9.
* * *
Лилит Даллес.
Морозный воздух торгового центра был густым от запаха хвои, корицы и сладковатого аромата праздничного глинтвейна, доносящегося от временного киоска. Повсюду мигали гирлянды, звучали приторно-веселые рождественские хиты. Весь мир, казалось, кутался в уютную, сияющую фольгой и мишурой сказку.
А я стояла у прилавка с сырами, глазея на кусок бри, и чувствовала себя посторонним телом, завернутым в этот праздник, как в чужой свитер. Пальцы в тонких шерстяных перчатках теребили край списка покупок.
Сметана, сыр, оливки, каперсы... Слова расплывались перед глазами.
— Лилит, смотри, какие свитера! У тебя же нет ничего рождественского! — Несса, вся в искрах от блесток, тащила меня за рукав к соседней витрине, где висели уродливо-милые свитера с оленями.
Я позволила себя увести, кивнула, даже попыталась улыбнуться. Но внутри было тихо, пусто и очень холодно. Холоднее, чем на горном склоне за стеклами панорамных окон. Этот холод шел изнутри и не имел ничего общего с погодой.
Мы с девочками сняли домик в горах. Картинка из мечты: камин, снег за окном, горячий шоколад, смех. Убежище. Побег. От университета, от старого скрипучего дома, от... него.
Но побег не удался. Он въехал ко мне в голову, как заноза. Нет, как осколок льда — холодный, острый, и его не выковырять.
Прошло уже несколько дней. Несколько дней тишины.
Ни одного сообщения. Ни одного внезапного появления в коридоре. Ни взгляда, прожигающего спину на лекции. Ничего.
Я должна была радоваться. Ликовать. Дышать полной грудью. Вместо этого внутри зияла черная, тревожная дыра. А по краям ее ползали мерзкие, цепкие мысли.
Он с ней.
Райли. Имя обжигало, как кислотой. Я представляла ее. Длинную, стройную, уверенную. Ту, что не прячет взгляд, а бросает вызов. Ту, что шлет фотографии в интимном белье и пишет «жду тебя». У меня нет ни одного подобного фото. Только память о том, как он смотрел на мое тело — не с восхищением, а с каким-то животным, всепоглощающим возбуждением.
— Лилит, ты берешь этот бри или другой? — Авани ткнула пальцем в стекло витрины, глядя на меня с легким беспокойством.
— Да, этот, конечно, — мой голос прозвучал как эхо. Я взяла сыр, положила в корзину. Движения были автоматическими.
Почему он молчит? — этот вопрос бился в висках навязчивой, глупой мелодией. Может, она ему понравилась больше? Может, она лучше? Умелее? Может, он наконец понял, что со мной — одни проблемы? Тихая, пугливая, полная дура, которая даже сопротивляется как-то неловко, а потом еще и позволяет себя соблазнить вином и собственным одиночеством.
Стыд. Он накатывал волнами, горячий и тошнотворный. Я ненавидела его. Боялась до оцепенения, до ночного ужаса, когда просыпалась в холодном поту от кошмаров, где его руки снова на мне. Но эта тишина... она была страшнее. Потому что в ней не было даже этой четкой, ясной ненависти. Была каша. Страх, смешанный с обидой. Ненависть, переплетенная с пытливым, недоуменным: «А что сейчас? А что будет?»
— Чарли пошла за вином, мы встретимся у касс, — сказала Несса, забирая у меня корзину, будто видя, что я вот-вот уроню ее от собственной рассеянности.
Я кивнула и осталась стоять у витрины, глядя не на сыры, а на свое отражение в стекле. Пухлое лицо, слишком большие глаза с синяками под ними, даже под слоем тонального крема. Обычная. Заурядная. Не Райли.
И теперь этой защиты не было. Не было ничего. Только предрождественская суета, смех подруг и ледяная, гнетущая неизвестность.
Может, он просто забыл? — прошептала самая жалкая часть моего сознания.
Я резко отвернулась от витрины. Нет. Он не забывает. Он не такой. Он либо хочет, либо нет. Он либо берет, либо отбрасывает.
И похоже, Пэйтон меня отбросил. К Райли. К нормальной, красивой, не сломанной девушке.
Должна быть рада. Должна благодарить судьбу. Вместо этого я чувствовала, как по щеке, украдкой, скатывается предательски горячая слеза. Я смахнула ее грубо, перчаткой, сердясь на себя.
— Лилит, все в порядке? — Авани вернулась, положив руку мне на плечо.
— Да, да, конечно, — я заставила себя встрепенуться, сделать вид, что вернулась в реальность, в этот сверкающий, фальшиво-веселый мир. — Просто... аллергия на елку, наверное.
Она посмотрела на меня с сомнением, но не стала давить. Мы пошли к кассам.
— Ваша карта, пожалуйста, — усталый голос кассирши выдернул меня из оцепенения.
Чарли уже протягивала свою, практичным жестом, когда случилось это.
— Позвольте, девушки.
Голос прозвучал прямо за моим левым плечом. Негромкий, уверенный, без навязчивости. Я невольно обернулась.
И столкнулась взглядом с ним.
Он стоял совсем близко. Парень. Лет наших. В серой вязаной шапке, сдвинутой на затылок, открывая темные, чуть вьющиеся волосы. Не высоченный, как Пэйтон, не с тем подавляющим, мускулистым телосложением. Обычный. В темно-синем пуховике и джинсах.
И он смотрел прямо на меня.
Я замерла, чувствуя, как по щекам разливается горячая волна смущения. Я ненавидела, когда на меня смотрят. Но этот взгляд... он не заставлял меня сжиматься, не вызывал желания спрятаться. Он застал врасплох. Как луч солнца, неожиданно пробившийся сквозь тяжелые тучи.
Несса пихнула меня локтем в бок, и я вздрогнула, отрываясь от этого странного зрительного контакта.
— Видишь? — прошептала она в самое ухо, и в ее голосе звенело торжествующее веселье. — Тебя заценили. А он ничего такой, правда?
Я ничего не ответила, быстро отвернувшись, уставившись в экран кассового аппарата, где мигала итоговая сумма. Мое сердце, уже привыкшее сжиматься от страха, теперь билось странно, сбивчиво — не от паники, а от неловкости, от неожиданности.
— Нет-нет, это слишком, мы не можем... — пыталась возразить Чарли, но парень уже протянул свою карту кассирше, легко перекрыв ее протест.
— Считайте это рождественским чудом от незнакомца, — сказал он, и в его голосе послышался теплый, открытый смех. Он снова посмотрел на нашу небольшую группу, и его взгляд на мгновение снова задержался на мне. На этот раз с легкой, ободряющей улыбкой в уголках глаз. — Вы просто выглядите так, будто собираетесь устроить самый лучший праздник на свете. Не могу помешать такому.
Девочки тут же защебетали благодарностями, Авани уже вовсю завязывала разговор, в котором узнала, что загадочного незнакомца зовут Джейкоб. А я стояла, сжимая в руках край своей сумки, все еще чувствуя на коже призрачное тепло того взгляда.
Когда он отошел со своими друзьями, а мы, взволнованные и немного ошеломленные, потащили наши пакеты к выходу, я украдкой оглянулась. Он шел рядом со своими приятелями, что-то оживленно обсуждая, и снова посмотрел в нашу сторону. Поймал мой взгляд. И кивнул. Просто. По-дружески.
Я быстро отвернулась, сердце снова застучало где-то в горле.
Морозный воздух на парковке торгового центра был густым, колючим, пронизанным запахом выхлопных газов и сладкого дыма от соседнего киоска с каштанами. Мы, сбившись в кучу, решали последнюю логистическую проблему: как уместить все пакеты в багажник машины Авани, не раздавив торт. Девочки спорили, смеялись, их голоса звенели на фоне общего предпраздничного гама.
Именно тогда они подошли. Не вдруг, не скрываясь, а как естественное продолжение этой суматошной сцены. Четверо парней, тоже обремененные покупками, остановились в паре шагов от нас. Я заметила их периферическим зрением и внутренне сжалась, привычный страх заставил сердце биться чаще. Но они не смотрели на нас оценивающе, как это делали те. Они выглядели такими же растерянными и веселыми.
Первым заговорил высокий, в яркой синей шапке (Ноен, как я позже узнала). Он указал подбородком на наш почти вздыбленный багажник.
— Девушки, у вас там, кажется, начинается тетрис профессионального уровня. Нужна помощь? Или еще один автомобиль?
Его тон был дружелюбно-ироничным, без подтекста. Чарли, вечно практичная, фыркнула:
— Спасибо, мы почти справились. Просто этот торт... он требует отдельного трона.
И тут вперед мягко выступил он — Джейкоб. Его взгляд, теплый и внимательный, снова на мгновение задержался на мне, прежде чем обратиться ко всем.
— Извините, что вмешиваемся, — начал он, и в его голосе звучала искренняя неловкость. — Просто, стоя в очереди за вами, мы невольно подслушали ваши планы. Про домик в горах. — Он сделал паузу, давая нам осознать, что это не слежка, а просто стечение обстоятельств. — И у нас, если честно, прямо похожая ситуация. Мы тоже сняли что-то подобное, в паре километров отсюда по серпантину.
Его друг, Гриффин, подхватил, разводя руками:
— И вся наша компания — это мы четверо. Что, честно говоря, для большого стола и индейки на восемь кило... слегка избыточно.
Третий, спокойный и с виду старше (Кристофер), добавил, кивнув на их пакеты:
— Мы купили еды, как на целую армию. От тоски по семьям, наверное. И теперь сидим и думаем: а что с этим делать?
Несса, всегда готовая к приключениям, уже с интересом смотрела на них. Авани прищурилась, оценивая. А я стояла, чувствуя, как нарастает странное внутреннее противоречие. Их история звучала правдоподобно, даже грустно. И в их манерах не было ни тени опасности.
Джейкоб сделал решающий шаг — не физически, а словесно. Он улыбнулся, и улыбка была открытой, немного застенчивой.
— И у нас родилась, возможно, безумная идея. А что если объединить наши... излишки? Не просто встретиться случайно в магазине, а устроить одно общее Рождество? Мы привозим нашу еду, вино, хорошее настроение. Вы — свой уют и компанию. — Он посмотрел по очереди на каждую из нас, и его взгляд, когда дошел до меня, выражал не требование, а чистую надежду. — Это звучит дико, мы понимаем. И мы поворачиваемся и уходим, если вам не по душе. Но, знаете, иногда самые запоминающиеся праздники начинаются с самых неожиданных знакомств.
Он закончил, и на парковке воцарилась тишина, нарушаемая только далеким гулом машин. Они не давили. Они просто стояли и ждали, их дыхание превращалось в маленькие облачка пара на морозном воздухе. В их позах не было агрессии, только ожидание и та самая, понятная нам тоска по чему-то большему, чем тихий вечер вчетвером в чужом доме.
Чарли первая нарушила молчание. Она сложила руки на груди, ее взгляд был аналитическим.
— А как мы будем решать, чей дом? И как гарантии, что вы... ну, вы поняли.
— Ваш дом, — сразу ответил Ноен, его спокойный голос внушал доверие. — Вы там хозяйки. Это ваша территория. Мы — гости, которые приходят с угощением. А гарантии... Ну, мы можем обменяться номерами, данными, оставить кому-то из вас адрес нашей аренды. Мы не преступники, нам терять нечего.
— И мы уйдем в любой момент, если почувствуете дискомфорт, — твердо добавил Джейкоб. — Без вопросов и обид.
Я смотрела на него, на его открытое лицо, на искренний свет в глазах. Это был полный антипод Пэйтону. Тот никогда бы не просил. Не предлагал. Не ждал разрешения. Он брал. А эти парни... они стояли на морозе и почти что упрашивали нас дать им шанс на совместный праздник. В этом было что-то настолько человечное и беззащитное, что моя собственная броня из страха дала крошечную трещину.
— Я думаю... это могло бы быть весело, — тихо, почти шёпотом сказала я. Все, включая парней, повернулись ко мне. — Если все честно. И если есть правила.
Джейкоб улыбнулся — не торжествующе, а с огромным облегчением и благодарностью, которые были направлены именно в мою сторону.
— Правила — это святое. Четкие и ясные.
* * *
Прошло три часа. В домике воцарился тот особый, густой уют, который бывает только на Рождество. Воздух был напоен ароматами запекающейся с яблоками индейки, корицы и хвои. На большом деревянном столе, застеленном клетчатой скатертью, уже красовались салатницы, блюда с закусками и свечи в подсвечниках. По телевизору в гостиной тихо бубнил старый добрый «Один дома», его смех и музыка стали просто приятным фоном.
Я только что расставила последние бокалы, отступила на шаг, чтобы оценить плоды наших совместных усилий, и почувствовала странное тепло внутри. Все было... правильно. Несса и Гриффин что-то громко спорили о рецепте глинтвейна у плиты. Чарли и Ноен с серьезным видом нарезали сыр идеально ровными ломтиками. Авани и Кристофер украшали елку последними игрушками, смеясь над какими-то кривыми шарами. А Джейкоб... Джейкоб ловко управлялся с открывалкой, справляясь с упрямой пробкой от вина, и время от времени бросал в мою сторону ободряющие улыбки. Никакого напряжения. Никаких скользких взглядов. Просто... люди, делающие общее дело.
И тут в кармане моих джинс резко и настойчиво завибрировал телефон.
Всё то теплое, что накопилось внутри, мгновенно испарилось, сменившись леденящим предчувствием. Сердце упало куда-то в пятки. Я машинально сунула руку в карман и, не глядя на экран, быстро прошептала: — Мне нужно в туалет, — и почти побежала по короткому коридору, оставляя за спиной смех и музыку.
Дверь ванной комнаты захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком. Я облокотилась о раковину, холодный фаянс проступил сквозь тонкую ткань свитера. Рука дрожала, когда я вытащила телефон. Неизвестный номер. Но я знала. Я знала еще до того, как поднесла трубку к уху.
— Алло? — мой голос прозвучал тише шепота.
— Где ты? — прозвучало в ответ. Низкий, властный, пронизывающий насквозь даже через сотни километров и плохую связь. Пэйтон.
На заднем плане слышались приглушенные голоса, смех, лязг чего-то металлического. Джейден что-то выкрикивал, Чейз отвечал сквозь хохот. Они были в движении. В машине. Где-то ехали. Может, на какую-то свою вечеринку. А он... он звонил мне.
Обида, горькая и жгучая, подкатила к горлу. Он исчез. Уехал к той... Райли. А теперь, когда ему, видимо, стало скучно или он просто захотел убедиться, что его «вещь» на месте, он звонит.
— Я... дома, — солгала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Я смотрела на свое отражение в зеркале: раскрасневшиеся от суеты щеки, глаза, в которых снова поселился знакомый испуг.
— Голос у тебя странный, — мгновенно отсек он. Его дыхание в трубку стало чуть громче, будто он прислушался. — Что делаешь?
«Украшаю дом с незнакомыми людьми и почти счастлива», — пронеслось в голове. Но сказать это я, конечно, не могла.
— Ничего. Просто... отдыхаю.
В трубке послышался его короткий, неверующий выдох. И в этот самый момент, сквозь тонкую дверь, донесся четкий, теплый, мужской голос:
— Лилит! Ты скоро? Без тебя не начинаем пробовать соус! Тут спорный момент!
Это был Джейкоб. Его голос звучал естественно, весело, по-домашнему.
В трубке наступила мертвая, леденящая тишина. Даже фоновые голоса его друзей будто замерли. Я застыла, схватившись пальцами за край раковины, белыми от напряжения костяшками.
Потом в трубке раздалось его дыхание. Громкое, тяжелое, свистящее, как у разъяренного быка. Не слово. Ни звука. Просто это дыхание, которое говорило больше, чем любая угроза. Оно заполнило собой все пространство крошечной ванной, вытеснив воздух.
— Кто это? — прозвучало наконец. Голос Пэйтона был низким, натянутым, как струна, готовая лопнуть. В нем не было крика. Было нечто гораздо страшнее — ледяная, сконцентрированная ярость.
Вся моя недолгая храбрость, весь настрой на нормальный вечер рассыпались в прах. Перед глазами поплыли темные пятна.
— Я... мне нужно идти, — выдавила я, и голос мой сорвался на дрожь.
— Лилит. — Мое имя, произнесенное им, прозвучало как приговор. — Ты сейчас скажешь мне, где ты и с кем. Или я сам найду. И будет хуже.
Вместо страха, парализующего и привычного, внутри вдруг вспыхнула яростная, отчаянная искра. Искра того самого унижения, той обиды, которую я месяцами глотала, того ужасного утра после ночи у бабушки, когда я ненавидела себя больше, чем его. И сообщения от Райли. И его исчезновение.
— Отстань от меня! — вырвалось у меня, и мой голос, хриплый и дрожащий от нахлынувших слез, прозвучал громче, чем я планировала. Я прижала ладонь ко рту, но слова уже утекли в трубку. — Это не твое дело! Ты уехал к своей... к Райли! У тебя есть она! Оставь меня в покое! Я не хочу тебя видеть! Никогда!
В трубке наступила секунда абсолютной, зловещей тишины. Даже его дыхание замерло. А потом оно ворвалось обратно — уже не тяжелое, а какое-то шипящее, свистящее.
— Так, — прозвучало тихо, но с такой концентрацией бешенства, что мне стало физически холодно. — Значит, так. Уже сблизилась с ним, да? Позволяешь какому-то ублюдку звать тебя по имени? Пока я...
— Он не ублюдок! — перебила я его, сама не веря своей наглости, чувствуя, как слезы текут по щекам, горячие и горькие. — Он нормальный! Он не... не как ты!
Это была ошибка. Самая большая ошибка в моей жизни.
Его голос, когда он заговорил снова, стал настолько тихим и ровным, что это было страшнее любого крика.
— Он «нормальный»? Хорошо. Отлично. Я найду его, Лилит. Клянусь, я найду его первым. И когда найду, на его «нормальном» лице не останется живого места. Он будет молить о том, чтобы я его прикончил. А потом... — он сделал едва уловимую паузу, и в ней было больше угрозы, чем во всех остальных словах, — потом я займусь тобой. Я напомню тебе, чья ты на самом деле. И после этого ты забудешь, как выглядит «нормальный». Навсегда.
Мир вокруг поплыл. Я услышала стук собственного сердца в ушах, громче, чем его голос. Я представила это. Джейкоба. Его добрую улыбку, разбитую в кровь. Его теплые карие глаза, полные ужаса. И себя. Себя после того, как Пэйтон «напомнит». Рука, держащая телефон, онемела.
— Нет... — прошептала я, и это уже был не протест, а мольба, голос сломленной, затравленной твари. — Пэйтон, пожалуйста...
Но связь прервалась. Резкий, короткий гудок пронзил тишину. Он повесил трубку. Оставив меня одну с этим смертным приговором, прозвучавшим в ушах, в этой яркой, пахнущей праздником ловушке, где за дверью смеялись люди, не подозревающие, что я только что подписала им, а в первую очередь — себе, страшную участь.
Я опустилась на крышку унитаза, сжав телефон в бессильных пальцах. Тело тряслось мелкой, неконтролируемой дрожью. Его слова висели в воздухе, осязаемые, как нож, приставленный к горлу. «Найду... не останется живого места... займусь тобой...»