10.
* * *
Утро после Рождества было тихим и уютным. Аромат кофе, жареного бекона и свежей выпечки витал в просторной кухне горного домика. Мы, сонные и довольные, сидели за большим деревянным столом, делясь впечатлениями от вчерашнего вечера. Джейкоб что-то рассказывал, размахивая вилкой, а я, укутавшись в большой мягкий кардиган, позволила себе расслабиться. Ночь, та ужасная тишина после его звонка, казалась далеким кошмаром. Может, правда, это был просто блеф? Может, он понял, что зашел слишком далеко, и отступил?
Внезапный, настойчивый звонок в дверь разрезал эту идиллию.
— Наверное, курьер с теми забытыми продуктами! — весело воскликнула Несса и, скинув с колен плед, побежала в прихожую.
Мы продолжили завтрак, но через пару минут стало ясно — это не курьер. Из прихожей донеслись мужские голоса. Не один. Четыре. Глухой бас Джейдена, что-то неразборчиво произнесшего, низкий, отрывистый ответ Чейза, насмешливый тон Энтони. И... тишина. Та тяжелая, давящая тишина, которую создавало только одно присутствие.
Несса вернулась на кухню. Её лицо было оживленным, но в глазах читалась легкая, непонятная ей самой тревога.
— Ребята, — сказала она, оглядывая нас. — Там... Джейден, Чейз, Энтони и Пэйтон. Говорят, узнали, что мы тут, и предлагают вместе покататься на снегоходах. У них свои, прямо у дома стоят.
Имя «Пэйтон» повисло в воздухе тяжелым, ядовитым плодом. Всё тепло, вся расслабленность мгновенно вымерли из комнаты. Чарли застыла с куском тоста на полпути ко рту. Авани перестала жевать. Ноен и Кристофер обменялись быстрыми, настороженными взглядами. А Джейкоб просто смотрел на меня, его брови слегка сведены — он почувствовал, как всё моё тело резко напряглось, как будто по нему ударили током.
— Круто! — первой нарушила тишину Несса, всё ещё не осознавая глубины пропасти. — Джейден такой, знаете, предложил... Это же весело! Они тут все трассы знают.
— Мы уже планировали свой маршрут, — осторожно, но твердо сказал Джейкоб, его взгляд всё ещё был прикован ко мне. Он видел мою бледность, мои широко открытые глаза.
— Да ладно, тем интереснее! — настаивала Несса. — Чем больше, тем веселее. И с ними безопаснее, наверное.
Безопаснее. Ирония этого слова ударила меня по нервам. Я встала, едва не опрокинув чашку с кофе. Мне нужно было видеть. Убедиться, что это не галлюцинация.
Я подошла к краю кухни, откуда был виден выход в прихожую. Дверь была распахнута, впуская струю ледяного воздуха. На крыльце, залитые утренним солнцем, стояли они четверо. Джейден в дорогой, стильной зимней куртке, улыбаясь что-то говорил Нессе. Чейз молчал, засунув руки в карманы. Энтони облокотился на косяк, его взгляд блуждал по интерьеру, оценивающе и насмешливо.
И Пэйтон. Он стоял чуть в стороне, спиной к дверям, глядя на заснеженные горы. Его фигура в простой, но идеально сидящей черной куртке казалась центром притяжения, мрачным солнцем в этой группе. Он не оборачивался, но я знала — он чувствует мой взгляд.
— Лилит? — тихо позвал Джейкоб сзади. — Ты в порядке?
Я молча кивнула, наконец отрывая свой взгляд от Пэйтона.
Полчаса спустя мы стояли на морозном воздухе перед домом. Солнце слепило, отражаясь от бескрайнего снега, но внутри меня бушевала метель. Пока все собирались, я металась в своей комнате, надевая слои одежды, будто они могли стать доспехами. Каждый звук снизу, каждый смех заставлял сердце бешено колотиться.
Выйдя на улицу, я увидела картину, которая заставила кровь похолодеть. Пэйтон, невозмутимый и холодный, пожимал руку Джейкобу. Они обменивались какими-то сдержанными, вежливыми фразами. Джейкоб кивал, улыбаясь своей открытой, ничего не подозревающей улыбкой. Казалось, они просто два парня, знакомые через общих друзей. Эта показная нормальность была страшнее любой прямой угрозы. Пэйтон умел носить маски, и сейчас он был в образе просто ещё одного гостя на празднике.
Началось распределение. Ноен и Кристофер решили ехать вдвоем. Несса, сияя, прилипла к Джейдену. Чарли с недовольным видом устроилась с Чейзом. Авани забралась к Энтони, который смотрел на нее с ленивым интересом.
Я, стараясь не встречаться взглядом с Пэйтоном, сделала шаг к Джейкобу. Он уже сидел на своем снегоходе, улыбался и махал мне рукой. В его взгляде было столько простого, доброго ожидания, что на мгновение мне захотелось плакать. Еще один шаг. Еще один.
— Лилит.
Голос прозвучал негромко, но с такой неоспоримой весомостью, что я замерла на месте, будто вмерзла в снег. Пэйтон все еще стоял рядом со своим черным снегоходои, его руки были в карманах, но его всевидящий взгляд был прикован ко мне.
— Поедешь со мной. Трассы здесь сложные, — сказал он.
Джейкоб, услышав это, нахмурился. Он слез со своего снегохода и подошел ближе, все еще сохраняя дружелюбную, но недоумевающую улыбку.
— Эй, всё в порядке, Пэйтон. Мы с Лилит уже договорились. И я катаюсь тут не первый раз, справлюсь.
Пэйтон медленно повернул к нему голову. Его выражение лица не изменилось, но в глазах что-то сдвинулось, потемнело.
— Я не спрашивал о твоём опыте, — произнес он тихо, и в его голосе впервые прозвучала сталь. — Я сказал, что она поедет со мной. Так будет безопаснее.
Джейкоб, всё ещё не понимая, с кем имеет дело, попытался сохранить дипломатию, но в его голосе зазвучала твердость:
— Послушай, я ценю заботу, но она уже выбрала. И мы...
— Забудь про свое: «мы», — перебил его Пэйтон, и его слова упали, как камни. Он сделал шаг ко мне и, на глазах у всех, мягко, но неотвратимо взял меня за запястье. Его пальцы обхватили его с такой силой, что под толстой перчаткой я почувствовала, как кости сходятся. — Она поедет со мной.
Это был переломный момент. Джейкоб, наконец осознав, что это не шутка и не легкое недоразумение, нахмурился и шагнул вперед, пытаясь мягко встать между нами.
— Эй, полегче, парень. Отпусти её. Она сама решит...
Он не договорил. Пэйтон, не меняя выражения лица, резко, с силой, толкнул его раскрытой ладонью прямо в центр груди. Толчок был настолько мощным и неожиданным, что Джейкоб отлетел на пару шагов назад, споткнулся и едва удержался на ногах, лицо его исказилось от шока и боли.
Воздух замер. Все застыли, наблюдая за этой внезапной вспышкой насилия, такой грубой на фоне мирного утра.
И я среагировала на инстинкте. Не думая, не рассуждая, только чтобы остановить это, чтобы не дать ему сделать что-то ещё хуже с Джейкобом, я рванулась вперед. Я встала рядом с Пэйтоном, обернувшись к нему спиной, и положила руку ему на спину, на холодную ткань его куртки, в странном, примиряющем жесте.
— Я поеду с тобой, — выдохнула я, голос мой дрожал, но звучал четко. — Давай просто... поедем. Всё в порядке.
Я почувствовала, как его мышцы под моей ладонью на мгновение напряглись, а затем расслабились. Он отпустил моё запястье. Он даже не взглянул на опешившего, обиженного Джейкоба.
Он просто кивнул, повернулся к своему снегоходу и сел, давая мне место сзади. Я забралась, мои руки автоматически обхватили его за талию. Я не смотрела на Джейкоба. Не смотрела на шокированные лица подруг. Я смотрела только в черную спину передо мной, чувствуя, как каждый мускул в её обладателе дышит холодным, безраздельным торжеством.
Моторы взревели, и наша колонна тронулась, взметая облака снежной пыли. Мы ехали вторыми, прямо за снегоходом Джейдена и Нессы. Я видела, как Несса смеется, обнимая Джейдена, как она что-то кричит ему на ухо. А я сидела, вцепившись в стальной торс Пэйтона, и каждый нерв во мне был натянут как струна.
Прошло всего пять минут, когда его снегоход плавно, без предупреждения, свернул с проторенной трассы и нырнул в чащу леса. Моё сердце провалилось в пятки. Я инстинктивно впилась в него еще сильнее, мои пальцы в тонких перчатках белели от напряжения, цепляясь за его куртку. Он не сказал ни слова. Не обернулся. Просто вёл машину по узкой, заснеженной тропе, которая становилась все уже и темнее. Ветви ёлок хлестали по бокам, сбрасывая на нас комья снега.
Через семь минут, показавшихся вечностью, мы выехали на небольшую поляну, скрытую от всего мира стеной древних елей. В центре стояла огромная, старая ель, ее ветви тяжело провисали под шапками снега. Пэйтон резко затормозил прямо у ее ствола. Мотор заглох, и в лесной тишине, нарушаемой только моим прерывистым дыханием, стало оглушительно тихо.
Я разжала закоченевшие пальцы и почти упала, слезая со снегохода. Снег здесь был по колено, хрустел под ногами. Я отступила на шаг, оглядываясь по сторонам. Глушь. Абсолютная. От основного маршрута не было видно и не слышно ничего.
— Что мы здесь делаем? — мой голос был слабым, жалким писком в этой ледяной тишине.
Он издал короткий, хриплый звук, похожий на смешок, но в нем не было веселья. Была лишь пошлая, неприкрытая жажда.
— А что делают в лесу, детка? — его голос был густым, налитым похабным смыслом. Он сделал шаг, и я отпрянула, уткнувшись спиной в шершавую кору ели. — Играют в снежки? Нет.
Его руки схватили меня не за одежду, а сразу за тело, сквозь все слои. Одна ладонь грубо впилась мне между ног, сдавив с такой откровенной, пошлой силой, что я взвизгнула от неожиданности и боли. Он прижался ко мне всем весом, и я почувствовала его — твердого, налитого кровью, упирающегося в мое бедро сквозь несколько слоев ткани.
— Видишь? — он прошипел мне в ухо, его губы скользнули по мочке, влажные и горячие. — Вот что ты со мной делаешь. Просто существуя. А он... он думает, что может просто поговорить с тобой. Посмеяться. — Его пальцы там, внизу, не просто давили. Они двигались, через ткань, имитируя отвратительный, похабный ритм. — Он думает, у него есть... право на это? Разговаривать с тобой?
Он оторвал одну руку, схватил мою ладонь и с силой прижал её к своей промежности. Через плотные штаны я чувствовала всё — размер, жар, пульсацию. Меня затрясло от омерзения.
— Потрогай, Лилит. Это то, чего ты хотела? — его голос сорвался на хрип.
Он отпустил мою руку, будто бросил грязную тряпку, и двумя руками рванул молнию на моих зимних штанах. Застёжка не выдержала, ткань разошлась. Ледяной воздух обжег кожу живота и бёдер. Он не стал их снимать до конца, просто стащил настолько, насколько было нужно, обнажив нижнее белье. Его пальцы, холодные и цепкие, впились в тонкую ткань трусиков и рванули. Раздался резкий звук рвущейся материи.
Я зажмурилась, но не могла закрыться от ощущений. Его рука снова была там, теперь уже без барьеров. Его пальцы вламывались, грубо, по-хозяйски, проверяя, утверждая владение. Боль смешалась с леденящим стыдом. Он издал довольный, низкий стон у меня в ухе.
— Вот ты, Лилит, настоящая, — прошептал он с похабным удовлетворением. — Вся мокрая от страха. От моих рук. Не от его улыбок. От страха. Это правильно. Только так и должно быть.
Он приподнял меня, заставив опереться спиной о дерево, и втиснулся между моих расставленных, почти не слушающихся ног. Его собственная одежда мешала, но он даже не пытался снять её полностью. Он просто расстегнул ширинку, освобождая себя, и прижался к моему обнажённому, дрожащему телу. Головка его члена, горячая и твёрдая, как камень, упиралась в самое уязвимое место, угрожающе, обещая невыразимую боль.
— Он хотел бы сейчас быть здесь? — спросил он, и в его голосе звучала грязная, извращённая игра. — Хотел бы видеть, как его «милая» Лилит принимает меня вот так, у дерева, как последняя шлюха? Как она плачет, но её киска предательски горит?
Он не вошёл в меня. Он просто давил, терся, наслаждаясь моим унижением, моими сдавленными рыданиями, полным физическим контролем. Его движения были грубыми, пошлыми, лишёнными даже намёка на что-то, кроме утверждения силы. Каждое движение было оскорблением. Каждое прикосновение — клеймом.
— Это твоё место, — хрипел он, его дыхание сбивалось. — Подо мной. На моём члене. В страхе. В слезах. Всё остальное — иллюзия.
Он приподнял меня выше, мои ноги бессильно обвились вокруг его бёдер, поддерживаемые лишь его железной хваткой и шершавой корой дерева за спиной. Его свободная рука нащупала своё место, направляя его. Головка, горячая и влажная от его собственных выделений, грубо надавила на мою защищённую, испуганную плоть.
Я зажмурилась, издав тихий, жалобный звук, мольбу, которую он проигнорировал.
— Смотри, — прохрипел он, и его голос был полон извращённого восторга. — Смотри, как я собираюсь войти в твою киску, Лилит.
И он вошёл. Боль, острая и огненная, пронзила меня, вырвав из горла сдавленный, хриплый крик. Слёзы, уже застывшие на щеках, снова хлынули горячими потоками.
Он не дал опомниться, не дал приспособиться. Он начал двигаться сразу — резкими, неглубокими, но жёсткими толчками, каждый из которых был новым ударом, новым напоминанием о его силе и моём полном бессилии. Его движения были не для удовольствия, а для наказания. Для маркировки изнутри.
— Вот так, — он бормотал, его дыхание срывалось, его лоб уткнулся в моё плечо. — Вот где твое место. Здесь. На мне. Со мной.
Каждое его слово было ударом. Каждый толчок — подтверждением. Я ничего не могла сделать, кроме как висеть на нём, сдавленная между его телом и деревом, принимая эту пытку, эту похабную пародию на близость. Моё тело отчаянно сопротивлялось, сжималось от боли, но он был сильнее, неумолимее. Он проламывал сопротивление, делая это частью унижения.
Он ускорился. Его движения стали глубже, ещё безжалостнее, теряя остатки ритма, превращаясь в животное, хищное долбление. Он стонал, но его стоны были полны не наслаждения, а торжествующей, тёмной страсти от обладания, от разрушения. Он кусал мою шею, оставляя новые синяки, его руки впивались в мои бёдра, оставляя красные отпечатки пальцев на бледной коже.
— Сука, — рычал он в такт своим движениям. — Я вытрахаю из тебя все мысли о Джейкобе.
Он достиг пика с низким, звериным рыком, вогнав себя в меня до предела и застыв там, в судороге абсолютной, мрачной победы. Я чувствовала, как он пульсирует внутри, оставляя не только боль, но и физическое, отвратительное доказательство своего права.
Он пробыл так несколько мгновений, тяжело дыша, прежде чем медленно, почти небрежно, высвободиться. Он позволил мне сползти по стволу на снег, где я и осталась сидеть, подкошенная, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по внутренней стороне бедра стекает смесь его спермы и моей крови, горячая и липкая на ледяной коже.
Он стоял надо мной, поправляя одежду.
— Вставай, маленькая, — сказал он просто, без эмоций. — Мы возвращаемся.
* * *
Поздний вечер опустился на горный домик, сгущая тени в углах и окрашивая огонь в камине в глубокие, багровые тона. После отъезда Джейкоба, Ноена, Кристофера и Гриффина пространство гостиной словно сжалось, заполненное теперь другой, более плотной и опасной атмосферой. Мы все — или то, что от нас осталось — расположились на огромном П-образном диване. На огромном экране телевизора разворачивался какой-то модный европейский арт-хаус, который на деле был просто красиво снятым предлогом для длинных, откровенных постельных сцен.
Несса устроилась в самом центре, прижавшись к Джейдену, их пальцы были переплетены, и она время от времени хихикала, шепча ему что-то на ухо. Он отвечал ей тихими репликами, его рука лежала у нее на талии. Чарли и Чейз сидели на другом конце, Чарли с каменным лицом, Чейз — отстраненно, но его рука покоилась на спинке дивана за её плечами, не как объятие, а как знак. Авани и Энтони расположились на полу у камина, он что-то нашептывал ей, а она слушала с раскрасневшимися щеками.
Я сидела одна. На самом дальнем краю дивана, в тени, отбрасываемой высоким торшером. Я поджала колени к груди, обхватив их руками, пытаясь сделать себя как можно меньше, невидимей. Толстый свитер и шерстяные носки не могли согреть внутренний лед, который не таял с того момента в лесу. Я смотрела на экран, но не видела ничего. Только расплывчатые пятна тел и вспышки кожи. Звуки — приглушенные стоны, шуршание простыней — звенели в ушах, накладываясь на мои собственные, недавние воспоминания.
Именно в тот момент, когда на экране началась особенно откровенная сцена — крупный план сплетенных пальцев, скользящих по обнаженной спине, прерывистого дыхания, — я почувствовала это.
Сначала — легкое движение воздуха у затылка. Потом — тепло. Чье-то ровное, медленное дыхание, едва слышное сквозь музыку саундтрека, коснулось кожи у моего уха. Оно было настолько близко, что я почувствовала легкую влажность выдыхаемого воздуха. По спине пробежали мурашки, и каждый волосок на теле встал дыбом. Я замерла, не смея пошевелиться, не смея даже повернуть голову.
Я знала, кто это. Знало всё моё тело, сжавшееся в комок от животного страха.
Дыхание задержалось на секунду, будто его владелец тоже следил за происходящим на экране. Потом я почувствовала, как губы, едва касаясь кожи, коснулись мочки моего уха. Не поцелуй. Просто прикосновение. Холодное, властное, полное скрытой угрозы.
— Смотри на телевизор, — прошептал голос. Тихий, как шипение змеи, но он перекрыл все звуки в комнате, врываясь прямо в мое сознание. — Смотри, как они делают это... с любовью.
Его дыхание стало горячее, ближе. Я чувствовала, как он наклоняется ко мне сзади, его тело почти не касалось моей спины, но его присутствие было таким же плотным и невыносимым, как физическое давление.
— Но мы ведь знаем, как выглядит... настоящий секс, — продолжил он шепотом, и в его голосе звучала та же похабная, знающая усмешка, что и в лесу. — Жестоко, Лилит. С криками.
Его рука, невидимая для остальных, скользнула сбоку, со стороны спинки дивана, и легла мне на бедро, поверх толстой ткани пижамных штанов. Его ладонь была тяжелой, горячей, а затем она сжала мое бедро. Боль от синяков, оставленных в лесу, отозвалась тупым эхом. На экране кто-то застонал в экстазе. В горле у меня встал ком.
Его дыхание на моей шее, его рука на бедре — всё это сплелось в один тугой узел ужаса, который сдавливал горло и застилал глаза пеленой. Я боялась пошевелиться, боялась дышать, надеясь, что это кошмарное внимание скоро рассеется.
И оно рассеялось. Его рука убралась, дыхание отдалилось. Я услышала, как он поднимается с дивана позади меня. Его тень скользнула по полу и на мгновение перекрыла свет от камина. Он прошёл мимо, и все, включая Нессу, отвлекшуюся от Джейдена, посмотрели на него.
— Кто-то хочет чего-нибудь выпить? — спросил Пэйтон обычным, ровным голосом, будто только что не нашептывал мне в ухо о боли и владении. — Я пойду налью. Лилит, — его взгляд упал на меня, и в нём не было ничего, кроме деловой необходимости, — поможешь донести? Одной не справиться.
Это было сказано так просто, так логично, что ни у кого даже бровь не дрогнула. Несса улыбнулась и попросила вина. Джейден кивнул. Они снова погрузились в фильм.
Мне пришлось встать. Мои ноги были ватными. Я не посмотрела ни на кого, просто поплелась за его уходящей в коридор фигурой. Каждый шаг отдавался в тишине гулким эхом моего собственного страха.
Кухня была погружена в полумрак, освещенная только светом от вытяжки и луной в окне. Он уже стоял у стойки, спиной ко мне, доставая бокалы из шкафа. Звук был слишком громким в тишине.
— Закрой дверь, — сказал он просто. Это не было просьбой.
Щелчок двери прозвучал в тишине кухни как последний щелчок предохранителя перед взрывом. Я обернулась, уже ожидая привычного натиска, его тяжелого шага, который сотрясал пол. И он действительно сделал шаг. Один. Потом второй. Его тень, длинная и безжалостная, поползла по мне.
И что-то внутри, уже давно перегнутое, надломленное — не выдержало.
Я не отпрянула. Я резко выбросила руку вперед, ладонью наружу, в жест, полный отчаяния и неожиданной для самой себя силы. Он, действительно, замер, удивление на секунду исказило его непроницаемое лицо. Его брови чуть приподнялись, сжатые кулаки у бедер невольно разжались.
И тогда хлынули слезы. Не тихие, не сдержанные. А буря. Горькие, захлебывающиеся, неконтролируемые рыдания, которые вырывались из самой глубины, сметая все плотины страха и осторожности. Они заливали лицо, душили горло, трясли всё тело.
— Почему? — вырвалось сквозь всхлипы, хрипло и неразборчиво. — Почему тогда... у бабушки... ты был такой?
Я видела, как он моргнул, словно слова ударили его физически. «Ты был такой». Не «хороший». Не «другой». «Такой». С которым хотелось быть. С которым в пьяном забытьи забывался весь ужас.
— Ты улыбался, — рыдала я, слова путались, но я не могла остановиться. — Ты... ты смотрел на меня, а не сквозь меня. Ты касался... и это не было больно. Что это было, Пэйтон? Игра? Зачем? Чтобы потом... потом в лесу...
Образ леса, холодного дерева и его жестоких рук, встал перед глазами, смешиваясь с теплым светом моей детской комнаты в доме бабушки. Контраст был настолько чудовищным, что от него сводило разум.
— Ты заставил меня ревновать! — вскрикнула я, уже не думая о последствиях. — К Райли! Я видела её фото! И я... я злилась! Не понимала, почему! А ты... ты ревнуешь ко всем! К каждому взгляду! К каждому слову! И тогда... в лесу... это что, наказание? За что? За то, что я посмела подумать, что я могу кому-то понравиться?!
Я не заметила, как сама подошла к нему. Не из агрессии. Из полнейшей, сокрушительной беспомощности. Мои дрожащие, слабые руки поднялись и уперлись ладонями в его грудь. Не отталкивая. Скорее, ища опоры в этом камне, который был источником всей моей боли. Я стояла, уткнувшись лбом в свои же руки, плечами трясло от рыданий.
— Я не понимаю, — шептала я, уже почти беззвучно, слезы капали на его черную футболку, оставляя темные пятна. — Я просто не понимаю... как одно уживается с другим... в одном человеке... Что я должна делать? Скажи... Что я должна делать, чтобы... чтобы был только «тот»? Домик у бабушки? Или... или я уже всё испортила?
Он молчал. Абсолютно. Не было ни его тяжелого дыхания, ни угроз, ни издёвок. Только мои рыдания, разбивающиеся о тишину его неподвижности. Я чувствовала под ладонями твёрдость его грудных мышц, тепло его тела через тонкую ткань. Он не обнял меня. Не оттолкнул. Он просто стоял, приняв на себя этот нелепый, истеричный удар моего отчаяния.
Кто он был в этот момент? Мучитель, застигнутый врасплох? Или тот другой, чью тень я так отчаянно искала? Или нечто третье, что не умещалась ни в одну из этих категорий?
Я не знала. Я просто плакала, прижавшись к его груди, в полной прострации, чувствуя, как последние остатки сил покидают меня вместе со слезами. И он оставался моей единственной, парадоксальной опорой в этом крушении.