6.
* * *
Дверь в мою комнату закрылась с тихим щелчком, отрезав нас от уютных звуков внизу. Воздух внутри был теплым, пахнущим пылью, детством и сосной от маленькой новогодней елки на комоде. Пэйтон замер на пороге, его взгляд, тяжелый и оценивающий, медленно скользнул по всему пространству.
Потом он двинулся сразу к книжным полкам, забитым старыми романами, школьными учебниками и безделушками. Он протянул руку и взял в пальцы хрустальную снежинку, которую я когда-то вырезала в летнем лагере. Повертел её, поставил на место.
Затем его внимание привлекли фотографии в рамках. Их было несколько. Я со своими родителями на пляже, мне лет семь, я сижу у отца на плечах. Я с мамой на выпускном в средней школе. И самая ценная — маленькая, в деревянной рамке: я, совсем крошка, на руках у обоих родителей, они смеются.
Он взял эту рамку. Большие, грубые пальцы обхватили нежное дерево. Он поднес её ближе к свету лампы, внимательно рассматривая лица моих родителей, а потом — моё детское, беззаботное личико.
— Мило, — произнёс он вслух, но в его голосе не было тепла. Было холодное любопытство. — Они умерли, да? — спросил он, не глядя на меня, все ещё изучая фото.
У меня перехватило дыхание, но кивнула, не в силах вымолвить слово.
— Жаль, — сказал он, и это «жаль» прозвучало так же безэмоционально, как если бы он комментировал погоду. Он поставил фотографию обратно, небрежно, не на то же самое место, слегка сдвинув её. Этот маленький, наглый жест нарушил порядок, который я хранила годами.
Он продолжил осмотр. Открыл ящик комода, заглянул внутрь, увидел сложенное детское белье и старые дневники. Не стал трогать, просто хмыкнул. Подошел к окну, потрогал занавески, потом обернулся и сел на край кровати, пружины жалобно заскрипели под его весом. Он смотрел на меня, прислонившуюся к двери, будто ожидая, что я что-то скажу.
Но я не могла. Я была парализована, глядя, как он сидит на моей кровати, в моем святилище, с видом хозяина. Его карие глаза медленно скользнули по моей фигуре, от замерзших ступней в носках с оленями до напряженного лица.
Потом он встал. Не спеша. Подошел ко мне. Его дыхание было ровным, но в воздухе между нами повисло напряжение, густое и липкое, как патока.
— Ты вся в снегу и дорожной пыли, — произнес он, его голос был низким, без осуждения, но с оттенком чего-то похотливого. — И ты что, собираешься спать в этом?
Его руки поднялись. Не для объятия. Для дела. Большие пальцы зацепились за низ моей толстой рождественской кофты и потащили вверх. Я замерла, не сопротивляясь, чувствуя, как ткань скользит по коже, обнажая живот, затем грудь в тонком топе, а потом срывается через голову, унося с собой последние остатки защитного слоя. Он швырнул кофту в угол.
Затем его пальцы нашли пуговицы на моей рубашке. Не те, что на груди, а нижние, у пояса джинсов. Он расстегнул одну. Потом вторую. Методично, не глядя мне в глаза, глядя на свои руки. Ткань рубашки разошлась, открывая тонкий хлопковый топ и полоску голой кожи на животе.
— В такой жарко спать, — прошептал он, его губы почти коснулись моего лба, когда он наклонился, чтобы продолжить расстегивать. Каждая пуговица отходила с тихим щелчком, который в тишине комнаты звучал, как выстрел. — И неудобно. Мне не нравится, когда на моей девушке слишком много одежды в постели.
Он развел полы рубашки в стороны, но не стянул её. Просто оставил висеть на моих плечах, открытой, как халат. Его руки опустились на мои бедра, большие пальцы уперлись в кости таза, пальцы впились в плоть.
— Особенно, — он притянул меня ближе, так что наши тела почти соприкоснулись, и я почувствовала жар, исходящий от него, — когда эта ночь только начинается. И впереди... так много времени.
Его взгляд, тяжелый и полный темного обещания, скользнул с моего лица вниз, по открытой коже, потом вернулся обратно. В его глазах не было спешки. Была уверенность хищника, который знает, что добыча никуда не денется, и собирается растянуть удовольствие.
— Так что давай, Лилит, — прошептал он, его губы коснулись моего виска, а руки начали медленно скользить под разведенными полами рубашки, по бокам, к спине. — Сними всё лишнее. И ложись. Мы с тобой только начинаем.
Его слова, его прикосновения под расстегнутой рубашкой заставили меня содрогнуться. Он не торопился. Его дыхание было ровным, но в нем слышалось низкое, нарастающее возбуждение. Отстранившись на полшага, он наконец снял с меня рубашку, сбросил ее следом за кофтой. Я стояла перед ним в одном тонком топе и джинсах, чувствуя, как холодный воздух комнаты смешивается с жаром его взгляда.
— Теперь я, — произнес он с той же спокойной, хищной уверенностью.
Он взялся за подол своего темного свитера. Одним плавным, сильным движением он стянул его через голову, сдирая также и свободную, явно на несколько размеров больше, рубашку. Мягкая шерсть зашуршала. Его торс, который я уже видела раньше, обнажился в тусклом свете ночника. Широкие плечи, рельефный пресс, старые шрамы на белой коже — все это было теперь так близко, в моей детской комнате. От него исходил жар и легкий запах дорогого мыла, смешанный с чем-то чисто мужским, опасным.
Он не остановился. Его пальцы потянулись к пряжке на кожаном ремне. Металлический щелчок прозвучал громко в тишине. Затем — шипение молнии на джинсах. Он смотрел на меня все время, пока расстегивал их, его карие глаза не отрывались от моего лица, читая каждый мой испуганный вздох, каждое движение зрачков.
Джинсы упали на пол к его ногам с глухим стуком. Он стоял в черных боксерах, которые туго обтягивали его мощные бедра и не скрывали массивного, уже явного возбужденного члена. Его ноги были сильными, покрытыми темными волосами. Он сделал шаг из груды своей одежды, теперь почти полностью обнаженный, и это обнажение было не уязвимостью, а демонстрацией силы. Вся его мускулистая, шрамированная фигура доминировала в маленькой комнате, делая пространство еще меньше, а воздух — еще гуще.
Он подошел ко мне, и теперь его голое тело было в сантиметрах от моего. Жар, исходящий от него, был почти осязаемым. Он положил руки мне на плечи, его большие ладони были шершавыми и горячими.
— Видишь? — прошептал он, его голос стал ниже, гуще. — Я тоже готов ко сну. К нашему сну. Теперь твоя очередь снять остатки. Или ты хочешь, чтобы я помог?
Его взгляд упал на застежку моих джинсов, и в его глазах промелькнуло обещание того, как именно он может «помочь» — грубо, быстро, без церемоний.
Но он лишь молча подошел к моей кровати и лег на спину. Пружины прогнулись под его весом с низким стоном. Он закинул руки за голову, обнажив мышцы на торсе, и устроился, как хозяин, на чьей-то территории. Его карие глаза, теперь прищуренные, смотрели на меня с наглой, оценивающей усмешкой.
Я стояла у кровати, чувствуя его взгляд на своей спине, будто физическое прикосновение. Стыд и страх гнали меня. Я повернулась к нему спиной, пытаясь создать хотя бы иллюзию уединения. Дрожащими пальцами я расстегнула пуговицу на джинсах, потом молнию. Тяжелая ткань, мокрая от растаявшего снега по краям, с трудом соскользнула с бедер. Я наклонилась, чтобы стянуть их, чувствуя, как растягивается тонкий материал моих трусиков.
Именно в этот момент его голос прозвучал за моей спиной. Низкий, спокойный, но пронизанный похабным интересом.
— Тебе кто-нибудь говорил, Лилит, — начал он, растягивая слова, — что у тебя самая красивая, самая соблазнительная попа из всех, что я когда-либо видел?
Я замерла, полуприсев, с джинсами на уровне колен. Кровь ударила в лицо, смешавшись с леденящим стыдом.
— Каждая линия, каждый изгиб... — продолжал он, и я услышала, как он шевелится на кровати, возможно, чтобы лучше видеть. — Идеально. Как будто создана для того, чтобы за нее держаться. Чтобы вгонять в нее член и... чтобы шлепать.
Я рванула джинсы с ног, почти падая от резкого движения, и швырнула их в темный угол. Я стояла теперь только в тонком топе и трусиках, чувствуя себя абсолютно обнаженной под его тяжёлым, сканирующим взглядом, который, казалось, прожигал ткань.
— Не поворачивайся, — приказал он мягко, но так, что ослушаться было невозможно. — Сними топ.
Я зажмурилась, слезы выступили на глазах от унижения и бессилия. Но я подчинилась. Я стянула топ через голову и бросила его на пол. Теперь на мне были только трусики. Воздух в комнате казался ледяным на коже.
— Ложись, — сказал он. — Ко мне.
Я медленно, как во сне, повернулась. Он лежал, все так же подперев голову, и его взгляд медленно прополз от моих дрожащих ног вверх, к груди, к лицу. На его губах играла та же наглая, самодовольная усмешка. Он наслаждался этим. Каждой секундой моего стыда, каждого моего вынужденного движения.
Я подошла к кровати и легла на край, как можно дальше от него, отвернувшись к стене, подтянув колени к груди. Пружины подо мной были холодными и чужими. Я слышала его ровное дыхание сзади и чувствовала жар, исходящий от его тела.
Сначала я подумала, что он оставит меня в покое. Насладится своей победой и уснёт. Я ошиблась.
Его рука легла мне на плечо — не грубо, но с неоспоримой силой. И потянула. Я попыталась сопротивляться, вжаться в матрас, но его пальцы впились в мою кожу, и он одним плавным движением перевернул меня на спину. Потом его рука обхватила мою талию и притянула к центру кровати, к нему. Теперь я лежала на спине, а он был рядом, на боку, опираясь на локоть, его массивное тело отбрасывало на меня тень.
Я зажмурилась, но это не помогло. Его руки начали двигаться.
Сначала одна ладонь легла мне на живот, плоская и горячая. Потом медленно поползла вверх, к ребрам, обходя грудь, пока не оказалась у самого основания шеи. Его пальцы слегка сжали ее, не чтобы задушить, а чтобы напомнить о своей власти. Другая рука тем временем опустилась на моё бедро, её шершавые пальцы впились в кожу, а большой палец начал медленно, лениво водить по внутренней стороне бедра, слишком близко к тому месту, которое заставляло меня содрогаться от ужаса и чего-то ещё, о чем я не хотела думать.
— Так-то лучше, — прошептал он, его губы почти касались моего уха. — Я не люблю, когда от меня отворачиваются.
Его рука с шеи соскользнула ниже. Пальцы обхватили одну из моих грудей через тонкую ткань бюстгальтера. Он не сжимал, а скорее играл с ней, перекатывая сосок между большим и указательным пальцем, заставляя его набухать и твердеть против моей воли. Я вскрикнула, пытаясь отодвинуться, но он прижал меня сильнее.
— Тише, — приказал он, продолжая свои медленные, развратные манипуляции. — Ты же не хочешь разбудить бабушку. Представь, что бы она подумала, услышав такие звуки из комнаты своей скромной внучки.
Его другой рука тем временем поднималась всё выше по внутренней стороне бедра, палец уже нащупал край ткани моих трусиков.
— Знаешь, о чём я думал, пока ехал сюда? — спросил он, его голос был низким, интимным, полным грязных мыслей. — Думал о том, как эти сиськи выпирают под твоими свитерами. Как они вздрагивают, когда ты смеешься. И о том, как я буду мять их, когда наконец снова окажусь с тобой в одной постели.
Он помолчал некоторое время, давя на мои соски, заставляя меня тяжело дышать и кусать губы, чтобы не закричать.
— И о твоей киске, конечно. О том, как она сжимается от страха, когда я рядом.
Его палец под тканью трусиков нашел то, что искал, и я вздрогнула всем телом, издав сдавленный звук. Он начал водить им туда-сюда, медленно, нагло, через тонкую преграду.
— Вот видишь, — прошептал он победно. — Тело умнее тебя, Лилит. Оно уже желает трахаться со мной... как маленькая, развратная шлюшка.
Его слова и медленные, похабные прикосновения довели меня до состояния полного, парализованного ужаса, смешанного с невыносимым стыдом. Он видел, как я дрожу, как моё тело предательски реагирует на его насилие, и это, кажется, лишь подстегнуло его.
— Ладно, хватит игр, маленькая, — прошептал он, его голос стал гуще, грубее. Он убрал руки, сел на кровати, а потом мощным движением заставил меня раздвинуть ноги, встав между ними на колени. Его тень снова накрыла меня целиком.
Он наклонился. Но не для поцелуя. Его лицо опустилось к моему животу, а затем ниже. Его руки грубо схватили меня за бедра, приподняв таз, впиваясь пальцами в плоть. Его дыхание, горячее и тяжелое, обожгло самую интимную часть меня, даже через ткань трусиков.
— Не двигайся, — приказал он, и в его голосе не было места для обсуждения. — И будь тихой, маленькая. Если я услышу хоть звук, кроме тех, что я от тебя хочу услышать... твоей бабушке станет очень плохо. Поняла? Сегодня я хочу вылизать тебя. Дочиста. Чтобы от тебя пахло только мной. И ты будешь лежать и принимать это. Как хорошая девочка.
Я замерла, слезы текли по вискам в подушку. Я не могла пошевелиться, не могла крикнуть. Его угроза, брошенная так спокойно, была смертельно серьёзной.
Он крючковатым пальцем зацепил край моих трусиков и резко рванул в сторону, порвав тонкую ткань. Холодный воздух ударил по обнажённой коже, но тут же его сменило жаркое, влажное прикосновение его языка.
Он водил языком грубо, настойчиво, глубоко, не оставляя ни сантиметра без внимания. Его губы и зубы иногда присоединялись, не кусая, а скорее захватывая, засасывая, заявляя свои права. Он стонал сам, низкие, животные звуки, полные похоти и власти, которые смешивались с хлюпающими, влажными звуками, которые он сам же и производил.
— Вот так... вся моя... — бормотал он, прерываясь, его голос был приглушен, так близко ко мне. — Вылижу всю... каждую складочку... всю эту сладкую, испуганную мокроту...
Его руки всё ещё держали мои бёдра в железной хватке, не давая мне сомкнуть ноги или отодвинуться. Его язык продолжал свою грубую, властную работу, загоняя меня в угол между ужасом и предательским, растущим физическим откликом. Я пыталась бороться с этим, но тело отказывалось слушаться, поддаваясь примитивному ритму, который он навязывал.
И тогда он добавил пальцы.
Сначала один. Большой, твердый палец скользнул внутрь без предупреждения, легко, но властно, заполняя, растягивая. Я вскрикнула — коротко, беззвучно, — но он только глубже погрузил лицо, а его язык стал работать ещё настойчивее.
— Уже тесновато, да? — прохрипел он, его голос был глухим, искаженным от того, что его рот был занят.
Он начал двигать пальцем, медленно, глубоко, в такт движениям языка. Боль от растяжения смешивалась с чем-то другим, низким и пульсирующим, что начало расползаться от самого центра. Я зажмурилась, пытаясь отключиться, но он не давал.
Потом появился второй палец. Он ввел его резко, с легким, болезненным давлением. Теперь внутри меня было уже двое. Он растопырил их, растягивая меня еще сильнее, и начал двигать ими, то вводя глубоко, то почти вынимая, создавая влажный, похабный звук.
— Вот так, вот так... принимай, — он бормотал, и каждое слово было пощечиной. — Чувствуешь, как они входят? Как твоя тугая киска растягивается?
Он ускорил движения, и пальцы, и язык. Он нашел внутри меня какую-то точку и начал давить на нее безжалостно, методично. Волна, которую я отчаянно пыталась сдержать, начала неудержимо нарастать. Мое дыхание стало сбивчивым, прерывистым, вопреки моей воле.
— Блядь, Лилит, — он застонал сам, и его пальцы завинтились внутри, глубже, жестче. — Кончай, маленькая. Кончай на мои пальцы и мой язык. Покажи, на что способно твое маленькое, развратное тело.
Его приказ, смешанный с невыносимым, грубым стимулом, стал последней каплей. Тело, преданное мной, взорвалось волной принудительного, постыдного оргазма. Оно выгнулось, судорожно сжалось вокруг его пальцев, а из горла вырвался сдавленный, надтреснутый стон, который я не смогла подавить.
Он держал меня так, пока судороги не стали стихать, его пальцы все еще были внутри, его язык все еще прижимался ко мне, вылизывая последние следы. Потом он медленно вынул пальцы, облизал их с похабным причмокиванием и поднял голову. Его губы и подбородок блестели в полумраке.
— Видишь? — прошептал он хрипло, его глаза горели темным торжеством. — Ты даже кончаешь, когда я приказываю.
Волна отступила, оставив после себя не облегчение, а вакуум — ледяной, стыдный и оглушающий. Тишина в комнате, нарушаемая лишь нашим тяжелым дыханием, давила на уши. И в этой тишине заговорила я.
Слова вырывались сами, тихие, сбивчивые, полные недоумения и самоедства.
— Я... я не должна была... это не может... — я бормотала, глядя в потолок, ощущая липкую влагу между ног и на внутренней стороне бедер. — Это неправильно. Это ужасно. Я должна была... бить, кричать, вырваться... Почему я... почему мое тело...
Я повернула голову к нему. Он уже не был надо мной. Он отошел к маленькому оконцу, приоткрыл его на щель, впуская порцию ледяного ночного воздуха, который смешался с запахом секса и пота в комнате. Он достал пачку сигарет, одну зажал в зубах, зажег зажигалку. Оранжевый огонек осветил его профиль на секунду. Он затянулся, и дым вырвался в черноту ночи за окном. Он стоял ко мне спиной, совершенно спокойный, безразличный к моему бормотанию.
А меня тем временем съедали собственные мысли. Они кружились в голове, острые и ядовитые.
Ты должна была бороться. Ты должна была сопротивляться до конца. Укусить его. Выцарапать ему глаза. Заорать так, чтобы проснулся весь дом.
Но я не сделала этого. Я лежала и... приняла. Больше того, мое тело... откликнулось. Предательски, отвратительно откликнулось на его насилие.
Значит, ты такая же грязная, как он говорит? Значит, где-то в глубине ты этого хотела?
Этот вопрос был самым страшным. Потому что я не знала ответа. Я знала только страх, боль и стыд. Но этот стыд теперь был двойным — и за то, что он сделал, и за то, как отреагировало мое собственное тело.
Он стоял у окна, курил, и его молчание было хуже любых насмешек. Он даже не удостаивал мою внутреннюю борьбу вниманием. Для него все было просто и ясно: он взял то, что хотел, и получил ожидаемую реакцию. Никакой драмы. Никаких сложностей. Он затушил сигарету о подоконник, бросив окурок в снег за окном, и закрыл створку. Холодный поток воздуха прекратился, но прохлада еще висела в комнате.
Он вернулся к кровати. Не глядя на меня, все еще сжавшуюся у стены. Он лег на спину, прямо по центру моего детского матраса, заняв собой все пространство. Его руки закинулись за голову, поза была расслабленной, властной. И в ней невозможно было не заметить мощный, отчетливый выступ в его черных боксерах. Член, уже полностью возбужденный, туго обтягивал ткань, выпирая вперед, как готовое к использованию оружие.
Он повернул голову в мою сторону. Его карие глаза в полумраке были спокойными, но в них читалась непреклонная воля.
— Лилит, — произнес он ровным голосом, без угрозы, но и без просьбы. — Сядь на меня. Сейчас.
Приказ был настолько прямолинейным, настолько лишенным каких-либо эмоций, что на секунду я не поняла.
— Я... — начала я, но голос сорвался.
— Не разговаривай, — прервал он мягко, но так, что мурашки побежали по коже. — Просто сделай. Ты знаешь, как. И ты знаешь, что будет, если откажешься.
Его взгляд скользнул к двери, за которой спала моя ничего не подозревающая бабушка. Угроза была неназванной, но абсолютно понятной.
Я медленно, как автомат, разжалась и села на кровати. Мои ноги были ватными. Я смотрела на его торс, на его мощные руки, на тот выпуклый бугор ниже пояса, который пульсировал в такт его спокойному дыханию. Стыд и страх боролись внутри с отчаянной, парализующей покорностью.
— Я... я не могу, — прошептала я, но это была не попытка сопротивления, а констатация собственной немощи.
— Можешь, — ответил он просто. — И сделаешь. Потому что я так хочу. И потому что твое тело уже готово. Оно только что доказало это.
Его слова о моем предательском оргазме вонзились в самое сердце. Он использовал мою же слабость против меня.
Слова Пэйтона ещё висели в воздухе, смешиваясь со стыдом, который пожирал меня изнутри. Двигаясь как во сне, я поднялась на колени на кровати, рядом с его лежащим телом. Я сбросила с себя последние клочки ткани — порванные трусики упали на простыни. Теперь я была абсолютно гола перед ним.
Я медленно, дрожа всем телом, перекинула ногу через его торс и опустилась сверху, не садясь на него, а лишь прижимаясь самой интимной частью к тому мощному выступу, что выпирал из его боксеров. Горячая, твердая плоть под тонкой тканью жгла мою кожу. Я замерла, чувствуя, как он пульсирует прямо у самого входа.
Он не стал ждать. Его руки, лежавшие до этого за головой, мгновенно опустились и впились в мои бедра. Большие пальцы вдавились прямо в тазовые кости, пальцы сомкнулись сзади, сжимая плоть с силой, обещающей синяки. Он притянул меня ниже, сильнее прижав к себе. Ткань боксеров была единственной преградой, и она казалась смехотворно тонкой.
— Блядь... — выдохнул он, и его голос, всегда такой ровный, сломался, стал низким, хриплым от похоти. Он смотрел на меня сверху вниз, на мою наготу, на то, как моя грудь колеблется от прерывистого дыхания, как я сижу над ним, прижатая к его члену. — Ты... черт, просто вид тебя такой... Голая. Дрожащая. Сидящая на мне, как будто просишь... — он застонал, и его бедра слегка дернулись вверх, прижимаясь еще плотнее.
Его пальцы впились в мои бедра еще сильнее, и он начал водить мое тело вперед-назад, заставляя меня тереться о него через ткань. Грубо, властно, устанавливая ритм.
— Я готов кончить, — прошипел он, его глаза были темными, почти черными от желания. — Прямо сейчас. От одного вида, как твоя мокрая, распаренная киска трется о мой член. Чувствуешь, какой он твердый? Чувствуешь, как он хочет тебя? Как он сейчас прорвет эту тряпку и вгонится в тебя до самых яиц?
Он ускорил движения, его дыхание стало тяжелым. Он смотрел на точку соприкосновения наших тел, на то, как ткань его боксеров темнеет от влаги.
Его дыхание было тяжелым, а в глазах бушевала смесь животной похоти и абсолютного контроля. Его пальцы все еще впивались в мои бедра, но теперь они не двигали мной. Они просто держали, как тиски.
— Сними их с меня, — приказал он хрипло, кивнув в сторону своих боксеров. Голос был густым, полным нетерпения, но в нем не было просьбы. — Я хочу чувствовать тебя на себе. Полностью, Лилит.
Я замерла, глядя на него. Мысль о том, чтобы прикоснуться к нему, к тому, что пульсировало под тканью, вызывала новую волну отвращения и страха. Но его взгляд, его руки на моем теле, и неназванная угроза в воздухе заставили меня повиноваться.
Дрожащими, неловкими пальцами я потянулась к резинке его боксеров. Ткань была натянута, и мне пришлось приложить усилие, чтобы стянуть их вниз, под его ягодицы, а потом и вовсе снять. Его член освободился — огромный, темный, налитый кровью, с напряженными венами. Он лежал между нами, как угрожающее орудие, направленное прямо в меня.
Я отпрянула, но его руки на моих бедрах не позволили уйти далеко. Он притянул меня обратно, и на этот раз его голый, обжигающе горячий член уперся прямо в мою промежность. Кончик скользнул по влажным, чувствительным губам, и я вздрогнула.
— Вот так, — прошептал он, и его голос дрожал от сдерживаемого напряжения. — А теперь...
Он не стал ждать, пока я что-то сделаю. Одним мощным движением бедер он приподнял таз и рванул навстречу. Кончик его члена, широкий и твердый, с силой раздвинул мои губы и начал входить.
Я вскрикнула, но звук был поглощен его губами, которые вдруг нашли мои в грубом, властном поцелуе, заглушая любой протест. Его руки с бедер переместились на мою спину, прижимая меня к себе, пока он медленно, но неумолимо вгонял себя в меня, заполняя, растягивая, забирая все пространство. Каждый сантиметр его вхождения был мучительным и властным, напоминанием о его силе и моей полной подчиненности.
Он вошел до конца, и когда его лобок ударился о мою плоть, он замер на мгновение, глубоко внутри, его дыхание было горячим в моей шее. Потом он прошептал, прижав губы к моей коже:
— Ты, блядь, самая невинная, кого я встречал. Но твоё тело, Лилит... оно самое грязное и развратное. А теперь... двигайся. Сама.
Он отпустил мою спину, дав понять, что теперь очередь за мной. Его руки легли на матрас по бокам от своего тела, ладонями вверх, в позе полного, расслабленного владычества. Но его глаза — его карие, пронзительные глаза — не отпускали меня ни на секунду.
Я начала двигаться. Медленно, прерывисто. Каждое движение вверх по его длине было мучительным освобождением, каждое опускание вниз — болезненным, властным заполнением. Он был огромным внутри меня, и каждое трение отзывалось жгучей смесью боли и того самого предательского, стыдного ощущения, которое он вынудил из меня ранее.
И все это время он смотрел. Не сводил с меня глаз. Его взгляд скользил по моему лицу, залитому слезами и потом, по моей шее, по груди, которая колыхалась в такт моим неуверенным движениям. Он видел каждую гримасу боли, каждую попытку отвести взгляд, каждую судорожную попытку сдержать стон.
— Лилит, — прошептал он, когда я на секунду замерла, не в силах продолжать. Его голос был тихим, но в нем прозвучала сталь. — Не останавливайся. Я еще не кончил. И ты не кончила. Второй раз.
Его слова были приказом. Я снова задвигалась, уже быстрее, отчаяннее, пытаясь побыстрее удовлетворить его, чтобы это закончилось. Но он, кажется, читал мои мысли.
— Медленнее, — скомандовал он, и одно из его рук поднялось, чтобы большим пальцем надавить мне на низ живота, прямо над тем местом, где он был внутри. — Я хочу чувствовать каждое движение. Каждое сжатие. Не торопись.
Он заставил меня замедлиться до мучительного, почти невыносимого темпа. Каждое погружение на него теперь длилось вечность, каждый уход вверх был медленным, контролируемым расставанием. Его взгляд стал еще интенсивнее, он следил за тем, как наши тела соединяются и разъединяются, как моя кожа покрывается мурашками, как мое дыхание сбивается.
Но терпение, даже его, железное, имело предел. Вид моей полной, вымученной покорности, моих слез, смешанных с потом, и ощущение моей горячей, влажной плоти, сжимающей его, — все это перевесило его желание растянуть пытку.
Его самообладание лопнуло с тихим, хриплым рыком. Его руки, до этого лежавшие ладонями вверх, метнулись вперед и впились мне в бедра, не пальцами, а всей ладонью, с такой силой, что я вскрикнула от новой, острой боли. Он вырвал у меня контроль полностью.
И он начал двигаться. Не помогая мне, а полностью захватив инициативу. Его бедра заходили подо мной с яростной, грубой силой. Он приподнял меня на своих руках и начал вгонять себя в меня снизу, каждый толчок был глубже, жестче, быстрее предыдущего. Пружины кровати заходили ходуном, а в комнате повисли влажные, хлюпающие звуки, смешанные с его тяжелым дыханием и моими придушенными всхлипами.
— Блядь, Лилит, — он рычал, его лицо исказилось гримасой животного наслаждения. Его пальцы впивались в мои ягодицы, прижимая меня к себе с каждым ударом, заставляя принимать всю его длину.
Он уже не смотрел мне в лицо. Его взгляд был прикован к тому месту, где наши тела встречались, к тому, как его член, блестящий от наших соков, исчезал и появлялся в моем теле. Его движения стали беспорядочными, яростными, лишенными всякой выдержки, подчиненными только базовой, грубой потребности.
Его толчки стали короткими, медленными. Он притянул меня к себе в последний раз, вогнал в меня до предела и замер, его тело напряглось в немой судороге. Я почувствовала горячий всплеск глубоко внутри, пульсирующий в такт его беззвучному крику.
Он продержал меня так несколько секунд, потом грубо оттолкнул, выскользнув из меня. Он упал на спину, его грудь вздымалась, пот стекал по вискам.
Я лежала рядом, разбитая, опустошенная, чувствуя, как его сперма тут же начинает вытекать из меня, горячая и липкая, на простыни. Он не сказал ни слова. Просто лежал и дышал, его глаза были закрыты, но на его губах играла та же жестокая, удовлетворенная усмешка.