15.
* * *
Пэйтон Мурмайер.
Город спал. Улицы были пустынны, залиты жёлтым светом фонарей, который не спасал от ползучей темноты между домами. Я ехал на чёрном внедорожнике и единственным звуком был низкий гул двигателя и биение собственной крови в висках. Я не злился. Я был спокоен. Холодно, мертвенно спокоен. Это было состояние перед прыжком, перед ударом, когда весь мир сужается до одной точки.
Точкой был Винни.
Чертов Винни со своими грязными руками и наглым взглядом. Он посмел. В моём присутствии. Испугать то, что по умолчанию уже было моим. Лилит на том диване — сжавшаяся, трясущаяся, с глазами, полными животного ужаса не от меня, а от кого-то другого, — эта картинка въелась в мозг, как осколок. Я пытался думать, что делаю это лишь из чувства собственника, а не потому что хочу защитить ее.
Я отрицал эту мысль всеми возможными способами. Гнал эти мысли прочь, как слабость. Она — удобная игрушка. Сочная, пугливая, идеальная для того, чтобы срывать на ней своё напряжение. Ничего больше. Но ярость, которая клокотала во мне последние два дня, была направлена не на неё. Она была направлена на него. На того, кто нарушил негласные правила.
Его дом был тёмным. Я знал, где окно его спальни — первокурсниками мы туда пару раз вламывались ради адреналина. Замок на двери пал от двух точных ударов лома. Я вошел внутрь, как тень. В спальне пахло травкой, дешёвым парфюмом и потом. Он спал, разметавшись, храпел. Мирно.
Я не стал тратить время. Подошёл к кровати, и прежде чем он успел даже шевельнуться от скрипа половиц, моя рука в плотной кожаной перчатке со всей силы врезалась ему в висок. Глухой, мокрый звук. Храп оборвался. Его тело обмякло. Ни крика, ни борьбы. Чистая работа.
Я связал ему руки и ноги пластиковыми стяжками, засунул кляп из изоленты и собственных носков в рот, замотал голову мешком из-под строительного мусора, чтобы не пачкать багажник. Выволок его, как тушу, спустил по лестнице и швырнул в открытый отсек. Хлопнул крышкой.
Дорога в лес заняла чуть больше часа. Я ехал и думал не о нём. О ней. О том, как она вздрогнула от моего прикосновения в гостиной, но потом... потом прижалась. На секунду. И я, чёрт возьми, почувствовал не триумф, а что-то другое. Какое-то ёбнутое удовлетворение.
Я свернул на грунтовку, машину бросало на ухабах. Винни в багажнике начал стонать, приходить в себя. Мне было плевать.
Нашлась полянка. Я выключил фары, потом зажёг их снова, направив на стену деревьев. Свет выхватывал из тьмы призрачные стволы, создавая жутковатую сцену. Я вытащил Винни, волоком оттащил к мощному дубу. Привязал стяжками к стволу так, что он не мог пошевелиться. Снял с его головы мешок. Его лицо было бледным, в полумраке, с тёмным синяком на виске. Он застонал сквозь кляп.
Я отступил на шаг, оценивая работу. Потом с размаху врезал ему по щеке открытой ладонью. Звук шлепка был резким в лесной тишине.
Он дёрнулся всем телом, глаза закатились, а потом фокус в них вернулся. Сначала — дезориентация, боль. Потом — осознание. Ужас. Чистый, немой ужас, когда он увидел меня, стоящего перед ним в свете фар, лес вокруг и понял, где он и что с ним.
Я наклонился, чтобы наши глаза были на одном уровне. В его зрачках отражался свет фар и моё лицо — пустое, как камень.
— Привет, Винни, — сказал я тихо, почти ласково. — Вспомнил меня? Вспомнил, чью девочку ты пытался потрогать в своём блядском туалете?
Он замотал головой, пытаясь что-то вымолвить сквозь кляп. В его глазах была мольба. Предложение денег. Обещание чего угодно.
Я выпрямился, доставая из кармана складной нож. Лезвие блеснуло в свете фар.
— Давай поговорим о манерах, — продолжил я, и моё спокойствие было страшнее любой ярости. — И о том, почему некоторых девочек трогать нельзя. Никогда.
Он смотрел на меня. В его глазах плескался тот самый ужас, который я видел у Лилит, но, чёрт возьми, это было совсем не то. У неё этот страх был чистым, почти животным. В нём была... хрупкость. У Винни же за ужасом сразу же полезла грязь: расчёт, попытка найти слабину, паническое мельтешение мыслей о том, как выкрутиться. Это не трогало. Это лишь добавляло отвращения.
Я щёлкнул ножом. Звук тонкого, острого лезвия, выходящего из рукояти, был идеально чистым в ночной тишине. Он заставил Винни дёрнуться, как на верёвочке.
— Смотри на меня, — сказал я без повышения голоса. — Только на меня.
Я подошёл ближе. Свет фар падал сзади, отбрасывая мою огромную тень прямо на него, поглощая его привязанное тело. Я начал с куртки. Дорогущая, похоже, брендовая хуйня. Я приставил острие к молнии у горла. Он замер, перестав дышать.
Я не стал возиться с застёжкой. Я просто надавил и провёл лезвием вниз. Металлические зубцы молния расходились с тихим, шипящим звуком, а за ними рвалась и ткань. Лезвие шло легко, но я водил им не по прямой.
Сначала от ключицы, потом через грудь к животу. Тонкая красная полоска выступила сразу, будто сама собой, следом за движением ножа. Винни взвыл сквозь кляп, тупо, как раненый скот.
Куртка распахнулась, обнажив футболку. Я крючком лезвия зацепил ткань у плеча и рванул на себя. Хлопок порвался с сухим треском. Но я не просто рвал. Я резал. Ножом, будто снимая шкуру. От плеча, по груди, вокруг соска, оставляя не просто разрез, а мелкую, кровоточащую сетку царапин. Кровь не лилась ручьём, она сочилась, тёмная и густая в холодном свете фар, смешиваясь с потом и пачкая порванную ткань.
Он дёргался, пытаясь вырваться, стяжки впивались в его запястья и лодыжки, сдирая кожу. Его глаза вылезали из орбит, полные непонимания и паники. Я продолжал методично, почти медитативно.
Джинсы. Я присел на корточки перед ним. Он пытался брыкаться, но я просто сильно ударил коленом ему по голени. Кость хрустнула не сломавшись, но этого было достаточно, чтобы он затих, захлёбываясь криком в кляпе. Я вонзил кончик ножа в пояс, прямо рядом с пряжкой, и повёл вниз, вдоль ноги. Плотная ткань сопротивлялась, но острый калённый сталь брал своё. Она расходилась, как масло, обнажая бледную кожу бедра, а лезвие, умышленно дрогнув, оставляло на ней глубокий, длинный порез. На этот раз кровь выступила быстрее, тёплыми каплями, падающими на прошлогоднюю листву.
Запах. Запах страха, пота, свежей крови и леса. Он был густым, реальным. И в нём не было ни капли той сладковатой, пугающей чистоты, что была у неё.
Я встал, вытирая лезвие о его же порванную футболку. Он был почти гол, в лохмотьях, исписанный моими кровавыми автографами. Дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, слёзы и сопли текли по лицу, смешиваясь с изолентой кляпа.
Я поднёс окровавленное лезвие к его лицу, почти касаясь зрачка. Он зажмурился.
— Запомни, — прошипел я, и в моём голосе впервые за весь вечер прорвалась та самая, едва сдерживаемая ярость. Не к нему. К ситуации. К тому, что он заставил меня это делать. К тому, что из-за такого мусора, как он, во мне шевельнулось что-то... ненужное. — Запомни эту боль. Запомни каждый порез. И запомни — если твой взгляд ещё раз упадёт на неё, если ты даже подумаешь о ней... следующий раз я буду резать не одежду. И не кожу. Я буду резать то, что внутри. Понял?
Он закивал, закивал так часто и истерично, что голова его билась о ствол дерева. В его глазах не осталось ничего, кроме животного, парализующего страха перед моей персоной. Хорошо. Именно этого я и добивался.
Я плюнул на землю у его ног, развернулся и пошёл к машине. Оставил его там, привязанного к дереву, в свете фар, которые я сейчас выключу, погрузив его в полную, беспросветную тьму леса. Пусть побудет. До утра. Подумает о своём.
Я сел за руль, завёл двигатель. И перед тем как выключить фары и погрузить поляну в кромешную тьму, я бросил последний взгляд в зеркало заднего вида. На его привязанную, изуродованную фигуру.
И подумал не о нём.
Я подумал, что теперь она может спать спокойно. И почему-то эта мысль, вместо того чтобы раздражать, принесла странное, тихое успокоение.
* * *
Лилит Даллес.
Четыре дня. Четыре дня тишины. Она звенела в ушах громче любого шума. Я научилась с ней жить. Научилась ходить на пары, делать вид, что слушаю, улыбаться Чарли и Авани односложными, безжизненными улыбками. Научилась спать, укутавшись в одеяло с головой, чтобы не чувствовать пустоты в своей старой кровати, которая вдруг стала казаться слишком большой.
Мы сидели в университетской столовой – островок шума и жизни, в который я вписаться не могла. Пахло пережаренным маслом и сладким сиропом. Я ковыряла вилкой безвкусный салат, когда к нашему столику подсели они.
Джейден, Энтони и Чейз. Их появление всегда вносило хаос. Они громко смеялись, шутили, их энергия заполняла всё пространство. Несса тут же оживилась, её щёки порозовели от внимания Джея. Авани игриво перебрасывалась колкостями с Чейзом. Чарли просто улыбалась, наблюдая.
А я... я сжалась внутри. Их присутствие было напоминанием. О нём. О том, что этот мир, мир моих подруг, их лёгких флиртов и вечеринок, тесно переплетён с его миром – миром власти, грубой силы и тех тёмных, невысказанных правил, которых я не понимала.
Я слушала их разговоры вполуха. Мой мозг, как заезженная пластинка, снова и снова прокручивал тот момент в вонючей гостиной у Винни. Не руки Винни. Нет. Руки Пэйтона. Тяжёлые, твёрдые, но... не причиняющие боли в тот миг. Обнимающие. Его голос, низкий и хриплый прямо над ухом: «Тихо, маленькая. Я здесь.» И его сердцебиение. Устойчивое. Сильное. Ярмо и... якорь одновременно.
Это воспоминание стало навязчивым. Оно было опаснее, чем любой кошмар о его жестокости. Потому что оно заставляло меня сомневаться. В нем. В себе. В природе всего, что было между нами.
— ...а потом он такой просто вырубился прямо в луже! — закончил какую-то похабную историю Чейз, и все засмеялись.
Джейден, сияя, обнял Нессу за плечи.
— Короче, девочки, я тут подумал! Эти выходные – последние тёплые. Давайте рванём в лес, к озеру! Палатки, костёр, гриль... чисто оторваться перед сессией!
Воодушевлённый ропот пробежал по столу. Несса уже планировала, что надеть, Авани спрашивала про маршрут. Даже осторожная Чарли кивала с интересом. Это было так... нормально. Так по-студенчески. Часть меня отчаянно хотела вписаться в эту нормальность. Спрятаться в ней.
— Лилит? — Джейден обратился ко мне. — Ты с нами? Вытащим тебя наконец из твоей берлоги.
Все взгляды упали на меня. Я почувствовала, как горло перехватывает. Лес. Темнота. Но... но они будут все. Пытаясь изобразить что-то похожее на улыбку, я кивнула.
— Да... да, звучит здорово.
Джейден удовлетворённо хлопнул по столу.
— Отлично! Беру на себя палатки и провизию!
Разговор снова покатился по накатанной колее. А я сидела, чувствуя, как внутри поднимается та самая, опасная мысль. Та, которую я гнала четыре дня. Она подпирала горло, требуя выхода. Мой взгляд упал на Джейдена. Он был его лучшим другом. Он мог знать.
Прежде чем страх успел остановить меня, я открыла рот. Голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но почему-то в момент затишья за столом его услышали все.
— Джей... — я заставила себя не опускать глаза. — А... Пэйтон будет?
Мгновенная тишина. Не та, что была до этого, а плотная, напряжённая. Даже Чейз перестал жевать. Несса уставилась на меня с немым вопросом. Энтони поднял бровь.
Джейден смотрел на меня. Его обычная бесшабашная улыбка слегка потухла. В его глазах мелькнуло что-то сложное – понимание, досада, может, даже капля жалости.
— Пэйтон? — он произнёс имя, будто проверяя его на вкус. Потом пожал плечами, слишком небрежно. — Не знаю, малышка. Он сейчас... сам по себе. Какие-то дела. Не выходит на связь особо.
— Дела, — повторил Чейз с какой-то странной интонацией, обменявшись быстрым взглядом с Энтони. Взглядом, полным недомолвок, которые я не могла расшифровать, но которые заставили похолодеть внутри.
Я опустила глаза в тарелку, чувствуя, как жгучий стыд заливает щёки. Я спросила. И получила ответ, который был не ответом, а стеной. Он был «сам по себе». После того как... после того как спас меня? Или просто забрал своё? И почему «дела» у его друзей звучали так, будто они знали что-то, о чём я и понятия не имею?
— Не парься, — неожиданно мягко сказал Джейден, и его тон был почти добрым. «
— Отдохнёшь с нами, окей? Без всей этой... драмы.
Он имел в виду его. Пэйтона. Всю «эту драму».
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Мой побег в нормальность внезапно обрёл горький привкус. Он не будет там. И часть меня – та самая, глупая, сломанная часть – отозвалась на это не облегчением, а новой, щемящей пустотой. И одновременно с этим, глубоко внутри, в самом тёмном уголке, где пряталась моя настоящая, необработанная ярость за всё, что он сделал, шевельнулось холодное удовлетворение. Хорошо. Пусть не будет. Пусть его «дела» держат его подальше. Мне надо прийти в себя. Без него.
Но даже думая это, я знала – это ложь.
* * *
Вода в душе была почти обжигающей, но я не могла согреться. Пар застилал зеркало, скрывая отражение, в котором я боялась увидеть свою слабость. Я надела старый, мягкий хлопковый халат и села на край кровати. Тиканье часов на кухне било в такт моему лихорадочному пульсу.
Телефон лежал передо мной, как обвинительный акт. Четыре дня молчания. Четыре дня, в течение которых его образ — не как насильника, а как того человека в прокуренной гостиной, который укрыл меня от всего мира, — не давал покоя.
Он не будет в лесу. Слова Джея отдавались в голове. Дела. Сам по себе.
Что, если он просто... бросил? Забыл? Что, если тот момент ничего для него не значил? А для меня он расколол всю реальность надвое.
Рука сама потянулась к телефону. Пальцы, ещё влажные от душа, дрожали, когда я набирала его номер. Я даже не знала, что скажу. Просто... услышать его голос. Убедиться, что он существует. Что это существовало.
Звонок. Один. Два. Пять. Сердце упало где-то в районе желудка. Он не возьмёт.
И вдруг — щелчок. Не голос. Просто тишина в трубке, тяжёлая, наполненная присутствием. Он был на линии, но молчал. Я тоже замерла, слова прилипли к горлу.
Первым заговорил он.
— Лилит. — Один слог. Голос был низким, хриплым. Не грубым. Усталым. Глубоко усталым.
Мне потребовалась секунда, чтобы вдохнуть.
— Ты... где ты? — прошептала я, и мой голос прозвучал жалко, как у потерявшегося ребёнка.
Короткая пауза. Я услышала, как он затягивается сигаретой на другом конце.
— Работаю.
Работает. Какой работой можно заниматься по ночам, чтобы друзья не знали, где ты? Но я не спросила. Я спросила другое, то, что горело на языке.
– Ты... пропал.
Его выдох смешался с дымом.
— Ты не должна скучать по мне, Лилит. — Он сказал это тихо, почти мягко, но в этих словах была стальная, непререкаемая граница. Не смей. Не позволяй себе.
Это обожгло. Я моргнула, чувствуя, как по щекам катятся предательские слёзы обиды и непонимания.
— Что? Я... я не... что я опять сказала не так? Я просто... — голос срывался, я запуталась в своих же чувствах, в этой невыносимой двойственности.
— Лилит. — Он перебил меня. Не резко. А так, будто ему было больно слушать. И тогда он произнёс слова, которые никогда, никогда не должен был произнести. Не он.— Прости меня.
Воздух вырвался из моих лёгких. Я буквально затаила дыхание. Уши заложило. Я неправильно расслышала. Не может быть.
— За... за что? — выдавила я, сама не своя.
— За всё. — Два слова. Целый ад. Вся боль, все унижения, весь страх. — Прости меня.
И тут во мне что-то перевернулось. Не прощение. Нет. Поднялась та самая ярость, что копилась в лесу, на моем диване кучу раз. Горячая, горькая, справедливая.
— Я не смогу простить тебя словами, Пэйтон, — мой голос вдруг стал чётким, без дрожи. Он прозвучал чужим в тишине моей спальни. — И... я не знаю, смогу ли вообще когда-нибудь простить.
На том конце провода повисла мёртвая тишина. Я слышала только его дыхание. Оно стало чуть громче, чуть менее ровным. Потом он вздохнул. Этот вздох был поломкой. Звуком человека, у которого из-под ног выбивают последнюю опору. В его голосе, когда он заговорил снова, не осталось ни прежней усталой уверенности, ни привычной властности. Только какая-то натянутая, хрупкая неуверенность.
— Я могу... — он запнулся, чего с ним никогда не случалось. — Я могу приехать к тебе? Через час?
Не приказ. Не угроза. Вопрос. Робкий, почти несвойственный ему.
Всё внутри меня сжалось в тугой, болезненный клубок. Страх кричал «нет». Ярость шипела «никогда». Но что-то ещё... что-то глубокое, извращённое, связанное с тем ощущением безопасности в его объятиях, дрогнуло. Я не хотела его видеть. Я боялась его видеть. Но ещё больше я боялась, что он развернётся и уйдёт с этим своим «прости» навсегда, оставив меня одну разбираться с этим хаосом.
— Да, — прошептала я, и слово вырвалось почти против моей воли.
Я не ждала ответа. Я просто сбросила трубку, как будто она обожгла мне пальцы. Телефон упал на кровать. Я сидела, обхватив себя руками, трясясь мелкой дрожью.
Он приедет. Через час. Сказав «прости». И я, дура, сказала «да». Что теперь будет? Он снова возьмёт своё? Или... или что-то изменилось? Тон его голоса... он изменился.
Я не знала, чего бояться больше — его привычной жестокости или этой новой, неузнаваемой уязвимости.