16.
* * *
Тиканье часов превратилось в оглушительный грохот в моей голове. Шестьдесят минут ожидания, шестьдесят минут, за которые я тысячу раз передумала, пыталась надеть что-то кроме халата, но руки не слушались, и в итоге я лишь туже затянула пояс, будто он мог стать бронёй.
Стук. Точный, твёрдый, негромкий. Три удара. Сердце рванулось в горло, застряло там, мешая дышать.
Я подошла к двери, моя ладонь скользнула по холодной металлической ручке. Вдох. Выдох. Я открыла.
Он стоял на пороге, залитый тусклым жёлтым светом уличного фонаря. Тёмная водолазка, чёрная кожаная куртка, джинсы. Его привычная униформа власти и отчуждения. Но что-то было не так. Линия его плеч казалась менее прямой. Или это игра света? В глазах, тех самых пронзительных карих глазах, не было привычной ледяной насмешки или всепоглощающей ярости. В них была... усталость. Глубокая, всепроникающая. И что-то ещё, что я не могла назвать.
Он не сказал ни слова. Просто смотрел. Молчание между нами было густым, как смог.
Я отступила, пропуская его внутрь, не в силах вымолвить приветствие. Он переступил порог, и его присутствие тут же заполнило крохотную прихожую, сжало воздух. Он закрыл дверь за собой. Щелчок замка прозвучал как приговор.
Я повернулась и прошла в гостиную, к своему старому дивану, не оборачиваясь. Слышала его шаги за спиной – тяжёлые, но не грозные. Он остановился в дверном проёме, не решаясь войти дальше, как будто боялся осквернить это пространство своим присутствием.
Я стояла посреди комнаты, спиной к нему, глядя в темное окно, в котором отражалась наша с ним немая сцена.
— Зачем ты попросил приехать? — мой голос прозвучал хрипло. — Чтобы сказать «прости» и уехать? Чтобы стало легче тебе?
— Нет. — Его ответ был коротким, но в нём не было привычной резкости.
Я обернулась. Его лицо было в тени, но я видела напряжение в его челюсти.
— Тогда зачем? — голос мой начал дрожать, но я сжала кулаки внутри рукавов халата. —Чтобы снова напомнить, что я твоя вещь? Что ты можешь вломиться когда захочешь, взять что захочешь... как тогда, после вечеринки? Как в ту ночь, когда ты впервые... — я не смогла договорить, ком подкатил к горлу.
Он не перебивал. Стоял, слушая, и каждый мой удар словом, казалось, физически ранил его.
— Ты говорил, что я никто. Что я не имею права... чувствовать что-либо кроме боли от тебя и страха перед тобой, — слёзы текли по моим щекам, но я не вытирала их. Пусть видит. Пусть видит, что он натворил. — А потом... потом ты вдруг обнимаешь меня. Говоришь «я здесь». И... и что мне с этим делать, Пэйтон? Как это совместить?
Мои слова повисли в воздухе, тяжёлые и невыносимые. Он молчал. Глаза его были прикованы к моему лицу, и в них бушевала буря, которую он не выпускал наружу.
— Я не знаю, — наконец вырвалось у него, тихо, сдавленно. Это прозвучало как самое страшное признание из всех возможных. Он, всегда знающий всё, всегда контролирующий всё, не знал.
Потом он сделал шаг вперёд. Не наступающий. Просто... сокращая дистанцию. И затем, на глазах у меня, этот высокий, мощный, вселяющий ужас во всех парень медленно, как будто против веса всего мира, опустился на колени. Прямо там, на пороге моей убогой гостиной.
Он не смотрел вверх, на меня. Его взгляд был опущен в пол, в старые скрипучие половицы. Его руки лежали на коленях, сжатые в кулаки, сухожилия выступили белыми верёвками.
— Ты права, — прошептал он, и его голос был настолько тихим, что я еле расслышала. — Во всём. Каждое твоё слово... это правда.
Он поднял голову. И в его глазах не было ни капли защиты. Только голая, неприкрытая, невыносимая вина. И боль. Такая глубокая, что я инстинктивно отшатнулась.
— Я не могу сделать так, чтобы ты всё забыла. Ни одно мгновение. Ни одну слезу, — он говорил, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал из себя осколки стекла. — И я не имею права просить прощения. Я приехал не за этим.
— Так зачем? — выдохнула я, сама уже не понимая, чего хочу услышать.
Он смотрел на меня, и в его взгляде была та же самая потерянность, что и в моей душе.
— Чтобы ты знала... что я это вижу. Что я это помню. Всё. И что... — он замолчал, сглотнув. — Что я больше не хочу быть тем, кто причиняет тебе эту боль.
В комнате стало так тихо, что я услышала, как за стеной капает кран. Он стоял на коленях. Пэйтон Мурмайер. На коленях. В моём доме. И это зрелище было страшнее и сокрушительнее любой его жестокости. Потому что оно ломало все правила. Стирало все понятные, пусть и ужасные, границы.
Я не знала, что сказать. Не знала, что чувствовать. Ненависть смешалась с чем-то невероятно щемящим и опасным.
Он стоял на коленях, и этот образ жёг сетчатку сильнее, чем любое его насилие. Его слова, тихие и разбитые, висели в воздухе между нами, как ядовитый туман. Я больше не хочу быть тем, кто причиняет тебе эту боль. Казалось бы, это то, чего я должна была ждать. Мечтать услышать. Но сейчас они звучали как худшая из пыток.
Всё во мне кричало от несоответствия. Этот парень на полу — и тот, кто вломился ко мне ночью. Тот, кто сейчас смотрит на меня глазами, полными такой искренней муки, — и тот, чьи глаза холодно блестели от возбуждения, когда я рыдала под ним. Мой мозг отказывался соединять эти образы в одного человека.
Он увидел мою борьбу. Увидел смятение в моих глазах. И, кажется, принял его за слабый проблеск надежды. Он медленно поднялся с колен, но не выпрямился во весь рост, оставаясь ниже меня, словно и дальше пытаясь уменьшить свою угрозу.
— Я всё исправлю, Лилит, — его голос приобрёл новую, странную интонацию — настойчивую, почти умоляющую, но лишённую привычного давления. — Я дам тебе всё, что угодно. Пространство. Время. Я буду... другим. Я стану другим.
Он говорил, и его слова были как красивые, хрупкие пузыри, лопающиеся о шрамы в моей памяти. «Другим». Как можно стать другим, когда твоё «я» оставило такие глубокие раны на моей душе и теле?
— Это больше не повторится, — он выдохнул, и в его глазах горела какая-то отчаянная решимость. — Ни одного грубого слова. Ни одного прикосновения без твоего разрешения. Ничего из того, что было. Я... я научусь.
Научишься. Слово звучало так по-детски. Так наивно.
— Дай мне ещё один шанс, — он сделал шаг вперёд, но не для того чтобы схватить, а как будто пытаясь сократить пропасть. — Один. Последний. Просто... дай мне попробовать быть тем, кем я должен был быть с самого начала.
Его голос дрогнул. В нём была неподдельная, оголённая боль. И обещание. Обещание рая после всего ада, который он же и устроил. Это было так соблазнительно. Так опасно. Вся моя израненная душа, уставшая от страха и ненависти, рванулась навстречу этому призраку надежды. А что, если?.. А вдруг?..
Но потом я посмотрела вглубь его карих глаз. И за всей этой болью и покаянием я увидела то же самое, что всегда пугало меня больше всего — его всепоглощающую, неконтролируемую интенсивность. Раньше она выражалась в жестокости. Теперь — в этом вихре раскаяния и обещаний. Но суть была та же. Он не знал полумер. Не знал границ. И если я скажу «да», эта новая, «исправленная» версия поглотит меня с той же безжалостной силой, только теперь под соусом вины и желания искупить.
Вся ярость, вся обида, вся несправедливость, которые копились месяцами, поднялись внутри меня единой, горькой волной. Она смела сомнения. Смела эту опасную, предательскую жалость.
Я резко отвернулась от него, к темному окну, чтобы не видеть, как дрогнет его лицо. Горячие слёзы хлынули из глаз, но голос мой, когда я заговорила, был твёрдым. Твёрже, чем когда-либо с ним.
— Уходи, Пэйтон.
В комнате воцарилась ледяная тишина. Я слышала, как он замер. Слышала, как его дыхание оборвалось.
— Лилит... — это было не больше, чем шёпот, полный растерянности и боли.
— Я сказала, уходи, — перебила я, сжимая края халата так, что пальцы онемели. — Твои обещания... они ничего не значат. Они просто ещё одна форма контроля. Ты не можешь это «исправить». Просто... уйди. И оставь меня в покое. Навсегда.
Последнее слово повисло в воздухе, тяжелое и окончательное. Навсегда.
Я не оборачивалась. Не могла. Я стояла, глядя в своё отражение в тёмном стекле — бледное, искажённое рыданиями, но с прямыми плечами. И слушала. Слушала, как за спиной раздаётся один-единственный, тяжёлый выдох. Потом — медленные, неуверенные шаги к двери. Щелчок ручки. Скрип открывающейся двери. И... тишина.
* * *
Ледяной ветер рвал затянутое низкой серой пеленой небо, хлестал по щекам острыми иглами. Я сидела на широком, холодном подоконнике в университетском коридоре, прижавшись лбом к ледяному стеклу. За окном январь вымещал свою тоску – голые, чёрные ветви деревьев хлестали по воздуху, с крыш свисали хрустальные глыбы сосулек. Внутри было тепло, почти душно, но меня пробирала внутренняя дрожь.
— ...и он такой, представляешь, в одном ботинке по снегу домой пёрся! — Джейден, закутанный в объёмный худи, жевал сэндвич и хохотал, рассказывая очередную историю про Чейза. Его щёки были розовыми от холода с улицы, дыхание окрашивало воздух перед ним лёгким парком.
Я пыталась улыбнуться, кивала, но взгляд мой снова и снова уплывал в мутную белизну за окном. С того вечера, когда я выгнала Пэйтона, прошло несколько дней. И каждый из них был длиннее предыдущего, наполненный этой леденящей, гулкой тишиной, которая звенела в ушах громче любой музыки.
Смех Джея стих. Он отложил сэндвич, достал из кармана телефон. Его лицо, обычно такое беззаботное, стало сосредоточенным, потом нахмурилось.
— Опять молчит. Вообще ни одной прочитанной.
Я не спрашивала. Знание тяжелым свинцовым шаром опустилось в желудок.
— Пэйтон, – подтвердил мои догадки Джейден, с силой выдыхая пар. – Третий день. Как сквозь землю провалился. Не в клубе, не в зале... Ничего. Даже машину его вчера у гаража видел – стоит, вся в инее.
Он посмотрел на меня, и в его глазах было не просто беспокойство друга. Было понимание. Острое, неудобное понимание. Он опустил голос, наклонился ближе, хотя вокруг никого не было.
— Лилит, я такое впервые вижу. Он... он будто с катушек съехал. Но не в ту сторону, как обычно. — Джейден покрутил пальцем у виска. – Он не злой. Он... опустошённый. Я его вчера у машины видел – сидит, просто смотрит в одну точку. Говорю ему что-то, а он будто сквозь меня смотрит.
Он помолчал, собираясь с мыслями, его взгляд стал пронзительным.
— Я знаю Пэйтона с детства. Видел его в разных состояниях. Но это... Это впервые. Понимаешь?
Я не отвечала. Горло сжалось. Я смотрела в свой учебник, но буквы плыли.
Джейден понизил голос до шёпота, почти до неслышного.
— Он впервые в жизни влюбился. По-настоящему. И его... отвергли.
Слова повисли в воздухе, раскалённые и невыносимые. Влюбился. Отвергли. Они ударили прямо в солнечное сплетение, вышибая воздух. Я отвернулась к окну, чтобы скрыть дрожь в губах.
— Он сам сделал так, чтобы его отвергли, Джей, – выдохнула я, и мой голос прозвучал чужим, плоским.
Джейден молча покачал головой. Не в знак несогласия. Скорее, с какой-то грустной мудростью, которой я от него не ожидала.
— Все заслуживают шанса, Лилит. Даже такие, как он. Особенно такие, как он. Потому что если уж такой, как Пэйтон Мурмайер, что-то обещает... – он посмотрел мне прямо в глаза, – даже самое мелкое, дурацкое обещание в детстве... он его всегда выполнял. Всегда. Он не умеет иначе. Если дал слово – это закон. Даже если это слово – стать другим.
Он замолчал, давая мне переварить. А переварить было нечего. Внутри всё кричало от противоречий. Ненависть боролась с тем самым «щёмящим и опасным» чувством. Страх – с воспоминанием о нём на коленях, с голосом, ломавшимся на словах «прости». И теперь эти слова Джея – «впервые влюбился», «всегда выполнял».
Он не врал. Джейден не умел врать, особенно с таким серьёзным лицом.
Я резко спрыгнула с подоконника, едва не уронив учебник.
— Мне... мне надо идти. Спасибо, Джей. За... за разговор.
— Лилит, подожди... – он протянул руку, но я уже разворачивалась и почти бежала по длинному коридору. Сердце колотилось как сумасшедшее, в висках стучало.
Он впервые влюбился. Он всегда выполнял обещания.
Мои ноги сами понесли меня. Не к выходу на улицу. Вниз по лестнице, через холл, мимо удивлённых студентов. Мысли неслись впереди меня: его опустошённое лицо, его слова о том, что он «больше не хочет» причинять боль, его обещание... Обещание, которое, по словам Джея, он сдержит.
Я вылетела через тяжёлые двери на улицу. Ледяной шквал ударил в лицо, сразу заломил дыхание. Снег колол глаза. Я натянула капюшон, зарылась лицом в шарф и пошла, почти бежала, против ветра. Не думая, не планируя, я свернула не в сторону своего домика, а в сторону центра города. Туда, где днём царила деловая суета, а ночью зажигались неоновые вывески клубов, где он обычно проводил время.
Снег хрустел под ботинками, ветер выл, завывая в узких проходах между зданиями. Я бежала, не чувствуя холода, сжимая в руке телефон, на который так и не решилась набрать номер. Мне нужно было увидеть. Увидеть его. Пока эта ледяная решимость, эта странная, щемящая тревога, не растаяла под натиском страха и вьюги.
Дверь в «Эклипс» поддалась с трудом, встретив меня волной затхлого тепла, запаха старого паркета и слабого аромата чистящих средств – клуб был пуст, готовился к вечеру. Охранник у гардероба что-то крикнул вслед, но его голос потерялся в гулком пространстве. Я бежала по тёмному залу мимо пустых столиков, отражавших бледный дневной свет из-за зашторенных окон. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках, заглушая все звуки.
Вип-ложа в конце зала была скрыта тяжёлым бархатным занавесом. Я откинула его, не раздумывая. Внутри царил полумрак, нарушаемый только лучом прожектора, направленного на маленькую сцену с пилоном. И тихо звучащая, меланхоличная электронная музыка.
Он сидел в глубоком кресле, спиной ко мне, силуэт его был неподвижен, как изваяние. На шесте под лучом прожектора медленно, почти медитативно крутилась танцовщица. Её тело, блестящее от масла, изгибалось в сложных, но на удивление грациозных движениях. Она была красива, пусто красива, как холодная фарфоровая кукла.
Я не увидела её. Я видела только его спину. Напряжённые плечи под тёмной водолазкой, склонённую голову.
Я сделала шаг вперёд, потом ещё. Пол поглощал звук шагов. Я подошла почти вплотную, моё дыхание, ещё прерывистое от бега и холода, должно было быть слышно.
Он не обернулся. Но его спина... она будто замерла ещё больше. Он почувствовал меня.
Я обошла кресло и встала перед ним, преграждая ему вид на сцену. Мой капюшон сполз, волосы были влажными от растаявшего снега, щёки горели.
Он поднял глаза.
Я ожидала увидеть пустоту, о которой говорил Джей. Но это было не так. Его карие глаза были живыми, но в них бушевала буря – усталость, растерянность, какая-то глубокая, незнакомая уязвимость. Они были красноватыми у краёв. От недосыпа? Или от чего-то ещё? Увидев меня, в них вспыхнула молния чистого, неподдельного шока. Его губы чуть приоткрылись, но он не произнёс ни звука.
Мне не нужны были его слова. Мне нужно было выговориться, пока не передумала, пока ледяной ком в груди не заморозил снова все чувства.
— Мне... Джейден сказал, — начала я, голос хриплый, сбивчивый. Снег таял на моих ресницах, капли смешивались с чем-то горячим на щеках. — Что ты... что ты не отвечаешь. Что ты пропал. Что ты... впервые.. — я сглотнула ком, мешавший говорить. — Я ошиблась, Пэйтон. Ошиблась, когда сказала, что не прощу. Я... я не знаю, смогу ли. Но я хочу... хочу дать тебе тот шанс. Последний. Потому что...
Я сделала глубокий, дрожащий вдох, глядя прямо в его потрясённые глаза, и прошептала то, что боялась признаться даже самой себе:
— Потому что я тоже впервые влюбилась. И он оказался самым сложным, самым пугающим и... сломанным парнем на свете.
Время остановилось. Звук музыки, движение танцовщицы на периферии зрения – всё это превратилось в размытый фон. Он смотрел на меня, и в его глазах что-то надломилось. Какая-то внутренняя плотина. Шок сменился чем-то невероятно болезненным и ярким.
Он резко, почти порывисто вскочил. Его движения всегда были мощными, но сейчас в них была какая-то новая, сдерживаемая сила. Он не схватил меня. Он просто шагнул вперёд, закрывая своим телом весь мир. Его руки поднялись, коснулись моих щёк, влажных от слёз и снега. Его прикосновение было... аккуратным. Бережным, как будто я была изо льда и могла рассыпаться.
А потом он наклонился.
Его губы коснулись моих. Это не был поцелуй захвата, не был поцелуй-наказание. Это был поцелуй... признания. Нежный, вопросительный, полный такой невыносимой нежности и благодарности, что у меня подкосились ноги. В нём не было страсти – была какая-то глубокая, тихая отчаянность, как у человека, нашедшего в пурге тёплый огонь.
Я зажмурилась, отвечая на поцелуй, цепляясь руками за складки его водолазки, чтобы не упасть. Всё – боль, страх, зима, одиночество – отступило, смытое этим единственным, невероятно тёплым прикосновением.
На краю сознания я заметила, как луч прожектора погас. Лёгкие, почти бесшумные шаги удалились. Танцовщица, проявив такт, которого я от неё не ожидала, исчезла, оставив нас в полной темноте вип-ложи, нарушаемой только скупым светом из зала и нашим сбившимся дыханием.
Когда он наконец оторвался, мы стояли, почти касаясь лбами, в полной тишине. Его дыхание было тёплым на моих губах. В его глазах, так близко, я больше не видела ни хладнокровного хищника, ни сломленного человека. Я видела просто Пэйтона. Запутавшегося, растерянного, обещавшего меняться. И того, в кого я, против всякого смысла, влюбилась.
— Ты вся заледенелая, — прошептал он хрипло, его большие, тёплые ладони смыкались на моих плечах, словно пытаясь согреть. Голос его был неуверенным, новым.
Я сделала шаг назад, всё ещё держась за его водолазку, и потянула его за собой к низкому бархатному дивану у стены. Он не сопротивлялся, позволив усадить себя, его взгляд не отрывался от моего лица, полный немого вопроса и ещё не растаявшей потрясённости.
Не давая ему опомниться, я пристроилась сверху, усевшись на его твёрдые бёдра. Холод моего мокрого от снега джинсового комбинезона должен был проникать сквозь ткань, но он даже не дрогнул. Мои руки, смелые от чего-то нового и горячего внутри, обвили его шею. Я снова притянула его к себе и прикоснулась губами.
На этот раз поцелуй был чуть увереннее, но всё таким же исследующим, нежным. Он ответил мгновенно, его губы размягчились, начали двигаться в такт моим. Одной рукой он крепко обнял меня за талию, прижимая так близко, что я почувствовала каждый мускул его торса. Другая его рука легла ниже, на изгиб моей спины, а затем, медленно, почти нерешительно, спустилась на мою попу, зажатую в мокрой ткани.
Его большая, тёплая ладонь полностью накрыла её, сжала с такой осторожной, но непререкаемой силой, что из моей груди вырвался тихий, сдавленный стон. Звук был поглощён его ртом. Я почувствовала, как он отвечает на него — его пальцы впились чуть сильнее, его поцелуй стал глубже, влажнее, в нём проснулась знакомая, но теперь сдерживаемая страсть.
Он не рвал одежду. Не пытался подчинить. Он просто держал меня, целовал, а его ладонь на моей попе была одновременно и обладанием, и вопросом. Признанием моей формы, которую он так любил, и проверкой новой границы — можно ли вот так? Можно ли без боли?
Я ответила, углубляя поцелуй, прижимаясь к его ладони всем телом, позволяя ещё одному тихому стону сорваться с губ прямо в его рот. Этот звук, казалось, разорвал в нём последние преграды. Его объятие стало крепче, поцелуй — отчаяннее, но всё ещё удивительно контролируемым. Как будто он боялся, что одно неверное движение, один слишком резкий захват — и этот хрупкий лёд доверия между нами снова треснет.
Мы сидели в темноте, слившись воедино — его твёрдость подо мной, моя мягкость в его руках, и этот бесконечный, нежный, жаркий поцелуй, который был началом всего и обещанием чего-то совсем нового.