8.
* * *
Следующий день наступил слишком быстро, пронзительно ясный и холодный. Прощание с бабушкой было душераздирающей пьесой. Она обнимала меня, гладила по щеке, её глаза сияли слезами счастья — она видела, как её внучка уезжает с «прекрасным, заботливым молодым человеком». Пэйтон снова был безупречен: помогал с вещами, целовал Грейс в щеку, обещал беречь меня. Я улыбалась, а внутри было пусто, как в вымершем доме.
Мы сели в его чёрный внедорожник, дорогой и бесшумный. Дверь захлопнулась, отрезав последний кусочек моего старого мира. Мотор завелся с мягким рокотом.
Он не включил музыку. Не заговорил. Мы ехали в полной, давящей тишине, лишь изредка нарушаемой шумом шин по асфальту и мерным щелчком указателя поворота. Я смотрела в окно на мелькающие заснеженные поля, но не видела их.
В голове крутились обрывки вчерашнего. Вспышки: вкус вина и черешни, его пьяные глаза, полные ревности, звук рвущейся ткани. И дальше — всё смазано, как в густом тумане. Жар, движение, стоны... мои стоны. Стыд накатывал такой горячей волной, что я съёживалась в кресле. Я помнила достаточно, чтобы знать: я не просто позволила. Я... откликнулась. И это знание грызло изнутри, ядовитое и неотвратимое.
Я украдкой посмотрела на него. Он вёл машину, одна рука на руле, взгляд прикован к дороге. Его профиль был спокоен, непроницаем. Спросить? «Что вчера было? Что я делала?» Но слова застревали в горле. Потому что я боялась не его ответа. Я боялась подтверждения того, что уже знала. Что я совершила что-то непоправимое, предав саму себя в самом сокровенном, и теперь пути назад нет.
Через пару часов он свернул на заправку.
— Я в туалет и за кофе, — коротко бросил он, заглушив двигатель. — Сиди тут.
Он вышел, не взглянув на меня, и направился к ярко освещённому зданию магазина. Я осталась одна в тёплой, тихой салоне. Тишина стала ещё громче. Я сидела смирно, как он велел, руки сложены на коленях, глядя на его телефон, который он оставил в подстаканнике на центральной консоли.
Я не собиралась его трогать. Но через минуту экран вспыхнул, осветив пространство между сиденьями холодным светом. Пришло уведомление. Не одно. Сначала просто предпросмотр сообщения из какого-то мессенджера. Имя отправителя женское: «Райли».
Текст превью заставил моё сердце на мгновение остановиться:
«Не забудь, жду сегодня ночью. Как договорились. Буду одна ;)»
Я замерла, не дыша. В глазах потемнело. Жду сегодня ночью. Буду одна.
Почти сразу же пришло второе уведомление. На этот раз — превью фотографии. Маленькая, размытая иконка, но её содержимое было отчётливо понятно даже в миниатюре: обнажённые женские бёдра в чёрном кружевном белье, часть кровати на заднем плане.
Воздух вырвался из лёгких со свистом. Весь стыд, вся опустошённость мгновенно сменились ледяным, пронизывающим ударом. Он... у него был кто-то ещё. Прямо сейчас. Он вёз меня обратно, после всего, что произошло, после той ночи, которую я помнила обрывками, но которая чувствовалась как самое глубокое падение, а у него... его ждали. Другая. И она присылала ему такие фото.
Горечь поднялась к горлу, едкая и горькая.
Экран погас, но образ — и текст, и эта фотография — выжглись в сознании. Я сидела, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, глядя в пустоту. Он вернулся через несколько минут, с двумя бумажными стаканчиками кофе. Он сел, протянул один мне, даже не взглянув, завёл машину.
— Держи, — сказал он просто, и его голос звучал так же ровно, как всегда.
Я взяла стакан, чувствуя, как его тепло обжигает ледяные пальцы. Он снова включил передачу и выехал на трассу.
Несколько часов дороги пролетели в оглушительной, тягучей тишине, нарушаемой лишь рокотом двигателя и свистом ветра за стеклом. Я сидела, уставившись в одну точку, образ фотографии и текст сообшения «Ариэль» выжигали дыру в сознании. Он был невозмутим, как гранитная скала.
Когда на горизонте начали появляться огни нашего университетского городка, его телефон, лежавший в том же подстаканнике, завибрировал. Он глянул на экран и, не сбавляя скорости, нажал на громкую связь.
— Йо, Пэйт! — раздался в салоне жизнерадостный, слегка навеселе голос Джейдена. — Где ты, братан? Все тут у меня собрались! Чейз, Энтони, девчонки... глинтвейн кончается, а веселье — только начинается! Ты где пропадал-то?
Пэйтон бросил короткий взгляд в мою сторону, но его лицо не выражало ничего.
— В пути. Возвращаемся.
— Отлично! Заезжай сразу сюда! — продолжал Джейден. — Без тебя скучно. И свою захвати, посмотрим, что за зверь такой тебя на каникулах так пропасть заставил.
— Уже везу, — сухо ответил Пэйтон. — Минут через двадцать будем.
— Ждём! Не подведи!
Связь прервалась. Пэйтон сбросил вызов. Он снова посмотрел на меня, на этот раз уже с тем привычным, холодным намерением в глазах.
— Заедем к парням. У Джейдена сейчас все. — Это был не предложение. Это был приказ, озвученный ровным, бесстрастным тоном.
Я кивнула, не в силах возразить. Что изменилось бы, если бы я попыталась? Ничего.
Он свернул в знакомый район, где снимали дома студенты побогаче, и вскоре мы остановились у внушительного двухэтажного особняка в колониальном стиле. В окнах горел свет, оттуда доносилась приглушенная музыка и смех. Моё сердце бешено колотилось.
Он вышел и, не оборачиваясь, жестом велел мне следовать. Я вылезла из машины, ноги были ватными. Мы поднялись по ступенькам крыльца, и он, не звоня, открыл дверь — она была не заперта.
В прихожей пахло алкоголем, дорогим парфюмом и табаком. Громкая музыка и гул голосов доносились из глубины дома. Пэйтон сбросил куртку на вешалку и начал снимать ботинки. Я, автоматически следуя его примеру, наклонилась, чтобы расшнуровать свои.
Именно в этот момент, сквозь грохот басов и общий шум, мой слух уловил знакомые интонации. Женский смех. Не один. Два. Три голоса, перебивающих друг друга. Они звучали слишком знакомо. Слишком... по-домашнему.
Я замерла на полусогнутых ногах, один ботинок ещё в руке. Это не могли быть... Нет.
Но голоса становились чётче, по мере того как кто-то из парней в гостиной, видимо, убавил музыку.
— ... и он такой говорит... — донесся звонкий, беззаботный смех. Голос Несс.
— О Боже, Несс, ты с ума сошла! — это был смех Авани.
А потом третий, более сдержанный, но тоже узнаваемый голос: — Вы, ребята, совсем рехнулись... — Чарли.
Ледяная волна прокатилась по всему моему телу. Я выпрямилась, глядя на закрытую дверь в гостиную, за которой кипела жизнь — жизнь моих подруг, смеющихся, выпивающих, общающихся с этими парнями. С его друзьями. В доме, куда он привёл меня сейчас, как вещь, как трофей.
Я обернулась к Пэйтону. Он уже стоял в носках, прислонившись к стене, и смотрел на меня. На моём лице, должно быть, отразился весь ужас, всё смятение, потому что уголки его губ медленно потянулись вверх в той самой, леденящей усмешке удовлетворения.
Он дал мне секунду, чтобы осознать весь масштаб катастрофы, а затем кивнул в сторону двери.
— Пошли, — произнес он тихо, но так, что слово прозвучало как щелчок кнута.
Он развернулся и без стука толкнул дверь в гостиную. Я, на автомате поставив нерасшнурованный ботинок на пол, последовала за ним, как тень, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле.
Гостиная была большой, залитой тёплым светом. На огромном кожаном диване полулежали Чейз и Энтони, у их ног на пуфе сидела Несс, жестикулируя. У камина стоял Джейден, что-то рассказывая Авани и Чарли, которые сидели на широком подоконнике с бокалами в руках. В воздухе висел запах попкорна, дорогого виски и веселья. Картина была настолько нормальной, настолько беззаботно-студенческой, что это резало глаза.
И всё это замерло в одно мгновение.
Первый нас заметил Чейз. Его взгляд, скользнувший мимо Пэйтона, наткнулся на меня, и его ухмылка медленно сползла с лица, сменившись искренним, неподдельным удивлением. Он даже приподнялся с дивана.
— Ого, — произнёс он вслух, и этого одного слова было достаточно, чтобы все остальные обернулись.
Джейден оборвал рассказ на полуслове. Авани и Чарли повернули головы. Несс замолкла, её рука с кусочком попкорна застыла в воздухе.
Наступила тишина. Не просто пауза. Полная, оглушительная тишина, в которой был слышен только тихий треск поленьев в камине. Все глаза были прикованы ко мне. В них читалось не просто удивление, а замешательство, вопрос, лёгкая настороженность. Они видели меня — бледную, растерянную, в помятой дорожной одежде — рядом с Пэйтоном.
Чарли первой нашла голос.
— Лилит? — произнесла она, её брови взметнулись вверх. — Что ты... Я думала, ты... приедешь на поезде.
Авани молча смотрела, её взгляд скользнул с моего лица на Пэйтона и обратно, пытаясь сложить пазл, который не складывался.
Несс фыркнула, но в её фырканье не было обычной дерзости. Было недоумение.
— Да уж, сюрприз. А мы тут без тебя вечеринку устроили.
Пэйтон нарушил тишину. Он сделал шаг вперёд, его движение было плавным, властным, возвращающим внимание на себя.
— Захватил её по дороге, — сказал он Джейдену и остальным, его голос был ровным, как будто ничего не случилось. — С бабушкиными пирогами заскучала, наверное. — Он бросил на меня взгляд, в котором читалось приказание играть роль. Снова.
И я, замороженная страхом и стыдом, нашла в себе голос. Он вышел тихим, немного дрожащим, но достаточно внятным.
— Да... — начала я, заставляя губы растянуться в что-то, отдаленно напоминающее смущенную улыбку. Я отвела взгляд от Пэйтона и посмотрела на Авани, на Чарли, пытаясь говорить с ними, а не со всей комнатой. — Поезд... сломался. Полная катастрофа, все билеты распроданы, а следующий только завтра. Я написала в общий чат, но... — я сделала вид, что пожимаю плечами, — ...видимо, все уже праздновали. Пэйтон... он единственный ответил. Сказал, что как раз освободился и может подвезти.
Я произнесла это, глядя в пол, как будто мне было неловко за неудобство. Внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Ложь лилась легко, слишком легко, отточенная неделями вынужденного притворства.
Авани первой отреагировала, её лицо смягчилось, сменив замешательство на сочувствие.
— О, Боже, Лилит, какой кошмар! Конечно, ничего страшного! Мы просто удивились! Заходи, проходи, садись!
Чарли кивнула, её настороженность немного улеглась. — Да, ужасная ситуация. Хорошо, что Пэйтон подвез.
Несс фыркнула снова, но уже беззлобно.
Моя ложь сработала. Она вписала меня в картину, сделала ситуацию понятной и безобидной.
Джейден хлопнул Пэйтона по плечу. — Ну, братан, герой! Без тебя и не знали бы! — Он повернулся ко мне. — Расслабься, Лилит, всё окей. Виски хочешь? Или глинтвейн ещё есть.
Я отрицательно помотала головой, чувствуя, как напряжение слегка спадает, но не исчезает. Я прошла дальше в комнату, стараясь не смотреть на Пэйтона. Я села на свободный край дивана, подальше от всех, и девочки тут же заболтали меня, рассказывая, что успело произойти, пока меня не было.
* * *
Пэйтон Мурмайер.
Дорога до дома Райли была прямой и скучной, а в голове — каша. Какая-то гребаная каша из шелковистой кожи, вздрагивающих бедер и тех едва слышных всхлипов, что она издает, когда засыпает, свернувшись клубком.
Я сжал руль, пытаясь выгнать из головы ее образ. Должен думать о Райли. О ее длинных ногах, натренированных в танцевальной студии, о готовности угодить, о том, что она ждет, не задавая вопросов. Просто и понятно. Как заказ в ресторане.
Но вместо этого перед глазами встала она. Лилит.
Не та Лилит, что зажмуривалась и замирала под моими руками, как мышонок в лапах кошки. А другая. Та, что прошлой ночью в домике ее бабушки, пьяная от вина и, черт возьми, от чего-то еще, смотрела на меня не со страхом, а с жадным, пьяным любопытством. Та, что сама потянулась ко мне, запустила пальцы в мои волосы, и ее губы, всегда поджатые в тонкую ниточку, размягчились в стоне.
Почему именно она?
Вопрос врезался в сознание, как встречный свет фар. Я отмахнулся от него еще на той вечеринке у Джейдена, когда впервые увидел эту толпу новичков.
Все они были на одно лицо: яркие, громкие, пахнущие дешевым парфюмом и безграничной уверенностью. Как щенки. А она стояла чуть в стороне, прижав к груди папку с бумагами, в каком-то простом платьице, которое все равно обтягивало ее формы, делая ее похожей на ту самую спелую, сочную грушу, которую так и хочется сжать, чтобы почувствовать, как под кожей играет сок. Не просто пухлая. А... аппетитная. И глаза. Большие, как у лесного зверька, сканировали зал не с восторгом, а с тихим, почти физическим ужасом. Она была живым воплощением уязвимости. И в тот самый момент, когда наша взгляды столкнулись, и она вся внутренне сжалась, я почувствовал это. Резкий, животный удар где-то под диафрагмой. Не желание. Не сразу. А признание. Узнавание.
Она была противоположностью всему, что меня окружало: шуму, фальши, показной крутости. Хрупкая, настоящая, беззащитная до мозга костей. И во мне что-то щелкнуло. Древний, первобытный инстинкт — найти самое слабое звено, обозначить его своим, охранять и... проверять на прочность. Давить на эту хрупкость, чтобы слышать тихий хруст, наблюдать, как она гнется, но не ломается. Потому что если сломается — игра закончена. А я не хотел, чтобы она заканчивалась.
Ее страх был нектаром. Ее тихое сопротивление — лучшим афродизиаком. А вчерашняя ночь... Вчерашняя ночь была ошибкой. Моей ошибкой. Я позволил ей увидеть что-то кроме хищника. Позволил ей ответить. И теперь в ее взгляде, помимо ненависти и страха, проскальзывала какая-то чертовски опасная путаница. А в моей голове — ее пьяный шепот, ее руки на моей спине.
Я свернул на парковку к роскошному многоквартирному дому Райли. Двигатель заглох, в салоне воцарилась тишина, которую тут же заполнил ее образ.
Она злилась из-за СМС от Райли. Ревновала. Ревновала. Это было смешно. Нелепо. И безумно, до одури приятно. Эта мысль грела сильнее, чем любая перспектива провести ночь с Райли.
Я вышел из машины, хлопнув дверью с такой силой, что засигналила соседняя. Мне нужно было стереть этот запах ее шампуня с кожи. Заглушить память о том, как ее полное, мягкое тело полностью доверилось мне в пьяном забытьи. Власть над ней, которую я вырывал силой, была чистой, как лезвие. А эта... эта добровольность все усложняла.
Поднимаясь на лифте, я снова представил ее. Одну. В ее старом, скрипучем доме. Она сейчас лежит в кровати, уткнувшись лицом в подушку, и пытается понять, как могла ответить на ласки того, кого должна презирать. И ненавидит себя за это. И, может быть, совсем чуть-чуть — скучает.
Уголок моих губ дрогнул в подобии улыбки. Пусть мучается. Пусть путается. Потому что теперь она моя вдвойне. И из этой паутины, которую она сама для себя сплела, ей уже не выбраться.
Дверь передо мной открылась. Райли стояла на пороге в том самом черном кружеве, улыбаясь во всю ширь.
— Я тебя заждалась, Пэйтон, — сказала она, томно обводя губы кончиком языка.
Она ловко сняла с меня кожаную куртку, ее пальцы легли на плечи на долю секунды дольше, чем было нужно, пытаясь поймать мой взгляд. Но мои глаза уже скользили по прихожей, отмечая безупречный минимализм, и почему-то видели там воображаемый след — неловкий, путаный — будто бы кто-то другой, неловкий и растерянный, пытался снять здесь сапоги.
— Я приготовила сюрприз, — прошептала она, взяв меня за руку и ведя по мягкому ковру в спальню.
Пространство было погружено в пульсирующий полумрак. Десятки алых свечей в хрустальных подсвечниках стояли повсюду: на туалетном столике, тумбочках, по периметру огромной кровати. Их пламя дрожало и отражалось в черном лакированном дереве и зеркалах, умножаясь до бесконечности.
Райли мягко подтолкнула меня к глубокому бархатному креслу цвета бургундского вина, стоявшему напротив кровати. Трон для зрителя. Я опустился в него, и мягкая ткань приняла меня с безжизненной гостеприимностью. Скрестил ноги, положил руки на подлокотники, чувствуя под пальцами прохладный, скользкий бархат.
Она отступила на несколько шагов, в самый центр комнаты, на расстеленный белый мех. Игра началась.
— Ну? — ее смех, легкий и искрящийся, звенел в тишине. — Как тебе мой новый наряд? Я выбирала его... думая о тебе.
Она медленно прокрутилась на месте, давая рассмотреть все детали. Алое кружево, почти невесомое, больше напоминало искусную паутину, чем белье. Оно подчеркивало, а не скрывало: каждый изгиб ее спортивного, вылепленного в спортзале тела был выставлен на показ.
— Красиво, — сказал я, и мой голос прозвучал в этой тишине ровно и плоско, как удар по натянутой струне. Искры ожидания в ее глазах не погасли, но стали острее, внимательнее.
Не сводя с меня темных, подведенных глаз, она подняла руку к застежке на плече. Щелчок, едва слышный в тишине. Одна бретелька соскользнула, открывая гладкую кожу. Потом вторая. Движения ее были не просто медленными. Они были хореографическими. Каждое — законченное, выверенное, рассчитанное на эффект. Она сбросила лифчик, и он упал на мех бесшумным алым лепестком. Ни тени стеснения, только вызов и уверенность в своей неотразимости.
Ее пальцы скользнули к поясу. Еще один щелчок. Кружевные трусики последовали за лифчиком. Теперь она стояла передо мной обнаженная в самом центре этого алого, трепещущего свечного ада, тело, достойное мраморной статуи, освещенное игрой теней.
Но чем дольше я смотрел, тем отчетливее становился контраст. Между ее нарочитой, театральной соблазнительностью и той дикой, животной, стыдливой отдачей в пьяном полузабвении прошлой ночи. Между холодным блеском ее кожи и теплым, живым, пухлым телом, которое не вписывалось ни в один канон, но оставляло на ладонях ощущение рая. Между ее уверенным, прямым взглядом и испуганными, полными слез и непонятной тоски глазами, в которых я тонул.
Райли приблизилась, ставя одну босую ногу между моих, наклоняясь так, что ее духи смешались с запахом воска.
— Ты сегодня какой-то странный, — прошептала она, проводя ногтями по моей щеке. — Словно ты не здесь...
Я поймал ее запястье, не грубо, но твердо. Ее кожа была гладкой и прохладной.
— Райли, опустись на колени, — сказал я, и в голосе прозвучала привычная властная нота, заставляющая подчиняться.
Она скользнула с моих колен, движение плавное и отработанное, как в танце, и опустилась на белый мех между моих раздвинутых ног. Поза идеальной покорности. Ее темные волосы рассыпались по обнаженным плечам, а взгляд, теперь снизу вверх, был полным ожидания и скрытого торжества – она знала, в чем ее сила.
Ее пальцы, с аккуратным маникюром, нашли пряжку моего ремня. Металлический щелчок прозвучал громко в тишине. Затем – шипение молнии. Она не торопилась, делая каждый этап частью шоу, бросая на меня взгляды из-под длинных ресниц. Брюки, освобожденные, сползли вниз по бедрам, и ее ладони легли на них, чтобы окончательно стянуть. Теперь оставался только тонкий слой ткани боксеров.
Ее ладонь легла поверх него, теплое, влажное прикосновение, полное намерения. Она сжала, оценивающе, умело, и на ее губы наползла улыбка удовлетворения. Все еще глядя мне прямо в глаза, не отрываясь, она крючками пальцев зацепила резинку и медленно, миллиметр за миллиметром, стянула последний барьер. Освобождая то, что она считала своей конечной целью.
Холодок воздуха сменился обжигающим влажным теплом ее рта. Она взяла меня в него без колебаний, глубоко, с профессиональной уверенностью, сразу находя нужный ритм. Ее движения были идеальными: ровными, сильными, знающими каждую уязвимую точку. Одна рука легла на мое бедро, другая работала в унисон. Она была мастером своего дела, и ее тело всем своим видом показывало это – изгиб спины, напряжение шеи, приглушенные, поощряющие звуки.
Я откинул голову на спинку кресла, уставившись в темный бархатный потолок, где плясали отблески алых огней. Физическое ощущение было интенсивным, острым. Она делала все правильно. Слишком правильно.
И вот тогда, сквозь волну нарастающего физического удовольствия, прорвалось другое. Не образ. А ощущение. Воспоминание о другой дрожи – не умелой и страстной, а испуганной, неконтролируемой. О других губах – неумелых, пугливых, впервые прикоснувшихся не по приказу, а в пьяном, доверчивом порыве. О том, как та, другая, не знала, что делать дальше, и просто замерла, прижавшись ко мне горячим, смущенным лбом, и от этого ее беспомощность была в тысячу раз порочнее любой искусности.
Я почувствовал, как мои пальцы впились в бархат подлокотников. Не от страсти, а от внезапного, острого приступа... раздражения? Нет, ясности. Райли здесь, в этой комнате, делала все, чтобы меня возбудить. И добивалась своего. Но Лилит, даже не пытаясь, просто существуя, даже в своих слезах и ненависти, делала нечто большее. Она цепляла за какую-то потаенную, темную жилу, которую не могла найти ни одна умелая рука или губы.
Райли почувствовала напряжение в моем теле и восприняла его как знак. Она ускорила ритм, ее движения стали еще более настойчивыми, жадными. Ее манипуляции стали виртуозными.
Но вместо того чтобы погрузиться, я отстранился. Мысленно. Наблюдал за происходящим как будто со стороны, словно это происходило не со мной. И в этой отстраненности родилось холодное, неумолимое решение. Оно кристаллизовалось вместе с нарастающим физическим финалом, который был теперь неизбежен, но пуст.
Я позволил этому финалу наступить. Резко, грубо, потянув ее за волосы в последний момент, не для того, чтобы причинить боль, а чтобы утвердить контроль, который, как я вдруг понял, был уже давно утрачен в другом месте. Она приняла это, как принимала все, с готовностью.
Когда все закончилось, в комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая только нашим неровным дыханием и потрескиванием воска. Я откинулся на спинку, чувствуя привкус пепла во рту. Не от свечей. От чего-то другого.
Райли, все еще на коленях, вытерла губы тыльной стороной ладони, и в ее глазах сияло самодовольство хорошо выполненной работы.
— Ну что? – прошептала она хрипло. – Теперь я вернула тебя сюда, на землю?
Я медленно поднялся, поправляя одежду.
— Да, – сказал я голосом, который звучал как скрежет камня. – На землю.