7.
* * *
Следующий день наступил с ледяной, зимней ясностью. Солнце, отражаясь от снега, слепило глаза. В доме пахло жареной индейкой, корицей и свежей хвоей от ёлки, которую бабушка наряжала с утра, напевая старые гимны. Поведение Пэйтона было безупречным. За завтраком он помогал Грейс накрывать на стол, шутил, рассказывал безобидные истории из университетской жизни, которые заставляли её смеяться. Он был очарователен, внимателен, идеален. И только я, сидя напротив, видела холодный блеск в его карих глазах, когда его взгляд скользил по мне, и чувствовала на себе невидимую тяжесть его власти.
Ближе к вечеру, бабушка, сияя, объявила:
— Сегодня же вечером на площади рождественская ярмарка! Самая лучшая в округе! Вы, молодые, обязательно должны сходить! Подышите воздухом, повеселитесь!
Пэйтон тут же подхватил, его лицо озарилось искренней, казалось бы, улыбкой:
— Отличная идея, миссис Грейс! Мы с Лилит с удовольствием.
Так мы оказались там, вечером, когда сумерки окрасили небо в фиолетовый цвет, а тысячи гирлянд и огней зажглись, превратив главную площадь маленького городка в сказочное королевство.
Атмосфера была чисто американской рождественской магией. Деревянные лавочки, украшенные зеленью и красными лентами, тянулись рядами. Воздух был густым и соблазнительным: сладкий запах жареного миндаля и карамельных яблок смешивался с дымком от жаровен с глинтвейном и братвирстом, с ароматом свежеиспеченного печенья и жареных каштанов. Повсюду звучала музыка — то живой хор, исполняющий «Jingle Bells», то запись оркестровых рождественских хитов из динамиков.
Дети с визгом носились вокруг гигантской нарядной ели, семьи толпились у стойки, где старик в костюме Санты раздавал конфеты. Подростки катались на небольшом катке, устроенном на замерзшем фонтане. Всюду слышался смех, звон колокольчиков, радостные возгласы.
Мы шли среди этой толпы, и Пэйтон продолжал играть свою роль. Он крепко держал меня за руку, не давая отойти и на метр. Он покупал нам чашки горячего шоколада с взбитыми сливками, укутывал мой шарф, когда делал вид, что я мерзну. Он улыбался продавцам, кивал знакомым бабушки, которых встречал, — образцовый молодой человек.
Но для меня вся эта яркая, шумная радость была фальшивым фоном. Каждый его жест, каждое его прикосновение отдавалось внутренней дрожью. Я видела, как его глаза, улыбающиеся окружающим, становятся ледяными и оценивающими, когда он смотрит на меня. Я чувствовала, как его пальцы сжимают мою руку чуть сильнее, чем нужно, когда кто-то из местных парней, бывших одноклассников, поздоровался со мной.
Мы стояли, наблюдая, как дети кормят северных оленей в небольшом загоне, и он наклонился ко мне, его губы почти коснулись моего уха, чтобы перекрыть веселый гул толпы.
— Улыбайся, Лилит, — прошептал он, и в его голосе не было праздника, только привычная команда. — Для них. Для бабушки. Для всех. Ты счастливая девушка со своим парнем на рождественской ярмарке. Не порть картину.
Его шёпот, ледяной и властный, прозвучал прямо у уха, как удар хлыстом по и без того натянутым нервам. Что-то во мне, задавленное неделями страха, стыда и этой невыносимой игры, внезапно сорвалось с цепи. Я резко выдернула руку из его хватки и повернулась к нему, глаза полые горели не слезами, а внезапной, яростной злостью.
— А ты перестань мне указывать, что делать! — выпалила я, голос был громче, чем я планировала, дрожащим от нахлынувших эмоций. — Я не твоя собственность! И не собираюсь улы...
Я не успела договорить. Из-за спины Пэйтона, из толпы, появилась бабушка Грейс. Она подошла как раз в момент моего взрыва. Её доброе, морщинистое лицо было сначала озадаченным, а затем на нем появилось выражение глубокого огорчения и строгости.
— Лилит Даллес! — произнесла она мое полное имя тем тоном, который использовала только в самых серьезных случаях в моем детстве. Она подошла ближе, её глаза, обычно такие теплые, были суровы. — Что это за тон? Что за слова? Я не ожидала такого от тебя!
Она посмотрела на Пэйтона, который уже принял вид огорченного, смущенного молодого человека, и её взгляд смягчился с сочувствием к нему.
— Прости её, Пэйтон, — сказала бабушка, кладя руку ему на рукав. — Не знаю, что на неё нашло. Она никогда не была грубой.
Потом она снова обернулась ко мне, и её голос стал тверже:
— Извинись перед ним немедленно. Он проделал такой долгий путь, чтобы быть с тобой на праздниках, он такой милый и внимательный, а ты... ты ведешь себя как испорченный ребенок! Что с тобой, дитя?
Я стояла, глядя на неё, и чувствовала, как гнев тает, сменяясь леденящим ужасом и чувством полнейшего предательства. Она защищала его. Ругала меня. Она, единственный человек, который должен был быть на моей стороне, стала его союзником, даже не подозревая о том, какой он на самом деле.
Пэйтон, поймав мой взгляд, слегка покачал головой, и в его глазах промелькнуло нечто вроде разочарования — идеально сыгранное для бабушки, но для меня полное зловещего предупреждения: «Посмотри, что ты наделала».
— Я... извини, — пробормотала я, опустив глаза, голос был едва слышен. Горечь от этой вынужденной капитуляции перед ним и перед её несправедливым гневом была горше любого лекарства.
— Извинись искренне, — настаивала бабушка, всё ещё хмурясь.
Я заставила себя поднять глаза на Пэйтона.
— Извини, Пэйтон. Я не хотела... это было неуместно.
Он улыбнулся — мягкой, прощающей улыбкой, которая заставила бабушку окончательно растаять. — Всё в порядке, солнышко. Просто праздничный стресс. Ничего страшного.
Он снова взял меня за руку, и на этот раз его хватка была железной, обещая скоро временную расплату.
И, как только бабушка растворилась в толпе у ларька с варежками, его мягкая, прощающая улыбка исчезла с лица, словно её и не было. Его рука, державшая мою, из дружеской хватки превратилась в стальные тиски. Он резко рванул меня за собой, не в сторону огней и веселья, а в противоположную сторону — в узкую, темную щель между двумя ярмарочными палатками, где пахло мокрым деревом, снегом и гниющими остатками еды.
Он втолкнул меня в эту темноту, прижав спиной к холодной, обитой деревом стене палатки. Свет гирлянд едва пробивался сюда, освещая лишь его лицо, искаженное холодной яростью, и мои широко раскрытые от страха глаза.
— Какого черта, Лилит? — прошипел он, его губы были в сантиметре от моих. От него пахло горячим шоколадом и чем-то диким, опасным. — Ты, блядь, осмелилась огрызнуться на меня? При ней?
Одна его рука всё ещё сжимала мою руку, прижимая её к стене. Другая опустилась и грубо впилась мне между ног, сжав через слои зимней одежды с такой силой, что я вскрикнула от боли.
— Ты думаешь, раз мы при людях, ты можешь позволить себе вольности? — он прижался всем телом, и я почувствовала его возбуждение, жесткое и требовательное, даже через пуховик и джинсы. — Твоя бабушка уже считает тебя истеричной дурочкой. Что она подумает, если я расскажу ей, как её милая внучка на самом деле ведёт себя со мной наедине? Как она умоляет и стонет?
Он начал тереться о меня, медленно, похабно, двигая бедрами, имитируя грубый половой акт прямо здесь, в темноте. Его дыхание стало хриплым.
— Может, прямо сейчас устроим ей настоящее шоу? — прошептал он, его губы скользнули по моей шее, оставляя влажный, горячий след. — Вызову её сюда и заставлю смотреть, как я трахаю её внучку в этом грязном переулке?
Его рука между моих ног двигалась, натирая, причиняя боль и унижение. Он знал, что я не закричу. Не посмею. Не после его угрозы.
— Так что, Лилит, запомни, — он впился зубами в мочку уха, не сильно, но достаточно, чтобы я вздрогнула. — Ты просто моя девушка, на эти дни. Моя маленькая, послушная девочка.
Он отстранился, его глаза в темноте горели холодным торжеством. Он поправил куртку, его дыхание постепенно выравнивалось. Он снова превращался в того спокойного, вечно контролирующего себя.
— А теперь... улыбнись, — приказал он ровным голосом. — Мы идём пить какао и делать вид, что у нас самый романтичный вечер.
Он вышел из переулка первым, растворившись в свете и гуле ярмарки. Я осталась стоять, прислонившись к стене, дрожа, с горящими от стыда и боли щеками и с ледяным ужасом в душе, который был теперь на сто градусов холоднее зимнего воздуха.
Через несколько часов, бабушка, уставшая, но счастливая от вечера, уехала домой на такси, оставив нас «молодых» погулять ещё. Пэйтон, всё ещё играя роль заботливого парня, сказал, что ему нужно заскочить в круглосуточный супермаркет в соседнем торговом центре — купить кое-что к завтрашнему прощальному ужину «в подарок бабушке».
Торговый центр, в отличие от ярмарки, был почти пустым. Лишь несколько запоздалых покупателей скупали последние подарки. Свет был ярким, неестественным, музыка — тихой, безличной. После шума и огней площади эта стерильная пустота давила ещё сильнее.
— Лилит, — спросил он вдруг, его голос в тишине большого зала звучал обыденно, без угрозы. — Ты когда-нибудь пила вино?
Вопрос застал меня врасплох. Я покачала головой, глядя на пол.
— Нет. Вообще... алкоголь не пробовала.
Он хмыкнул, коротко, не то с насмешкой, не то с интересом.
— Ни разу? Ни шампанского в рождество? Ни глинтвейна?
— Бабушка... она не одобряет. Да и мне... не интересно, — пробормотала я.
Он молча кивнул и свернул в сторону большого винного отдела. Стеллажи, уставленные бутылками, уходили вдаль, отражаясь в свете галогеновых ламп. Он остановился перед полкой с дорогими, коллекционными красными винами. Его взгляд скользнул по этикеткам с сосредоточенным вниманием.
— Отлично, — произнес он наконец, как будто про себя. — Возьмем три разных, чтобы ты определилась, какой тебе больше понравится.
Он взял с полки первую бутылку — темную, с тяжелым дном и сложной французской этикеткой. Цена на ценнике была астрономической. Положил в корзинку. Потом выбрал вторую — итальянскую, изящную. Третью — калифорнийский каберне, насыщенного рубинового цвета.
— Пэйтон, это... слишком, — робко попыталась я возразить, глядя, как общая сумма в его корзинке растет с каждым мгновением. — И зачем столько?
Он повернулся ко мне, и в его гладах мелькнуло то самое выражение — смесь холодной уверенности и темного предвкушения.
— Это ведь последняя ночь здесь, Лилит, — сказал он, и его голос стал тише, интимнее, несмотря на пустоту вокруг. — И она будет довольно... интересной. Мы с тобой сыграем в игру, маленькая.
Он подошел ближе, поставив корзинку на пол между нами. Его рука легла мне на талию, властно, но без грубости, здесь, под ярким светом, на виду у всех.
— Ч... что за игра? — аккуратно спросила я, запрокинув голову вверх, чтобы видеть его лицо.
— Просто будем узнавать друг-друга поближе, ничего более.
* * *
Пробки из-за рождественских гуляний задержали нас. Когда мы вернулись, в доме царила тихая, сонная атмосфера. Бабушка уже спала, о чем свидетельствовал мерцающий свет ночника из-под её двери. Мы поднялись по скрипучей лестнице, и первое, что сделал Пэйтон, войдя в мою комнату, — это повернул ключ в замке. Щелчок прозвучал негромко, но окончательно, отрезав нас от остального мира.
— Возьми два бокала, — сказал он, уже ставя на комод пакет из супермаркета. Он говорил тихо, но его команды по-прежнему были неоспоримыми. — Из тех, что у бабушки для особых случаев.
Я покорно спустилась вниз, в темную столовую, нашла в буфете хрустальные бокалы для вина, которые Грейс доставала только по большим праздникам. Они были холодными и тяжелыми в руках.
Когда я вернулась, он уже сидел на краю кровати, снимая бумажную обертку с первой бутылки — той самой, французской. Рядом на одеяле, на развернутом бумажном пакете, он выложил покупки: маленькие коробочки со свежей черешней, малиной, черникой и кусочками темного шоколада. Он купил всё это вместе с вином, и теперь эта импровизированная, изысканная закуска выглядела жутко и сюрреалистично на моем детском лоскутном одеяле.
— Раскладывай, — кивнул он в сторону ягод, не глядя на меня, сосредоточившись на штопоре.
Я села на кровать, стараясь не трясти бокалами, и начала аккуратно раскладывать ягоды на пакете. Руки дрожали. Черешни были темно-бордовыми, почти черными, малина — ярко-алой. Они казались каплями крови на белой бумаге. Шоколад пах сладко и горько.
Он открыл бутылку с тихим, уверенным хлопком. Звук пробки был непривычно громким в тишине. Он налил в оба бокала понемногу темно-рубиновой жидкости, которая пахла дубом, ягодами и чем-то таинственным, взрослым.
Поставив бутылку на тумбочку, он взял свой бокал, потягивая небольшой глоток, его глаза оценивающе следили за мной. Потом протянул мне второй бокал.
— Пей, — сказал он просто. — Медленно. Давай почувствуем вкус.
Я взяла бокал. Хрусталь был холодным. Я поднесла его к губам. Запах ударил в нос — сложный, чужой. Я сделала крошечный глоток. Вино обожгло язык сначала кислинкой, потом разлилось теплой, терпкой волной, оставляя долгое, горьковато-сладкое послевкусие. Оно было не таким, как я ожидала. Оно было... живым. И опасным.
Он наблюдал, как я глотаю, как морщусь, и на его губах появилась тень улыбки.
— Хорошо, — произнес он, ставя свой бокал. — А теперь закуси черешней. Или шоколадом.
Я молча взяла одну черешню, её гладкая кожица лопнула на языке, выпустив сладкий сок, который странно сочетался с горьковатым вином. Я чувствовала его взгляд на себе — изучающий, оценивающий.
Он допил свой первый бокал и поставил его со звонким стуком о деревянную тумбочку. Потом налил себе ещё, до половины. Сделал то же самое с моим бокалом, хотя я отпила всего глоток. Темно-рубиновая жидкость поднялась, угрожая перелиться.
— А теперь игра, — произнес он. Его голос был спокойным, но в нем появилась новая, игривая нотка. — Правила простые. Мы по очереди задаём друг другу вопросы. Любые. Если тот, кого спрашивают, не хочет отвечать... — он указал на бокал в моей руке, — ...он выпивает это. Целиком. За один раз.
Он откинулся на подушки, скрестив руки на груди, его карие глаза сверкали в тусклом свете лампы.
— Я начну, — он сделал паузу, давая правилам улечься в моём сознании, уже слегка затуманенном первым глотком алкоголя и страхом. — Лилит. Что ты почувствовала в тот момент, когда кончила мне на язык прошлой ночью?
Вопрос ударил, как пощёчина. Горячая волна стыда хлынула мне в лицо. Я отпрянула, сжав бокал так, что хрусталь мог треснуть. Мой взгляд метнулся к напитку. Целый бокал. Сейчас. Я никогда не пила так много. Алкоголь уже слегка пьянил, делая голову лёгкой, а страх — более острым, но и более отдалённым.
— Я... — голос сорвался. Я не могла ответить. Не могла произнести эти слова вслух.
Он молча смотрел на меня, его лицо было невозмутимым, но в уголках губ играла усмешка. Он ждал.
Я зажмурилась, подняла бокал к губам и начала пить. Вино обжигало горло, текло тяжёлой, тёплой волной в желудок. Я пила большими, неумелыми глотками, давясь, пока не осушила бокал до дна. Он опустел с глухим стуком о тумбочку, когда я его поставила. Мир слегка поплыл, края стали мягче, но стыд и страх никуда не делись, они просто стали... обёрнутыми в тёплую, пушистую вату.
— Хорошая девочка, — одобрительно кивнул он. — Теперь твоя очередь. Спрашивай.
Я смотрела на него сквозь лёгкую дымку, которую создал алкоголь. Мой разум лихорадочно работал. Что я могла спросить? Что-то, на что он не захочет отвечать? Но что могло заставить его отказаться? Я знала так мало о нём по-настоящему.
— Почему... — начала я, голос звучал немного глухо, — ...почему ты выбрал именно меня?
Он поднял бровь, как будто вопрос был глупым. Потом пожал плечами и без колебаний взял свой бокал. Он выпил его залпом, легко, как воду, и поставил обратно.
— Не хочу отвечать, — сказал он просто, и в его глазах мелькнуло что-то непроницаемое.
Он снова наполнил оба бокала, почти до краев. Алкоголь начал делать свое дело. Комната слегка покачивалась, свет стал мягче, а острые углы страха притупились, превратившись в тупую, фоновую тревогу. Я пыталась собраться с мыслями, чтобы задать новый вопрос, но мой разум был вялым, затуманенным.
— Мой ход, — напомнил он тихо, видя мою замешательство. Он взял свой бокал, отпил маленький глоток, не сводя с меня глаз. Потом поставил бокал и задал следующий вопрос. Его голос был спокойным, почти задумчивым, но вопрос вонзился глубже любого лезвия.
— Ты все еще скучаешь по ним? По родителям?
Воздух вырвался из моих легких, как будто меня ударили в солнечное сплетение. Весь теплый, пьяный туман в голове рассеялся в одно мгновение, обнажив старую, знакомую боль, острую и свежую. Я замерла, глядя на него. Он сидел, откинувшись на подушки, его лицо было невозмутимым, но в его карих глазах я увидела не насмешку, а что-то далеко другое.
Я открыла рот, но слов не было. Только ком в горле. Признаться ему в этом? Выложить свою самую уязвимую, самую охраняемую часть души? Это казалось большим предательством, чем всё, что он делал с моим телом.
Мой взгляд упал на полный бокал вина рядом со мной. Рубиновое искушение забвения. Выпить. Заглушить эту боль, этот вопрос, этот взгляд. Сделать так, чтобы мир снова стал мягким и неважным.
Я потянулась к бокалу. Мои пальцы обхватили холодный хрусталь. Я поднесла его к губам, глядя на него через край. Его выражение не изменилось. Он просто ждал.
И я выпила. Большими, жадными глотками, давясь, чувствуя, как огонь разливается по жилам, смывая остроту боли, но оставляя после себя горький осадок стыда. Я выпила всё, до последней капли, и поставила бокал с глухим стуком.
Он медленно кивнул, как будто получил ответ, даже без слов.
— Моя очередь, — пробормотала я, голос был хриплым от вина и сдерживаемых слез.— А где... твои родители? Или... братья, сестры? Кто-нибудь...
Вопрос повис в воздухе. Он замер на секунду. Его лицо, обычно такое каменное, дрогнуло. Не сильно. Почти незаметно. Но я, в своем подпитом состоянии, уловила это. Что-то вроде тени промелькнуло в его глазах — не гнев, а что-то острое, быстрое, как щелчок капкана. Он посмотрел на свой бокал, полный темно-красной жидкости.
Потом его взгляд вернулся ко мне, и тень исчезла, скрытая привычной холодной маской. Но он не ответил. Вместо этого он поднял бокал.
— Не хочу отвечать, — повторил он те же слова, но на этот раз в них, мне показалось, прозвучала едва уловимая хрипотца. Он осушил бокал залпом, его кадык резко дернулся. Он поставил пустой бокал с чуть более громким, чем нужно, стуком.
Он не стал сразу наполнять его снова. Он сидел, глядя куда-то в пространство перед собой, его челюсть была слегка напряжена. Молчание затянулось. В первый раз за весь вечер он казался... не неуверенным, а отстраненным. Как будто мой вопрос задел какую-то потаённую струну, которую он предпочел бы заглушить алкоголем, чем обсуждать.
Потом он медленно выдохнул, и его взгляд, снова ставший непроницаемым, вернулся ко мне.
— Продолжаем, — произнес он ровным голосом, прикрыв глаза.
Прошла минута, другая. Потом он медленно открыл глаза.
— Мой вопрос, — произнес он, голос был низким, ровным, как лезвие. — Парень, с которым ты поздоровалась на ярмарке... кто он?
— Ник, — ответила я легко, с пьяной беспечностью, делая глоток вина. — Мы учились в одной школе. Он просто поздоровался. Больше ничего.
Я даже не посмотрела на него, отвлекшись на ягоду черешни, которую пыталась поймать языком в бокале. Я не увидела, как его лицо окаменело, как карие глаза сузились до щелочек, наполненных не холодным расчетом, а внезапной, пьяной, дикой яростью.
Я не успела ничего понять. Его рука, быстрая как удар кобры, метнулась через пространство между нами и впилась мне в горло. Большие пальцы вдавились в яремные впадины, остальные пальцы сомкнулись сзади на шее с силой, от которой хрустнули хрящи. Вино расплескалось из моего бокала по одеялу.
— «Просто поздоровался»? — прохрипел он, его лицо было в сантиметрах от моего, и от него пахло вином, черешней и чем-то звериным. Его глаза пылали. — Он смотрел на тебя так, будто хотел снять с тебя всё это милое рождественское платьице. А ты... ты улыбнулась ему в ответ.
Его хватка была болезненной, унизительной. Алкоголь в моей крови превратил страх в оглушающий гул. Я пыталась оттолкнуть его, но он был неудержим.
— Я не... я не... — захлебнулась я.
— Заткнись, — прервал он, и его голос дрожал от сдерживаемой ярости.
И тогда, не выдержав, не в силах сдержать эту смесь ревности, похоти и алкогольного огня, он прижал свои губы к моим. Его язык рванулся внутрь, требуя, захватывая захватывая, помечая. Он вдавил меня в матрас всем своим горячим и напряженным телом, прижимаясь к моему.
Он целовал меня так, будто пытался стереть с моих губ память о любой другой улыбке, о любом другом взгляде. Его рука всё ещё сжимала моё горло не давая, не давая ды дышать полноценно, добавляя к поцелую ощущение удушья и полной власти.
Алкоголь, страх, адреналин и эта внезапная, дикая вспышка его ревности сплелись в моей голове в один оглушающий коктейль. Рассудок, и без того подточенный вином, поплыл и исчез где-то на заднем плане.
И я ответила. Не сознательно. Инстинктивно, животно, подчиняясь тому же самому темному вихрю, что захватил его. Мои губы разжались под его натиском, и мой язык встретился с его. Сначала робко, потом — с той же отчаянной, пьяной яростью. Звук, вырвавшийся у меня, был не криком, а низким, хриплым стоном, который заглох в наших сплетенных ртах.
Он почувствовал ответ. Его хватка на моем горле ослабла, превратившись в ладонь, которая прижалась к моей щеке, а потом рванула вниз, к вороту моего платья. Он не расстегивал. Он рвал. Тонкая рождественская ткань с треском разошлась по шву, обнажая плечо, а затем и грудь в ажурном лифчике. Его губы оторвались от моих и опустились на обнаженную кожу, оставляя влажные, жгучие следы.
А мои руки, дрожащие, неуклюжие от вина и этого безумия, потянулись к нему. К пуговицам его рубашки. Пальцы не слушались, соскальзывали, но я, с упрямой, пьяной настойчивостью, начала расстегивать их одну за другой. Каждый щелчок освобождал доступ к его горячей, напряженной коже. Я толкнула рубашку с его плеч, и она сползла вниз.
Он поднял голову, его дыхание было тяжелым, прерывистым, глаза — мутными от похоти и алкоголя, но в них теперь горел не только гнев, но и дикое, торжествующее удовлетворение от моего ответа. Он видел, что я сломана. Что я не сопротивляюсь. Что я... участвую.
— Вот так... — прохрипел он, его голос был хриплым, почти нечеловеческим. — Вот такая ты мне и нужна...
Он сбросил с меня остатки платья, порвав его окончательно, и его руки, грубые и требовательные, скользнули по моему телу, срывая с меня последние кусочки ткани, пока я, всё так же дрожа, пыталась стянуть с него ремень и расстегнуть джинсы. Вино и паника лишили меня всякой ловкости. Он наблюдал за моими жалкими попытками секунду, его дыхание было горячим и прерывистым над моим лицом. Потом, с хриплым, нетерпеливым звуком, он отстранил мои руки.
— Дай, — проштпел он, и его собственные руки, большие и уверенные, даже в пьяном состоянии, нашли пряжку. Одним резким движением он расстегнул её. Щелчок прозвучал громко. Затем его пальцы потянули за молнию на джинсах.
Он приподнялся на коленях, чтобы сбросить с себя джинсы и боксеры одним движением. И тогда он предстал передо мной во всей своей, теперь уже знакомой, но от этого не менее пугающей наготе. Его член, уже полностью возбужденный, был огромным, темным, с набухшими венами, пульсирующим в такт его быстрому дыханию.
Его торс, покрытый шрамами и напряженными мускулами, выгибался надомной, доминируя в пространстве комнаты. Алкоголь притупил резкость его черт, но сделал его присутствие еще более массивным, более животным.
— Видишь? — прохрипел он, его голос был густым от похоти и власти. Он взял свой член в руку, проводя большим пальцем по вздувшейся головке, собирая каплю влаги. — Только для тебя он такой, Лилит.
Он наклонился, опершись руками о матрас по обе стороны от моей головы, загоняя меня в ловушку из своей плоти и силы. Его член, горячий и твердый, коснулся моего живота, оставив влажный след.
— Ты ведь хочешь его? — спросил он, и в его вопросе не было сомнения. — А он... зверски хочет трахнуть твою розовую киску.
Он слегка двинул бедрами, прижимаясь к моей коже сильнее, демонстрируя вес и твердость. Это был жест абсолютного доминирования, лишенный даже намека на нежность.
— Прямо сейчас, — пообещал он, его губы растянулись в пьяной, жестокой усмешке. —И на этот раз я хочу, чтобы ты смотрела. Смотрела, как он входит в тебя. Как он раздвигает тебя. Как он заявляет свои права. Понимаешь?
Он тут же пристроился между моих разведенных ног, его руки впились в мои бедра, и без предупреждения, одним мощным, резким толчком, он вошёл.
Боль была острой, привычной, но на этот раз смешанной с чем-то другим. Мое тело, разгоряченное вином, страхом и его грубыми ласками, было уже подготовлено, влажно, несмотря на всё. И этот первый, сокрушающий удар не просто разорвал — он заполнил, растянул, ударил по самым глубоким, самым потаённым точкам.
Я вскрикнула, но звук был тут же поглощен его ртом, который снова нашел мои губы в жестоком, требовательном поцелуе. А потом он начал двигаться с самого начала в быстром, яростном, неумолимом темпе. Его бедра бились о мои с влажными, громкими хлопками, каждый толчок вгонял его глубоко, до самого предела, заставляя пружины кровати выть в такт этому дикому ритму.
Стон вырвался у меня вопреки всем усилиям. Короткий, хриплый, полный отчаяния и этого предательского наслаждения. Я закусила губу до крови, пытаясь заглушить следующие, но они рвались наружу — тихие, сдавленные всхлипывания, которые превращались в протяжные, дрожащие выдохи с каждым его глубоким, точным ударом.
И он, конечно, почувствовал, как моё тело, вместо того чтобы сжиматься от боли, начало инстинктивно сжиматься вокруг него в такт, искажая его ритм своими собственными, судорожными ответными движениями. Он оторвался от моих губ, его глаза, мутные от похоти и алкоголя, встретились с моими.
— Ты такая грязная, Лилит, — прохрипел он, его дыхание сбилось. — Моя маленькая шлюшка.
Он ускорился еще, его движения стали почти животными, лишенными всякого контроля. Каждый толчок теперь достигал той самой точки, которая заставляла моё тело выгибаться в немой судороге, а из горла вырывались те самые стоны, которые я отчаянно пыталась сдержать — высокие, надломленные, полные стыда и невыносимого, принудительного удовольствия.
— Да... — выдохнула я, и это прозвучало как признание, как молитва, обращённая к самому дьяволу. — Да, вот так...
Он услышал. Его рычание прямо в ухо было одновременно угрозой и высшей похвалой. Его руки впились в мои бёдра ещё сильнее, его движения стали ещё более яростными, беспорядочными, окончательно стирая последние границы между болью и наслаждением.
— Кончай, — прошипел он, и это был приказ, от которого всё внутри сжалось в предвкушении. — Кончай на мне, Лилит.
И я кончила. Вопреки всему. Вопреки стыду, страху, памяти о бабушке, которая спала этажом ниже. Волна накрыла с такой силой, что сознание помутнело. Тело выгнулось, сжалось вокруг него в серии судорожных, влажных спазмов, а из горла вырвался долгий, вибрирующий стон, в котором не было ничего, кроме чистого, животного, позорного блаженства.
Он кончил следом, с глухим рыком, вогнав себя в самую глубину, и я почувствовала горячий выброс внутри.
Он рухнул на меня, тяжелый, весь мокрый, его дыхание обжигало шею. Мы лежали, и в тишине комнаты звенело только это дыхание и бешеный стук моего сердца.