя взглядами, от которых хотелось спрятаться. Пэйтон был моим щитом — невозмутимым, холодным, отсекающим любое нежелательное внимание одним взглядом. Но сейчас, сняв проклятый смокинг, он казался не расслабленным, а... натянутым, как струна. Он молча шагнул в ванную, включил душ, оставив дверь приоткрытой.

Я скинула своё вечернее платье — ещё одно его приобретение, шёлковое и невероятно неудобное — и осталась в одном белье. Шум воды был монотонным, но за ним я слышала не просто плеск. Я слышала его тишину. Ту самую, тяжёлую, которая бывала у него перед бурей.

Не раздумывая, я толкнула дверь и зашла в ванную. Пар уже застилал зеркала, превращая пространство в тёплое, влажное убежище. Он стоял под мощными струями, спиной ко мне, его широкие плечи были напряжены, голова опущена. Вода стекала по мощным мышцам спины, но не смывала то невидимое бремя, которое он нёс.

Я подошла и, не говоря ни слова, обняла его со спины, прижавшись щекой к его мокрой лопатке. Кожа под моими ладонями была горячей и твёрдой, но он не вздрогнул. Как будто ждал.

— Что случилось? — прошептала я прямо в его мокрую кожу. — Весь вечер ты был... сам не свой.

Он не ответил сразу. Просто положил свои большие, мокрые руки поверх моих на его животе, сжал их. Потом медленно повернулся в моих объятиях. Вода хлестала мне на лицо и плечи, смывая остатки макияжа, но мне было всё равно. Его лицо в полумраке ванной, затянутой паром, было искажено не болью, а какой-то глубокой, застарелой усталостью, которую я раньше не видела.

Он притянул меня к себе, прижав так, как будто я была единственным якорем в штормящем море. Его губы прикоснулись к моему виску.

— Пять лет назад, — его голос прозвучал хрипло, пробиваясь сквозь шум воды, — был рейс Чикаго — Лос-Анджелес. Частный самолёт.

Я замерла, предчувствуя недоброе.

— На борту была моя мать. И моя младшая сестра, Фейт. Ей было четырнадцать, — он сделал паузу, и его дыхание стало неровным. — Они летели на открытие её художественной выставки. Фейт... она талантливо рисовала. Отец считал это баловством, но мама её поддерживала.

Я не дышала, прижавшись к нему, слушая этот сдавленный, разбитый голос, который был так не похож на его привычный, властный тембр.

— Самолёт упал. Никого не нашли. Обломки... в горах. Погода была ужасная, — он говорил отрывисто, как будто выдавливая из себя осколки стекла. — Мне было шестнадцать. Отец... он не сломался. Он ожесточился. Всю свою боль, всю ярость он превратил в ещё большую жажду контроля, денег, власти. А я...

Он откинул голову, и вода стекала ему на лицо, смешиваясь с чем-то другим.

— А я просто научился не чувствовать. Заморозил всё внутри. Потому что иначе... иначе можно сойти с ума. Сегодня... этот вечер, этот город... всё напоминало. Фотографии на стенах в том зале... они были похожи на те, что любила Софи. И отец... он смотрел на меня сегодня так, будто ждал, что я дам слабину.

Он обхватил мою голову руками и прижал моё лицо к своей груди, так что я слышала бешеный стук его сердца.

— Ты — первое за эти пять лет, что заставило меня снова что-то чувствовать. Сначала ярость. Желание. Потом... это. Эту боль. Она вернулась вместе со всем остальным. И это невыносимо. И... и необходимо.

Я обнимала его изо всех сил, не зная, что сказать. Никакие слова не могли залатать такую дыру. Я просто держала его, пока горячая вода омывала нас обоих, смывая не грязь, а слои его брони, обнажая ту страшную, кровоточащую рану, которую он так долго скрывал.

— Прости, — прошептал он мне в мокрые волосы. — Я не хотел... грузить тебя этим.

— Не извиняйся, — я отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо, и провела руками по его щекам, смахивая воду и что-то ещё. — Никогда не извиняйся за это. Просто... дай мне быть здесь. И всё, Пэйт.

Он кивнул, и в его глазах, обычно таких непостижимых, было столько голой, детской боли, что у меня сжалось сердце. Это объясняло так много. Его ярость, его потребность всё контролировать, его неспособность доверять, его странную, жестокую верность — всё это было щитом против мира, который однажды забрал у него самое важное.

Мы стояли так под душем, пока вода не стала прохладной. Потом он выключил её, завернул меня в огромный, пушистый халат, а сам накинул полотенце на плечи. Мы легли в огромную кровать, и он прижал меня к себе с такой силой, будто боялся, что я исчезну.

— Я боюсь, — признался он в темноте, его губы касались моей макушки. — Боюсь, что если позволю себе быть счастливым с тобой... мир снова что-нибудь заберёт.

Я повернулась к нему и поцеловала его в губы — нежно, медленно, пытаясь передать без слов то, что не могла выразить.

— Тогда мы будем просто осторожно счастливы. День за днём. Как все.

Он посмотрел на меня, и в его глазах наконец-то появился слабый, усталый отсвет чего-то, что могло быть надеждой. Или просто принятием. Он обнял меня, и в этот раз его объятие было не сжимающим, а укрывающим.

Тишина в номере была теперь другой — не напряжённой, а насыщенной, тяжёлой от обнажённых чувств и этой новой, хрупкой близости. Он лежал, прижимая меня к себе, его дыхание постепенно выравнивалось, но я чувствовала, как под моей ладонью на его груди всё ещё часто бьётся сердце. Он проглотил свою боль, поделился ею со мной, и теперь между нами висела неловкость, смешанная с невероятной нежностью.

Я уже почти начинала дремать, убаюканная его теплом и равномерным стуком его сердца, когда он внезапно пошевелился. Он мягко, но неумолимо перевернул меня на спину. В темноте я видела только смутный силуэт его широких плеч над собой.

— Пэйтон? — прошептала я, не понимая.

Он не ответил словами. Вместо этого его руки скользнули под мои бёдра, приподняв их, а его плечи раздвинули мои ноги. Он опустился между ними, его дыхание горячим потоком коснулось самой чувствительной кожи на моём внутреннем бедре.

Я ахнула, инстинктивно попытавшись сомкнуть колени, но его ладони, лежащие на моих бёдрах, мягко, но твёрдо удерживали меня на месте.

— Лежи, — прозвучал его голос, низкий, хриплый, но лишённый привычного приказа. В нём была просьба. Или обещание. — Дай мне... дай мне отдать тебе что-то другое. Не боль. Не контроль.

И прежде чем я успела что-либо сказать, его губы коснулись меня. Не сразу там, где я ожидала. Сначала — внутренняя поверхность бедра, нежный, почти исследующий поцелуй. Потом ещё один, чуть ближе. Его щетина щекотала кожу, заставляя меня вздрагивать. Он двигался медленно, методично, как будто старался запечатлеть каждый изгиб.

Когда его язык, горячий и влажный, наконец коснулся самого чувствительного места, я вскрикнула, впиваясь пальцами в простыни. Это было не похоже ни на что прежде. Раньше его прикосновения там были частью захвата, владения, быстрого пути к его собственному удовлетворению. Сейчас... сейчас это было поклонением. Медленным, терпеливым, абсолютно сосредоточенным на мне.

Он не торопился. Он лизал, целовал, слегка покусывал, находя те места, от которых всё внутри сжималось в тугой, горячий комок. Его руки продолжали держать мои бёдра, но теперь его большие пальцы начали рисовать медленные круги на коже, то приближаясь к центру, то удаляясь, усиливая и без того невыносимое ощущение.

— Пэйтон... пожалуйста... — я не знала, о чём просила. Остановиться? Продолжать?

Он понял по-своему. Его язык стал более настойчивым, плоским, он провёл им по всей длине, а затем сконцентрировался на маленьком, пульсирующем бугорке, водя вокруг него быстрыми, вибрирующими кругами. Я закинула голову назад, подавив стон. Свет от городских огней за окном плясал у меня перед закрытыми веками.

Он добавил пальцы. Один, потом два, вошли в меня легко, ведь я была уже насквозь мокрой от его ласк. Он двигал ими в такт движению языка, находя внутри ту точку, от которой мир переворачивался с ног на голову. Это было слишком. Слишком интенсивно, слишком лично, слишком... много. После той душевной наготы, которую он только что обнажил, теперь он обнажал меня физически до самых глубин, и я была беззащитна перед этим.

Волна накатила внезапно и сокрушительно, вырывая из меня тихий, сдавленный крик. Судороги прокатились по всему телу, я выгнулась, чувствуя, как его губы и язык мягко, но непрерывно продолжают свою работу, продлевая спазмы, выжимая из меня каждую каплю наслаждения.

Когда последние отголоски утихли, он медленно поднялся, его лицо было мокрым от меня. В темноте я видела, как он облизывает губы, не отрывая от меня взгляда. В его глазах не было торжества. Была какая-то тёмная, глубокая удовлетворённость.

Он лег рядом, снова обнял меня, прижав к своей всё ещё напряжённой груди. Его дыхание было тяжёлым. Потом его голос, хриплый от всего пережитого, нарушил тишину.

— Расскажи мне о них.

Я замерла. Не надо было уточнять, о ком. После его исповеди запрос был ясен и справедлив. Я долго молчала, глядя в потолок, на который ложились отсветы неоновых вывеск с улицы.

— Их не стало, когда я была... маленькая, — начала я, и голос прозвучал тихо, но ровно. Слёз не было. Они давно высохли. — Автомобильная авария. Банально и страшно. Грузовик, гололёд... они даже не успели ничего понять.

Я чувствовала, как его рука на моей талии сжимается чуть сильнее, не в знак владения, а в жесте... поддержки.

— Папа был учителем истории в школе. Не таким, как в кино. Не пафосным оратором. Он был тихим, но когда начинал рассказывать про древний Рим или египетские пирамиды... его глаза горели. Он мог из обычной прогулки в парке устроить целое приключение про викингов или рыцарей, — я улыбнулась в темноту, и это была не грустная улыбка, а тёплая, от воспоминания. — Он научил меня любить книги. Настоящие, пахнущие бумагой. Мы ходили в библиотеку каждую субботу, как на свидание.

Пэйтон молчал, слушая. Его дыхание стало тише, будто он боялся спугнуть картины, которые я рисовала.

— Мама... она была дизайнером одежды. Не очень известным. Шила на заказ. Наша маленькая квартирка всегда была завалена тканью, лекалами, нитками. Она пахла... чем-то чистым. Крахмалом и духами с запахом пионов. По вечерам, когда она работала за швейной машинкой, а я делала уроки, она включала старые джазовые пластинки. И мы молча работали под этот фон.

Я сделала паузу, глотая комок в горле, который всё-таки подступил.

— Она шила мне платья. Необычные, не как у всех. С вышивкой, с нелепыми бантами, которые я обожала. Говорила, что я её самая вдохновляющая модель.

Я повернулась к нему, пытаясь разглядеть его лицо в полумраке.

— Они... они очень любили друг друга. И меня. Всё было просто. Ужин за общим столом, дурацкие шутки папы, мамины попытки научить меня вышивать... Субботние походы в кино и мороженое после, даже зимой. У нас не было много денег, но было куча всего другого.

Я замолчала. Рассказать можно было много, но суть была в этом — в тепле, в безопасности, в этой безвозвратно утерянной норме.

Пэйтон долго не говорил. Потом его губы коснулись моего виска.

— Они звучат... настоящими.

— Они и были настоящими, — прошептала я. — А потом их не стало. И бабушка забрала меня к себе. Всё стало серым и... не таким, как раньше. Как будто кто то выключил свет.

Я почувствовала, как его тело напряглось. Не от злости. От понимания. Он потерял семью в шестнадцать, будучи почти взрослым, ожесточённым юношей. Я потеряла свою будучи ребёнком. Разные раны. Одинаковые шрамы.

— Я ношу одно из её платьев, — сказала я совсем тихо. — То самое тёмно-бордовое, из джерси. Оно немного великовато, но... оно пахнет домом. Настоящим.

Он обнял меня крепче, так что я полностью утонула в его объятии. Его губы зашептали прямо в моё ухо, и слова были грубыми, но самыми честными, какие он мог подобрать:

— Теперь твой дом — там, где я. И я не выключу свет. Никогда.

* * *

День начался поздно, в спутанных простынях и тихом взаимопонимании, которое не требовало слов. Мы завтракали, глядя на город из окна нашего номера, и он был спокоен. Та напряжённость, что сжимала его вчера, ушла, оставив после себя какую-то новую, более мягкую серьёзность.

Вечером его отец прислал машину. Не черный внедорожник Пэйтона, а длинный, мрачный, бесшумный лимузин. Дорога вела в престижный пригород, к высокому кованому забору и воротам, которые бесшумно разъехались перед нами.

Поместье было не старинным замком, а современным, минималистичным и пугающе огромным строением из стекла и бетона. Оно скорее напоминало штаб-квартиру корпорации, чем дом. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь тихими шагами прислуги. Воздух пах деньгами, дорогими цветами и холодом.

Отец Пэйтона, Майлз Мурмайер, встретил нас в кабинете.

Когда отец удалился принимать других гостей, Пэйтон обернулся ко мне.

— Хочешь, я покажу тебе место, где я вырос? — спросил он, и в его глазах горела ностальгия.

Он вёл меня не по парадным залам, где начинал собираться цвет чикагского общества — мужчины в смокингах, женщины в платьях с ценами, равными стоимости моего обучения. Он повёл меня в боковые галереи, в более приватную часть дома.

— Это, — он указал на огромную абстрактную картину в чёрных и кроваво-красных тонах, висевшую в одиночестве на белой стене, — мама купила её за месяц до... Она говорила, что она похожа на шторм в океане. Отец хотел выкинуть после. Я настоял, чтобы оставили.

Его голос был ровным, но я слышала подтекст. Это был его мемориал. Его способ сказать «нет» отцу в чём-то малом, но важном.

Он показал мне библиотеку — стены до потолка, заставленные книгами в одинаковых кожаных переплётах, которые выглядели нечитанными.

— Здесь никто не сидит. Просто для вида.

Потом повел в закрытую дверь в конце коридора.

— Комната Фейт. Отец запер её. Говорит, не может заходить. Я... я тоже.

Мы стояли перед этой дверью, и его рука в моей сжалась так сильно, что стало больно. Потом он резко развернулся и повёл меня дальше.

По мере того как приближалось время ужина, гости начали прибывать в большем количестве. И что меня поразило — почти каждый, проходя мимо, узнавал Пэйтона.

— Пэйтон! Рад видеть! — пожилой джентльмен с седыми висками крепко жал ему руку. Его взгляд скользнул по мне, и он мягко, почти отечески улыбнулся. — И кто эта прелестная леди?»

— Лилит, — представлял меня Пэйтон коротко, но без привычной угрозы в голосе. Его рука на моей пояснице говорила всё остальное.

— Очаровательная леди, мой дорогой, — кивала женщина в изумрудном платье, её взгляд был умным и любопытным, но не осуждающим. — Наконец-то ты привёз кого-то, Пэйтон. А то мы уж думали, ты решил жениться на своем автомобиле.

Шутка была лёгкой, и Пэйтон лишь слегка улыбался в ответ, кивая.

И когда они смотрели на меня, в их взглядах не было того презрения или похоти, которых я боялась. Было любопытство, одобрение (особенно у женщин постарше) и то самое понимание: «А, так вот она, та самая, которая смогла до него достучаться.»

Это было странно. Я стояла рядом с ним, в его мире, среди картин, купленных его матерью, и дверей, запертых на память о сестре, и меня... принимали. Не как равную — нет, этот разрыв был слишком очевиден. Но как часть его. Как его выбор. И в этой роли мне было одновременно не по себе и... безопасно. Потому что под прикрытием его имени, его тяжёлого взгляда и твёрдой руки на моей спине, даже этот ледяной, блестящий мир казался менее враждебным.

Перед тем как пройти в столовую, он остановился у огромного панорамного окна, выходящего в тёмный сад.

— А теперь мы пойдём есть безвкусную еду и слушать скучные речи. И помни — ты здесь со мной. И для них этого достаточно. Для меня — тоже.

Зал для банкетов был огромным, с высокими потолками и хрустальными люстрами, чей свет отражался в белоснежном фарфоре и серебряных приборах. Разговоры гудели приглушённо, как рой дорогих пчёл. Я сидела рядом с Пэйтоном, стараясь запомнить, какая вилка для чего, и слушая, как он с тем же ледяным спокойствием, с каким он «решает вопросы», обсуждает с седовласым банкиром какие-то муниципальные облигации.

Я чувствовала себя немного потерянной, но не напуганной. Его нога под столом время от времени касалась моей — не игриво, а утверждающе, как бы проверяя, на месте ли я. И этого было достаточно.

И вот, в разгар какой-то истории отца Пэйтона о слиянии компаний, в дальних дверях зала возникло движение. Появилась девушка. Не такая, как все остальные женщины здесь. На ней не было вечернего платья. Джинсы, облегающие, но потёртые, чёрная водолазка, кожаная куртка нараспашку. Её каштановые волосы были собраны в небрежный пучок, лицо почти без макияжа, но от этого оно не теряло выразительности — с острым подбородком, веснушками и живыми, зелёными глазами, которые сразу же принялись сканировать зал.

Её взгляд нашёл Пэйтона. И на её лице расцвела такая искренняя, широкая улыбка, что она осветила всё вокруг. Она, не обращая внимания на окружающих, почти побежала между столами.

— Пэйтон! Чёрт возьми, я не верила, что ты приедешь!

Она подбежала к нашему столу и, не задумываясь, обняла его за шею, пока он всё ещё сидел. Он не отпрянул. Наоборот, его руки поднялись и обняли её в ответ, ладонь легла ей на спину. Он даже на секунду прижал её к себе, и на его обычно каменном лице появилось что-то... мягкое. Не улыбка, но тень её. Знакомое, тёплое облегчение.

— Фиона, — произнёс он, и в его голосе прозвучала непривычная лёгкость.

Всё это заняло несколько секунд. Но для меня они растянулись в вечность. Я сидела, застыв, с вилкой в руке, наблюдая, как эта чужая девушка висит на моём парне, а он позволяет ей это. Внутри всё похолодело, а затем вспыхнуло знакомым, едким огнём ревности. Но я молчала. Я смотрела на Пэйтона, ожидая. Ждала, что он отстранит её. Что представит меня. Что-то.

Они наконец разъединились. Фиона отступила на шаг, её зелёные глаза тут же упали на меня, оценивающе, но без враждебности. Скорее с любопытством.

Пэйтон тоже посмотрел на меня. В его взгляде не было вины или смущения. Он положил руку на спинку моего стула.

— Лилит, это Фиона. Старый друг семьи. Фиона, это Лилит.

Фиона широко улыбнулась мне, и её улыбка была на удивление открытой.

— Привет, Лилит. О, прости за это вторжение. Я только что узнала, что Пэйтон в городе, и ворвалась как ураган, как всегда, — она говорила быстро, энергично, её жесты были размашистыми.

— Подруга семьи? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Мои глаза всё ещё были прикованы к Пэйтону.

Он кивнул, его пальцы слегка сжали мое плечо.

— Лучшая подруга Фейт. Моей сестры.

Последние два слова он произнёс чуть тише, и в них прозвучала вся та боль, о которой он говорил прошлой ночью. Фиона, услышав имя, на мгновение помрачнела, но тут же снова улыбнулась, на этот раз с грустинкой.

— Да, я та самая безумная подружка, с которой она крала сигареты и красила волосы в фиолетовый в четырнадцать, — сказала Фиона, и в её голосе прозвучала нежность. — Пэйтон потом нас отмазывал перед родителями.

Она села на свободный стул рядом, не спрашивая разрешения, словно это было самым естественным делом на свете. И для них, видимо, так и было. Она начала что-то быстро рассказывать Пэйтону о своей учёбе в Нью-Йорке, о какой-то выставке. Он слушал, изредка вставляя короткие реплики, и его осанка была расслабленной в её присутствии так, как я редко видела.

Я наблюдала. И понемногу ледяной комок ревности начал таять, сменяясь другим чувством. Она была осколком его прошлого, где была сестра, была нормальность, была какая-то лёгкость. И он, такой жёсткий и закрытый, позволял этому осколку существовать рядом с собой. Возможно, даже нуждался в нём.

Когда Фиона, наконец, извинилась и умчалась дальше — Мне нужно сказать привет ещё паре древних родственников! — Пэйтон снова повернулся ко мне.

— Она... особенная, — сказал он просто. —Она как... кусочек Фейт, который остался. Я обязан ей. Многим.