17.
* * *
Следующий день в университете ощущался иначе. Воздух казался не таким холодным, а серые стены коридоров — не такими давящими. Возможно, это был обман чувств, но даже скучная лекция по макроэкономике воспринималась как фон к тихому вихрю внутри меня. На губах всё ещё горело воспоминание о его поцелуях — нежных и жадных одновременно.
На большой перемене я вышла в относительно тихий коридор у запасного выхода, чтобы перевести дух и проверить телефон. Я ещё не успела ничего набрать, как почувствовала знакомое, мощное присутствие за спиной. Не страх, а оживлённое, тёплое напряжение пробежало по коже.
Прежде чем я обернулась, его руки упёрлись в стену по бокам от меня, мягко загоняя в ловушку из его тела и холодного бетона. Он не был грубым, это было скорее утверждение, близкое и неоспоримое. Его тень накрыла меня, а затем его губы коснулись моей шеи, чуть ниже уха. Дыхание было горячим.
— Я скучал, — прошептал он, и в его голосе была новая, непривычная хрипловатая нежность. Его губы скользнули к углу моих, заставив сердце бешено колотиться.
— Мы виделись час назад, — выдохнула я, но протест был слабым, и я сама повернула голову, чтобы поймать его следующий поцелуй.
Он отстранился на сантиметр, его карие глаза сверлили меня, полные какого-то сосредоточенного, тёмного тепла.
— Что делаешь сегодня вечером?
Вопрос был простым, но в его интонации сквозило нечто большее, чем просто планы. Это было приглашение. Начало чего-то, что он теперь, кажется, выстраивал заново, по новым правилам.
— Свободна, — ответила я, и мои собственные губы растянулись в лёгкую, почти неуверенную улыбку.
Уголок его рта дрогнул в ответ — тень той старой, уверенной усмешки, но теперь смягчённой.
— Хорошо. Я заеду за тобой. После семи.
Он не отпустил меня сразу. Вместо этого он взял мою руку в свою, большая ладонь полностью накрыла мою, и пальцы переплелись — крепко, но не сковывая. И так, держась за руки, мы пошли по коридору обратно к моей аудитории. Его шаги подстраивались под мои, он шёл рядом, а не впереди, заполняя пространство вокруг себя не грозовой энергией, а чем-то спокойным и уверенным.
У двери аудитории, где должна была быть следующая пара, нас уже ждали Несса и Джейден. Несса, прижавшись к Джейдену, стояла на цыпочках и нежно целовала его в щёку. Увидев нас, они синхронно обернулись.
Их взгляды упали на наши соединённые руки, затем поднялись на наши лица. На лице Нессы не было ни шока, ни осуждения, только широкая, понимающая улыбка, от которой у неё засветились глаза. Джейден кивнул, его обычная бесшабашность сменилась одобрительной, почти отцовской гримасой.
— Наконец-то, — просто сказала Несса, и её голос звучал тепло и искренне.
— Ага, наконец-то, — эхом отозвался Джейден, подмигивая Пэйтону.
Вокруг, конечно, оборачивались. Шёпот пробежал по коридору. Пэйтон Мурмайер, грозный и необщительный Пэйтон с четвёртого курса, идёт за руку со скромной, пухленькой первокурсницей Лилит, о которой никто ничего не слышал.
Пэйтон слегка сжал мои пальцы, прощальным жестом, затем поднёс мою руку к своим губам и оставил на костяшках быстрый, тёплый поцелуй. Его взгляд сказал «до вечера» яснее любых слов.
— Я буду ждать, — сказал он тихо, только для меня, отпустил руку и развернулся, уходя своим уверенным, широким шагом, растворяясь в толпе, которая расступалась перед ним уже по привычке.
Мы устроились на самом последнем ряду в аудитории, где голос профессора превращался в далёкое, монотонное жужжание. Несса, до этого несколько минут нервно перебирающая ручку, наклонилась ко мне так близко, что её шёпот был едва отличим от дыхания.
— Кстати, насчёт леса, — пробормотала она, глядя в конспект, будто обсуждала теорию спроса и предложения. — Перенесли. Джей сказал, что погода не та, да и... атмосфера. В общем, на следующей неделе, может.
Я кивнула, только сейчас вспомнив про те планы. Они казались теперь частью какой-то далёкой, нереальной жизни. До того, как всё перевернулось.
Несса помолчала, её пальцы всё быстрее теребили край страницы. Потом она снова наклонилась, и её шёпот стал ещё тише, губы почти касались моего уха. В её глазах читалось не беспокойство, а скорее мрачный, возбуждённый интерес к сплетне.
— Лилит... ты слышала про Винни? Того, с той вечеринки?
Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Я качнула головой, заставив себя сохранять нейтральное выражение.
— Его нашли, — продолжила она, глаза блестели. — В лесу. Пару дней назад. В жутком состоянии, говорят. Переохлаждение, побои... Сейчас в реанимации, в коме. Врачи говорят, шансы 50/50.
Внутри всё похолодело от воспоминания. От того, как грубые руки Винни хватали меня, его пьяное дыхание, его наглый взгляд. Часть меня, тёмная и неконтролируемая, сжалась от холодного, неприглядного удовлетворения. Пусть лежит. Но следом пришла волна стыда. И страха. Кто-то сделал с ним это. Кто-то жестокий. И этот кто-то был на свободе.
— Боже... — прошептала я наконец. — Кто?
Несса пожала плечами, разводя руками.
— Никто не знает. Копы копались, расспрашивали. У Винни куча долгов, тёмных дел. Могли и наркодилеры, и какие-то другие парни... Говорят, следов почти не оставили. Чистая работа, — сказала это с каким-то даже зловещим восхищением.
Мы обе замолчали, переваривая.
Но Несса, видимо, решила, что нагнетать достаточно. Она тряхнула головой, как бы отряхивая мрачные мысли, и её лицо озарила привычная, хитрая улыбка. Она снова зашептала, но теперь её тон стал игривым, доверительным.
— Ладно, хватит о грустном. Это его проблемы. Кстати, о сегодняшнем вечере. Что ты собираешься надеть? — она подмигнула. — Джей проболтался. Пэйтон ему сказал, что... пригласил тебя на свидание. Настоящее. Так что тут никаких джинсов и свитеров, ясно?
Её слова вернули меня в реальность, резко и с облегчением.
* * *
Его автомобиль остановился не у уютного загородного клуба, а у яркой, многоярусной неоновой вывески в самом центре города. «Aura». Я слышала о нём. Место, куда ходят, чтобы быть увиденными. Дорогое, громкое, чужое. У меня внутри всё сжалось.
Он вышел, обошёл машину и открыл мне дверь. Его лицо в свете вывески было невозмутимым, но я заметила, как его взгляд на секунду скользнул по моему скромному платью.
— Пойдём, — сказал он просто, и его рука легла мне на поясницу, направляя к входу. Прикосновение было твёрдым, властным, но не грубым. Оно говорило: «ты со мной, значит, тут всё под контролем». Это успокаивало и пугало одновременно.
Внутри был шум. Гул голосов, смех, звон бокалов. Воздух густой от смеси духов и дорогой еды. Всё блестело — хрусталь, столовое серебро, платья на женщинах. Я почувствовала себя мышью в клетке с павлинами.
Нас провели через зал к столику в относительно тихом углу, но всё равно на виду. Пэйтон отодвинул стул для меня, его движения были отточенными, светскими. Я села, чувствуя, как на меня смотрят. Его тень на меня, Лилит из старого домика, в этом храме шика.
Не успела я толком осмотреться, как к столику подошёл официант. Молодой, ухоженный, с идеальной улыбкой. Он поприветствовал Пэйтона почтительным кивком:
— Добрый вечер, мистер Мурмайер.
А потом его взгляд упал на меня. И задержался. На секунду дольше, чем нужно. В его глазах промелькнуло не просто профессиональное внимание, а живой, мужской интерес, смешанный с лёгким удивлением. Как будто он пытался понять, что я здесь делаю.
Я потупила взгляд, чувствуя, как горят уши. А затем почувствовала, как воздух за нашим столиком стал тяжелее. Я подняла глаза на Пэйтона.
Он не смотрел на официанта. Он смотрел в пространство перед собой, его лицо стало каменной маской. Но я видела, как напряглись мышцы его челюсти, как медленно, почти незаметно, сжались кулаки на коленях. Вся его огромная, сдержанная сила сконцентрировалась в этом молчаливом напряжении. Он не рявкнул, не сделал замечания. Он просто... замерз. И этого было достаточно, чтобы официант поспешно спохватился, сглотнул и, бормоча что-то о том, что принесёт меню, ретировался.
В наступившей тишине я услышала, как Пэйтон медленно выдохнул. Его пальцы разжались. Когда он поднял на меня взгляд, в его глазах ещё плавала остаточная тень той холодной ярости, но он заставил её уйти.
— Прости, — тихо сказал он, и в его голосе была досада. Не на меня. На ситуацию. На того парня. На то, что даже здесь, на его территории, кто-то посмел посмотреть на меня так.
Я просто покачала головой, не зная, что сказать. Меню в моих руках было тяжёлым, слова в нём плыли.
Когда мы сделали заказ (он снова взял инициативу на себя, но на этот раз коротко советуясь со мной: «Стейк? Рыба?»), и официант, теперь предельно собранный и не поднимающий глаз, удалился, наступила пауза. Я играла с краем салфетки, готовая к неловкому молчанию.
Но он заговорил первым. Не о еде. Не о декорациях.
— Я знаю, тебе здесь некомфортно, — сказал он ровно, его глаза были прикованы к моему лицу. В них не было насмешки. Было понимание. — Но я просто хочу показать тебе, что ты теперь часть этого. Ты... со мной, Лилит. И ты имеешь право находиться в таком месте.
Он сделал паузу, его взгляд стал глубже, серьёзнее.
— Я хочу, чтобы ты не боялась ни меня, ни этих взглядов и мест, — последнее слово он произнёс с едва уловимым напряжением. — Даже если мне придётся для этого всю вечер сидеть, как на иголках, и сдерживаться.
Его признание — «сидеть, как на иголках» — прозвучало не как жалоба, а как низкий, сдержанный рокот. Звук этой внутренней борьбы зажег во мне что-то дерзкое и порочное. Идея, что я, а не он, могу диктовать правила этой игры, даже на его территории, пульсировала в висках горячей волной.
Под массивной столешницей, в тени дорогой скатерти, скрывался целый мир. Мир, где не было места показным улыбкам и надменным взглядам. Только мы. И напряжение, которое он так старался сдержать.
Я медленно раздвинула колени под тканью платья. Шелк зашелестел, и его взгляд, до этого блуждавший по залу, мгновенно приковался к моему лицу. В его глазах вспыхнул мгновенный, животный интерес. Я не стала ждать. Острый носок моей туфли нашел его ногу не случайно — я целенаправленно прижалась к твердой икре, а затем, не отрываясь, повела вверх, вдоль всей длины его бедра, ощущая под брюками каждый напряженный мускул.
Он резко вдохнул, почти неслышно. Его пальцы сжали край стола, костяшки побелели. Но он не остановил меня. Наоборот. Его бедро под моей стопой стало еще тверже, подавшись навстречу.
— Ты играешь с огнем, маленькая, — его голос был густым, как мед, и полным обещания расплаты.
— А ты — на иголках, — парировала я, мой собственный голос звучал непривычно хрипло. Я надавила сильнее, проводя носком по внутренней стороне его бедра, к самой чувствительной области. Через ткань я чувствовала его ответ — мощный, недвусмысленный, полный той самой дикой силы, которую он пытался обуздать.
И тогда он рассмеялся. Тихим, низким смешком, который заставил мурашки пробежать по моей спине.
Его рука исчезла под столом. Большая, горячая ладонь грубо легла на мое колено, сжимая его так, что по коже побежали искры. Он не стал церемониться. Его пальцы впились в мое бедро, и вся моя дерзость мгновенно испарилась, сменившись пьянящим осознанием его власти. Он резко раздвинул мои ноги шире под столом, его рука скользнула вверх по внутренней поверхности бедра, срывая шелк платья и обнажая кожу.
Я ахнула, когда его шершавые подушечки пальцев нашли тонкое кружево моих трусиков. Он замер на секунду, его взгляд, горячий и тяжелый, впивался в меня, читая мой стыд, мой страх и дикое, предательское возбуждение. Потом одним резким движением он сдвинул хрупкое кружево в сторону.
Первое прикосновение его пальца к голой, влажной киске заставило меня задрожать. Я впилась пальцами в край стула, чтобы не вскрикнуть. Он не вошел внутрь. Нет. Он начал с жестокой, методичной медлительностью водить подушечкой большого пальца туда-сюда, по самому чувствительному месту, создавая невыносимое, восхитительное трение. Каждое движение было расчетливым, каждое — демонстрацией того, что даже здесь, на людях, мое тело реагирует только на него.
— Тише, — прошипел он, увидев, как губы мои дрогнули от сдерживаемого стона. Его глаза горели триумфом и темной страстью. — Все ведь смотрят. Думают, какая ты скромная. А под столом... под столом ты вся мокрая от моего прикосновения.
Он был прав. Я была. Стыд сгорал в пламени, которое он разжигал одним лишь пальцем. Он ускорил движения, добавив давление. Мир вокруг — свет, звуки, люди — поплыл, расплылся. Существовало только это: его палец, его взгляд, его власть и мое тело, предательски отзывающееся на каждое приказание.
Когда волна накатила, внезапная и сокрушительная, я закусила губу до крови, чтобы заглушить крик. Судороги прокатились по всему телу, я обмякла на стуле, тяжело дыша, глядя на него сквозь застилавшие глаза слезы.
Он медленно убрал руку, вытер пальцы о белую скатерть под столом с таким видом, будто совершал самое обычное дело. На его губах играла та самая, довольная, хищная улыбка.
— Вот видишь, — сказал он тихо, его голос снова стал бархатным, контролируемым. — Иногда чтобы снять напряжение... нужно просто найти правильный подход.
После той сцены под столом, где он снова напомнил, кто здесь держит власть даже в нежности, воздух между нами стал другим. Напряжённым, но не опасным. Сладким от невысказанных обещаний. Мы ели десерт — какой-то изысканный шоколадный мусс, который таял на языке, но мой мозг был занят другим. Он ловко отвечал на мои робкие вопросы об учёбе, о музыке, даже о погоде, но за этой безупречной светской маской я чувствовала глубокое, тёмное дно. Как айсберг.
Вино слегка развязало мне язык, притупило остроту страха. Я отставила крошечную чашечку с эспрессо и посмотрела на него прямо. Его карие глаза сразу же поймали мой взгляд, насторожились, почуяв серьёзность.
— Пэйтон, — начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я... мне всегда было интересно. Ты почти не бываешь на парах. У тебя эта машина, эта... вся эта жизнь, — я обвела рукой роскошный зал, — но ты же не работаешь барменом или официантом. Откуда... откуда всё это?
Я не упомянула пачку денег с той первой ночи. Не стала. Но они висели между нами призраком. Он знал, о чём я.
Он откинулся на спинку стула, его пальцы начали медленно барабанить по стеклянной столешнице. Тик-тик-тик. Звук был таким же размеренным и неумолимым, как его дыхание в темноте.
— Какая разница? — спросил он, но не враждебно. С интересом. Как будто проверял, как глубоко я готова копнуть.
— Большая, — настаивала я. — Я хочу знать, кто ты. Настоящий. Не тот, кто приходит в университет раз в неделю. А тот, кто... платит за всё наличными и может позволить себе ужин, который стоит как моя аренда за полгода.
Он задержал взгляд на мне, его лицо было нечитаемым. Потом он слегка наклонился вперёд, и свет от люстры упал на его скулы, отбрасывая резкие тени.
— Хорошо, — сказал он тихо, так что я еле расслышала сквозь гул зала. — Ты хочешь правду? Она тебе не понравится.
— Я уже давно перестала ждать от тебя того, что мне «нравится»,— парировала я, и в моём голосе прозвучала неожиданная даже для меня твёрдость.
Уголок его рта дрогнул. Почти улыбка. Почти.
— У моего отца... интересы. Широкие. Он — человек, который решает проблемы. А проблемы, — он сделал паузу, подбирая слова, — часто связаны с товаром, который одни люди очень хотят получить, а другие очень не хотят, чтобы они его получали. Или наоборот.
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Какой товар?
Он выдержал паузу, его взгляд был тяжёлым, как свинец.
— Разный. Иногда — электроника, которая «падает с грузовика». Иногда — информация. А иногда... — он медленно выдохнул, — химия. Которая меняет сознание. Делает людей счастливыми. Или зависимыми. И очень, очень богатыми.
Слова повисли в воздухе, отравляя его. Химия. Наркотики. Всё встало на свои места. Расслабленная уверенность Брайса, атмосфера в доме Винни, эти пачки наличных, которые появлялись у него из ниоткуда.
— Ты... ты торгуешь наркотиками? — прошептала я, и голос мой сорвался. Это было даже хуже, чем я представляла.
— Не торгую лично на углу, если ты об этом, — его тон стал резче, защитным. — Я обеспечиваю логистику. Безопасность. Связи. Это бизнес, Лилит. Как любой другой. Только прибыльнее.
— Как любой другой? — во мне что-то сорвалось. Страх сменился вспышкой чистой, белой ярости. — Это же отрава! Ты видишь, что они делают с людьми? Ты видел Нессу тогда? Она могла умереть! Или сойти с ума! А ты... ты на этом наживаешься?
Я не кричала. Я шипела, наклонившись через стол, забыв о приличиях, о его реакции. Всё, что я пережила из-за этого дерьма — страх, унижение, беспомощность — вылилось в этот обвинительный шёпот.
Он слушал. Не перебивал. Его лицо сначала стало каменным, а потом... потом на нём появилось что-то странное. Не гнев. Не раздражение. Какое-то... изумлённое любопытство. И в уголках его глаз зажегся тот самый опасный, восхищённый огонёк.
Я выпалила всё. Про аморальность, про риск, про то, что он умный, он мог бы заниматься чем угодно, а не этим. Закончила, тяжело дыша, ожидая, что он сейчас взорвётся.
А он просто сидел. Смотрел. И улыбался. Та самая медленная, довольная улыбка, которая всегда предвещала что-то непредсказуемое.
— Ты закончила? — спросил он наконец, его голос был мягким, почти ласковым.
Я кивнула, сжимая в руках салфетку так, что пальцы побелели.
Тогда он наклонился ещё ближе, через стол, и его следующий шёпот обжёг меня, как раскалённое железо:
— Знаешь что, малышка? Я только что влюбился в тебя ещё сильнее.
Я аж отшатнулась. Что?
— Никто, — продолжил он, его глаза сияли тёмным восторгом, — абсолютно никто в моём мире не позволил бы себе так со мной разговаривать. Все знают, чем это кончается. А ты... ты стоишь посреди этого ада, который я отчасти создал, и читаешь мне лекцию о морали. Безоружная. Требуя, чтобы я стал лучше. Потому что, блять, ты в это веришь.
Он покачал головой, всё ещё улыбаясь этому своему внутреннему открытию.
— Это самое безумное и самое сексуальное, что я когда-либо видел. Ты пытаешься спасти душу того, у кого её, по общему мнению, нет. И чёрт возьми... у тебя почти получается заставить меня почувствовать угрызения совести. Почти.
Он откинулся, его взгляд стал тяжёлым, влажным, полным какого-то нового, жуткого обожания.
Я отпила воды, пытаясь смыть ком в горле. Он продолжал смотреть на меня этим новым, тяжёлым взглядом.
— Я не пытаюсь быть сексуальной, — выдохнула я наконец, ломая этот гипнотизирующий контакт. — И не пытаюсь тебя спасти, как героиня из плохого фильма. Я просто... Я переживаю. Этот твой «бизнес»... Он никогда не заканчивается чем-то хорошим. Ты же сам это знаешь. Рано или поздно...
— Рано или поздно что? — он подхватил, его голос стал тише, интимнее. — Меня посадят? Или кто-то решит, что я стал проблемой?
Я молча кивнула, не в силах выговорить самые страшные варианты.
Он улыбнулся. Улыбкой человека, у которого есть ответ на всё. Он протянул руку через стол, и его пальцы обхватили моё запястье. Нежно, но так, что я почувствовала всю его силу. Его прикосновение всё ещё заставляло вздрагивать.
— Если что, — сказал он, глядя мне прямо в глаза, и в его взгляде не было ни капли сомнения, только железная уверенность, — если облава, если конкуренты, если что угодно... я за пять минут буду у твоего порога. Мы сядем в машину, доедем до аэропорта, и через три часа будем пить кокосы на каком-нибудь острове, где у меня всё подготовлено. У тебя будет новый паспорт, новая жизнь. Всё, что захочешь.
Он говорил это так буднично, как будто обсуждал поездку на выходные.
Он не обещал, что ничего не случится. Он обещал, что если случится — он увезёт меня с собой.
Я невольно рассмеялась. Коротким, нервным смешком. Это было так сюрреалистично. Пять минут назад мы говорили о наркоторговле, а теперь он планирует наш побег на тропический остров.
— Ты смеёшься, — он не отпускал мое запястье, его большой палец начал совершать медленные круги по чувствительной коже. — А я серьёзно. Ты теперь в моём мире. И я беру на себя ответственность за то, чтобы в нём тебе было безопасно. Или чтобы у тебя был выход из него.
От этих слов стало жарко и холодно одновременно. Ты теперь в моём мире. Это звучало как приговор и как обещание.
Он, кажется, почувствовал, что нагнетал достаточно. Его взгляд смягчился, он отпустил мою руку и откинулся, позволяя вечеру вернуться в более спокойное русло. Разговор снова коснулся нейтральных тем, но подтекст изменился навсегда.
Когда подали счёт (он, конечно, оплатил его толстой пачкой наличных, даже не глядя), он вдруг спросил, глядя куда-то мимо меня:
— Тебе нравится твой домик? Тот, в котором ты сейчас живешь?
Вопрос прозвучал невинно, но я тут же насторожилась. В его голосе был тот самый оттенок, который появлялся, когда он что-то задумывал. Лёгкий, почти неуловимый намёк.
— Нравится? — я пожала плечами. — Он... старый. Скрипит. Зато свой. Точнее, съёмный.
Он кивнул, его пальцы снова начали барабанить по столу.
— Не хочешь переехать ко мне? — резко спросил он, заставляя меня подавиться водой.
Поставив стакан на место, я наконец перевела свой взгляд на него.
— Нет, — вырвалось у меня почти само собой. Голос прозвучал чуть хрипло, но твёрдо. Чёрт, да я сама удивилась.
Он даже не поморщился. Просто бровь чуть приподнялась. «Слишком быстро?»
— Слишком... всё, — я вздохнула, запутав пальцы в складках платья под столом. — Пэйтон, смотри. Ты только что вывалил на меня тонну информации о том, чем ты, оказывается, занимаешься. У меня в голове ещё эхом отдаётся «логистика» и «химия». А ты уже про переезд. Я ещё даже не... не переварила.
Я посмотрела на него, пытаясь объяснить то, что клокотало внутри. — Мой домик — он старый, да. Там скрипит пол, и зимой из щелей дует. Но он мой. Я сама выбрала его, когда приехала. Я там плачу за свет и воду. Это мой... дом. Понимаешь? А если я перееду туда, к тебе... Это будет как признать, что я теперь на полном твоём обеспечении. Как... содержанка, что ли. Я так не могу.
Он слушал, не перебивая. Лицо стало непроницаемым, но в глазах что-то мелькало. Не злость. Скорее, какое-то напряжённое раздумье.
— Я не предлагаю содержать тебя, — наконец сказал он, его голос был ровным, без эмоций. — Я предлагаю безопасное жильё. Там, где я могу быть уверен, что с тобой всё в порядке.
— Да я и в своём домике в порядке! — я не выдержала, и в голосе прозвучали нотки той самой, старой обиды. — Пока в него не вламываются!
Мы оба замолчали. Фраза повисла в воздухе, грубая и неудобная. Он первым отвёл взгляд, посмотрев куда-то в сторону зала.
— Хорошо, — произнёс он тихо, и в этом слове была непривычная уступчивость. — Оставайся в своем доме.
От неожиданности я даже расслабилась на секунду. Слишком легко. С ним никогда не бывает легко.
— Но, — он повернул ко мне голову, и в его глазах зажёгся тот самый, хищный огонёк, который я знала слишком хорошо, — я хочу ключ.
Я замерла.
— Чего?
— Ключ от твоего дома, — повторил он, и губы его тронула лёгкая, кривая усмешка. — Ты хочешь независимость? Хочешь жить в своем доме? Отлично. Но я хочу знать, что дверь для меня не заперта. Что если ночью тебе приснится что-то плохое, или просто... захочется меня винить, — он сделал паузу, — я смогу быть рядом. Не спрашивая разрешения каждый раз у твоего кривого замка.
— Это нечестно, — пробормотала я, но уже без прежней силы. Потому что часть меня... часть меня глупо облегчилась. Он не будет ломиться. У него будет ключ. Это было и страшно, и... странно успокаивающе.
— Я никогда и не играю честно, Лилит, — его улыбка стала чуть шире.
Он протянул руку через стол, не для рукопожатия, а просто положил ладонь вверх, ожидая. Жест был одновременно вызовом и предложением мира.
Я смотрела на его большую, сильную ладонь. На шрамы на костяшках. И думала о том самом кривом замке на своей двери, который он, наверное, всё равно мог бы выбить одним ударом, если бы захотел.
Медленно, будто моя рука двигалась сама по себе, я опустила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, тёплые и твёрдые.
— Договорились, — прошептала я.
____________
Прода на 15 звездочек и 45 подписчиков в тгк: viahill1