5.
* * *
Несколько недель прошли в странном, зыбком подобии нормальности. Тот инцидент в туалете торгового центра остался незамеченным моими подругами. Я сказала, что мне стало плохо, и они, в своей заботе, поверили.
А Пэйтон и вовсе исчез. Он не просто не появлялся — он испарился. Я не видела его в университете, не слышала о нём в разговорах. Не было ни звонков, ни сообщений, ни его внезапного появления за моей спиной. Его гнетущее присутствие, его деньги в шкатулке, его запах на моих простынях, который я так и не смогла до конца вывести, — всё это начинало казаться дурным сном. Может быть, он уехал? Может, потерял интерес? Эта мысль, сначала пугающая своей неправдоподобностью, с каждым днём обрастала хлипкой, но такой желанной надеждой.
Работа в «У Амелии» снова стала моим спасением. Ритуал. Рутина. Запах кофе, который перебивал все остальные запахи. Я даже начала снова спать по ночам, хотя сны были тревожными, и я просыпалась в холодном поту от звука, которого не было.
И вот, поздний вечер. Моя смена закончилась. Я вышла на улицу, и меня ударило в лицо колючим декабрьским холодом. За те несколько недель зима вступила в свои права. Первый снег, не тающий, лежал ровным, хрустящим одеялом на крышах, тротуарах, голых ветках деревьев. Воздух был чистым, морозным, обжигающим лёгкие. Фонари бросали жёлтые круги света на искрящийся белый снег, и тишина вечернего городка была почти что умиротворяющей.
Обманчивое спокойствие вечера и морозный воздух заставили меня поторопиться. Обычная дорога шла вокруг, мимо освещенных витрин и фонарей. Но сегодня, поддавшись импульсу — или глупости, — я свернула в узкий, темный переулок между двумя старыми складами. Это был прямой путь, сокращавший пятнадцать минут ходьбы до пяти. Под ногами хрустел нетронутый снег, лишь изредка пересеченный чьими-то следами. Свет с главной улицы сюда почти не проникал, лишь слабые отблески на снегу и свет из одного-двух высоких, грязных окон.
Я ускорила шаг, внезапно осознав, насколько я здесь одна. Тишина была уже не умиротворяющей, а гнетущей. Мое собственное дыхание казалось слишком громким.
И тогда я услышала их.
Сначала — громкий, сдавленный смех. Потом — неразборчивые выкрики, слова, сливавшиеся в пьяный гул. Два мужских голоса. Они звучали сзади, со стороны входа в переулок, откуда я только что пришла.
Я замерла на секунду, сердце упало. Не оглядываясь, я прибавила шагу. Хруст снега под моими ботинками теперь казался оглушительным.
— Эй, смотри-ка! — прокричал один из голосов, ближе. — Девочка одна бежит! Тебе холодно, детка?
Смех. Тяжелые, неуверенные шаги по снегу позади ускорились.
— Давай с нами выпьем! Согреешься! — крикнул второй, голос был хриплым, наглым.
Паника, острая и знакомая, ударила в виски. Я не оглядывалась. Я побежала. Мои ноги вязли в снегу, дыхание стало частым, рваным. Я могла видеть вдалеке тусклый свет улицы, куда выходил переулок. Казалось, так близко, и так бесконечно далеко.
Их шаги тоже ускорились, стали тяжелее, пьяная неуклюжесть сменилась решимостью.
— Эй, не убегай! Мы просто поболтать хотим!
Я побежала быстрее, сумка с рабочей формой дико болталась на плече. Сердце колотилось, в ушах стоял гул. Свет в конце переулка манил, но под ногами снег был неровным, скрывая под белой пеленой ледяные кочки и мусор.
И я споткнулась.
Нога подвернулась на чем-то твердом под снегом, тело рванулось вперед по инерции. Я не успела даже вскрикнуть. Руки инстинктивно вытянулись, но лишь смягчили удар. Я тяжело рухнула на колени, а затем грудью в холодную, сырую массу снега. Воздух вырвался из легких с хрипом. Сумка выскользнула и улетела куда-то в сторону.
Пока я отчаянно пыталась вдохнуть, откашляться и подняться, тяжелые шаги настигли меня. Две пары грязных зимних ботинок встали по обе стороны от меня, отрезая путь.
— Опа! — раздался над моей головой густой, пьяный смех. — Куда так спешила, красотка? Упала, бедняжка.
Я подняла голову. Над мной стояли двое. Один постарше, в помятой куртке и шапке-ушанке, с обветренным, небритым лицом. Второй — помоложе, с туповатой ухмылкой, в тонкой спортивной куртке. От них обоих разило дешевым алкоголем и потом. Их глаза, мутные и алчные, скользили по моей фигуре, пригвожденной к снегу, задерживаясь на местах, где тонкое пальто и юбка облепились мокрым снегом, обнажая очертания тела.
— Ноги-то какие... — присвистнул младший, нагло опуская взгляд. — Замерзли, наверное. Надо погреть.
— Вставай, детка, не лежи, простудишься, — сказал старший, но в его голосе не было заботы. Была похабная, властная настойчивость. Он сделал шаг ближе, его ботинок почти коснулся моей руки. — Помочь подняться?
Я отползла назад, по снегу, чувствуя, как холодная влага просачивается сквозь колготки на коленях, через ткань юбки. Паника, теперь уже от их близости, от их взглядов, сковала меня.
Я отчаянно метнула взгляд к своей сумке, к выходу из переулка, но пути к отступлению не было. Рука взрослого мужчины уже тянулась ко мне, его пальцы, грязные и кривые, были в сантиметрах от моего плеча.
И вдруг, из темноты позади них, прозвучал голос.
— Убери руки.
Голос был негромким. Не криком, не угрозой, выкрикиваемой в пустоту. Он был низким, ровным, как лезвие, проведенное по льду. И он был до боли знакомым.
Оба пьяных мужика вздрогнули, как от удара током, и резко обернулись. Я тоже подняла глаза, не веря своим ушам.
Пэйтон стоял в нескольких шагах от них, в той же черной куртке, воротник поднят. Он не бежал, не был запыхавшимся. Он просто вышел из тени, будто был там все время. Его руки были засунуты в карманы, поза — расслабленная, но в его карих глазах, даже в полумраке, горел холодный, смертоносный огонь. Он смотрел не на меня. Он смотрел на них.
Эффект был мгновенным. Вся наглая самоуверенность слетела с лиц незваных гостей, сменившись сначала недоумением, а затем примитивным, животным страхом. Они узнали в нем... кого-то.
— Мы... мы просто... — начал бормотать мужчина, который ранее тянул ко мне свои грязные пальцы.
— Свалите нахуй, — произнес Пэйтон, и на этот раз в его ровном голосе зазвенела сталь. Он сделал один шаг вперед. Всего один. Но этого было достаточно.
Оба мужчины отпрянули, почти столкнувшись друг с другом. Парень, с туповатой ухмылкой, теперь смотрел на Пэйтона широко раскрытыми, испуганными глазами.
— Извините, мы... мы не знали, — пьяно пробормотал мужчина покрупнее.
Пэйтон не ответил. Он просто продолжал смотреть на них. Его молчание, его абсолютная неподвижность и этот ледяной взгляд были страшнее любых криков. Они заставили двух взрослых, пусть и пьяных, мужчин дрожать.
— Мы уходим... прямо сейчас... — старший потянул за руку своего напарника, и они, пятясь, не сводя с Пэйтона глаз, начали быстро удаляться по переулку, к свету улицы, оставив на снегу нестройные следы бегства.
Он даже не шелохнулся, пока они не скрылись из виду. Потом медленно перевел взгляд на меня. Он стоял неподвижно, его тень на снегу казалась неестественно длинной. Я, поднявшись на дрожащих ногах и отряхивая снег, нашла в себе голос — хриплый, но на этот раз не от страха перед теми двое, а от нового, острого подозрения.
— А ты... что ты делал в этом переулке? Возле моего дома? — спросила я, глядя прямо на него. — В такое время?
Он не ответил. Просто смотрел, и его молчание было красноречивым.
— Ты, что, следишь за мной? — вырвалось у меня дальше, уже почти крик, в котором смешались страх и обвинение одновременно.
И тогда его лицо, до этого каменное, исказилось. Не растерянностью, а вспышкой холодной, стремительной ярости. Он сделал один резкий шаг ко мне, так близко, что я почувствовала исходящий от него жар и запах морозного воздуха.
— Заткнись, — прорычал он, и его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой злобы. Никаких объяснений. Никаких оправданий. Только грубая, подавляющая сила.
Я отпрянула, но он не отступил. Его рука не поднялась, чтобы ударить. Вместо этого он резко повернул голову в ту сторону, куда скрылись те двое, и его взгляд стал ледяным.
— Хочешь, я их верну? — спросил он тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание, как гвоздь. — Позову. Объясню, что передумал. Что ты... свободна. И тогда посмотрим, как быстро ты снова окажешься в снегу. И на этот раз я просто постою и посмотрю. Поняла?
Угроза была настолько чудовищной, настолько бесчеловечной, что у меня перехватило дыхание. Он использовал мой только что пережитый ужас как оружие.
Я замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами, в которых теперь был только чистый, немой страх. Все вопросы, все подозрения сгорели в одно мгновение, испепеленные леденящей реальностью его угрозы.
Он видел мою реакцию. Его ярость, кажется, улеглась так же быстро, как и возникла, сменившись привычным холодным удовлетворением.
— Так что заткнись, — повторил он уже ровным, но не менее страшным тоном. — И иди.
Он развернулся и пошел к выходу из переулка, не оглядываясь, уверенный, что я последую за ним.
Мы шли по заснеженной улице, сохраняя дистанцию в несколько шагов — достаточную, чтобы я не чувствовала его дыхания, но достаточно маленькую, чтобы не забывать о его присутствии. Я шла быстро, почти бежала, подбирая мокрый подол пальто. Он шел сзади, его шаги были неотступными, как тень. Страх сковал меня, но под ним клокотало что-то еще — обида, недоумение, та самая навязчивая мысль, которая не давала покоя все эти две недели относительного спокойствия.
Я не выдержала. Не оборачиваясь, глядя на свой парящий в морозном воздухе след, я спросила. Голос вышел тихим, но в ночной тишине он прозвучал отчетливо.
— Где ты пропадал две недели?
Шаги позади меня на секунду замедлились. Почти незаметно. Потом снова зазвучал мерный хруст снега.
Сначала я думала, он проигнорирует вопрос. Как обычно. Но через несколько шагов он ответил. Точнее...
— Твоя киска успела заскучать по моему члену? — спросил он, в его голосе прозвучала похабная усмешка.
Я задохнулась, споткнулась о сугроб. Он не замедлил шаг.
— Я был занят, — продолжил он, уже спокойным и хладнокровным тоном. — И... это глупый вопрос, Лилит. Ты должна благодарить меня на коленях, что я дал тебе такую отдышку, — произнес он и я сглотнула, нарочно замедляя шаги из-за страха и мыслей, что он сделает это снова. — Но... сегодня побереги свои коленки, хорошо, маленькая? — ласково спросил он, замедляя шаги, давая мне поравняться с ним.
— Я надеялась, что ты исчез навсегда.
Он легонько шлепнул меня по попе, отставая теперь на шаг, дыша мне прямо в спину.
— Не наглей.
— Зачем ты вообще... «спас» меня? Ты... ты ведь такой же как и они, — спросила я, ускоряя шаг, не смея повернуться к нему, ведь я чувствовала его взгляд, будто раскалённое железо, на своей спине, на ягодицах, на голых, мёрзнущих от снега и страха икрах.
Он снова помолчал. Мы уже почти подошли к моему дому. Он остановился, когда я поднялась на пошатанное крыльцо. И я наконец нашла в себе силы и обернулась, чтобы посмотреть на него. Его лицо в свете уличного фонаря было серьезным, но не злым.
— Такой же, как они? — повторил он мои слова и его голос стал тише, но от этого еще более опасным. Он сделал шаг вперед, на ступеньку, сократив дистанцию до минимума. — Эти пьяные отбросы? Которые готовы изнасиловать первую попавшуюся девчонку в грязном переулке?
Он наклонился ко мне.
— Они хотели взять тебя, потому что ты была рядом. Потому что ты слабая. Потому что они могли, — его рука поднялась, и он провел тыльной стороной пальца по моей щеке, жестко, без нежности. — Я беру тебя не потому что могу. Я беру тебя, потому что ты моя. Поняла разницу, маленькая?
— Разницы нет, — прошептала я, сжав кулачки. Слёзы подступили к глазам от правды в его словах. «Ты слабая». — Т...ты... — голос задрожал и я почувствовала, как он убрал свою ладонь, оставаясь просто стоять рядом. — Ты изнасиловал меня! И они... они бы сделали тоже самое!
— Сделали бы, если бы я не спас тебя, — произнес он, непринужденно засовывая руки в карманы джинс. — А от меня... тебя уже никто не спасет.
* * *
Рождественские каникулы наступили как долгожданное, ледяное спасение. Университет и общежитие возле него опустело, студенты разъехались по домам, накрытым гирляндами и пахнущим имбирным печеньем. Я, не колеблясь ни секунды, потратила последние из своих, своих денег — те самые жалкие купюры, что он презрительно бросил на комод, — на билет. Автобус трясся по заснеженным хайвэям шесть долгих часов, увозя меня от города, от университета, от его незримого, давящего присутствия.
Бабушка Грейс жила в маленьком, уютном городке в Иллинойсе, в таком же старом, но ухоженном домике с покатой крышей и верандой, украшенной венком из сосновых веток и красными лентами. Запах здесь был другим — не кофе и страхом, а воском для дерева, корицей и тушенкой, которая вечно томилась на плите.
Сама Грейс была воплощением американской доброты в стеганом жилете и с седыми волосами, убранными в аккуратный пучок. Она обняла меня так крепко, что захрустели кости, и сразу повела на кухню, где на столе уже ждали домашние печенки в форме снежинок и огромная кружка горячего какао со взбитыми сливками.
— Ну, рассказывай, моя умница, — говорила она, усаживаясь напротив в своем вольном кресле у камина, где потрескивали поленья. — Как университет? Профессора строгие? Успеваешь? Завела уже какого-нибудь симпатичного друга? — она подмигнула, и в ее голубых глазах светилась добродушная надежда.
Я улыбалась, отламывая кусочек печенья, и говорила. Говорила о «тяжелых, но интересных» курсах, о библиотеке, о своих подругах — Несс, Авани, Чарли. Сочиняла истории о групповых проектах и кофе-брейках, тщательно избегая любых темных пятен. Я говорила о работе в кафе, о том, как учусь делать латте-арт в виде сердечек. Моя жизнь в этих рассказах была нормальной, яркой, безопасной американской студенческой жизнью — полной вызовов, дружбы и света.
Бабушка кивала, попивая свой чай, задавала вопросы о доме, как я там обустроилась, о еде в столовой, о планах на следующий семестр. Вечер мы проводили за просмотром старых рождественских фильмов вроде «It's a Wonderful Life» или «Homе Alone», закутавшись в пледы и смеясь над глупостями Кевина МакКалистера. Именно во время сцены, где мальчик бежит от грабителей по заснеженным улицам, раздался звонок в дверь.
Бабушка приподняла бровь, сверяя время по старым часам-кукушке на стене.
— Ого, поздно для курьера. Должно быть, твой заказ на завтрашнюю индейку приехал раньше, — сказала она, с трудом поднимаясь с кресла. — Помоги старухе, Лилит.
Мы вместе пошли в прихожую, освещенную лишь гирляндой на лестнице. Бабушка приоткрыла тяжелую деревянную дверь, впуская вихрь холодного воздуха.
На крыльце, под мягким светом уличного фонаря, стоял он.
Пэйтон. В темном качественном пальто, без шапки, его темные волосы были слегка растрепаны ветром. На его лице не было ни привычной угрозы, ни ледяной маски. Была... мягкая, почти неуверенная улыбка. В руках он держал две аккуратные коробки в праздничной бумаге с бантами.
Бабушка замерла, удивленно глядя на незнакомца. Я же почувствовала, как пол уходит из-под ног, а в ушах начинает звенеть.
— Добрый вечер, — произнес Пэйтон, и его голос звучал необычно тепло, почти застенчиво. Он перевел взгляд с бабушки на меня, и в его карих глазах мелькнуло что-то, что у постороннего могло сойти за нежное извинение. — Извините, что так поздно. Я... Лилит, я не мог не приехать.
Бабушка обернулась ко мне, ее лицо выражало полное недоумение.
— Лилли, дорогая, ты знаешь этого молодого человека?
Я открыла рот, но слова застряли в горле. Я не могла дышать.
Пэйтон снова заговорил, спасая ситуацию с обаятельной, смущенной легкостью.
— О, простите, мэм, мне следовало представиться. Я Пэйтон. Пэйтон Мурмайер. Я... — он сделал небольшую паузу, бросив на меня взгляд, полный мнимой нежности, — я парень Лилит. Из университета.
Бабушка ахнула, ее лицо просияло.
— О, Господи! Лилит, почему же ты ничего не сказала!
Пэйтон мягко усмехнулся, по-дружески покачав головой.
— Она просто стесняется, мэм. Всегда такая. Думала, вы не одобрите, что я... немного старше. Или что я отвлеку ее от учебы. — Он протянул коробки. — Я привез маленькие подарки. Для вас и для нее. Чтобы... ну, знаете, представиться как положено. Извините еще раз за внезапность.
Он стоял на пороге, образцовый молодой человек — вежливый, внимательный, немного робкий влюбленный парень, который преодолел долгий путь, чтобы увидеть свою девушку на Рождество. Его игра была безупречной.
Бабушка, вся растроганная, уже отступала, широко распахивая дверь.
— Да что вы, заходите, заходите! Замерзли ведь! Лилит, что же ты стоишь? Пригласи молодого человека!
Я стояла, прикованная к месту, глядя, как он, этот актер, переступает порог моего единственного убежища, снимает пальто, вешает его на вешалку и поворачивается ко мне с той же мягкой, лживой улыбкой, в глазах которой, только для меня, промелькнула ледяная, торжествующая насмешка.
Бабушка, сияя, скрылась в дверном проеме, бормоча что-то о печеньях. Как только ее шаги затихли, мое притворное оцепенение сменилось вспышкой ярости и ужаса.
Я рванулась к нему, пока он поправлял рукав рубашки под свитером. Одним движением я прижала его спиной к стене рядом с вешалкой, ткнув дрожащим указательным пальцем в его твердую грудную клетку.
— Что ты тут делаешь? — прошипела я, голос срывался от бешенства. — Как ты меня нашел? Ты должен уехать. Сейчас же. Выпьешь чай и уезжай обратно. Слышишь?
Он не ответил. Он даже не отшатнулся от моего жеста. Он просто смотрел на меня, и его глаза, секунду назад такие мягкие, теперь снова стали темными, непроницаемыми озерами. На его губах играла тень той же усмешки, но теперь она была лишена всякой притворной теплоты.
Затем он начал действовать. Быстро, беззвучно, с пугающей точностью. Его руки обхватили мои бока, и он поменял нас местами. Теперь моя спина была прижата к прохладным обоям, а он навис надо мной. Одной сильной ногой он втерся между моих, коленом грубо раздвинув мои бедра и прижав меня к стене, лишив возможности вырваться. Его тело, тяжелое и неумолимое, придавило меня.
Я вскрикнула от неожиданности, но звук был поглощен, когда он прижал свои губы к моему уху. Его дыхание, горячее и быстрое, обожгло кожу.
— Тише, — прошептал он низким, густым голосом, полным обещания и угрозы. — Ты же не хочешь, чтобы бабушка услышала, как её милая внучка ведёт себя со своим «парнем», правда?
Его губы скользнули по мочке уха, а потом он заговорил снова, так тихо, что слова были едва различимы, но каждое било, как молот:
— Я нашёл тебя, потому что ты моя. Куда бы ты ни сбежала. А уезжать я никуда не собираюсь. Мы тут отлично проведём время перед рождеством. Втроём, — он сделал паузу, наслаждаясь моей дрожью. — А если будешь вести себя хорошо и играть свою роль... может, я действительно буду мил с твоей старушкой. Если нет... — он не закончил, лишь слегка надавил коленом, заставляя меня вздрогнуть. — Так что улыбайся, милая. Чай остывает.
Он отстранился так же быстро, как и напал, его лицо снова стало спокойным, почти невинным, как раз в тот момент, когда бабушка появилась в дверях с подносом.
— Чай готов, дорогие! Идёмте в гостиную, там теплее! — сказала она, совершенно ничего не подозревая.
Ужин прошёл в странной, сюрреалистичной атмосфере. Пэйтон играл свою роль безупречно: внимательно слушал бабушкины истории о молодости, умело поддерживал разговор о погоде и местных новостях, смеялся в нужных местах. Он ел с аппетитом, хвалил её кулинарию, и Грейс просто светилась от счастья, видя свою внучку с таким «прекрасным, воспитанным молодым человеком». Я сидела, подталкивала еду по тарелке и изображала смущённую улыбку, чувствуя, как его взгляд, тяжёлый и знающий, скользит по мне через стол.
Когда тарелки были пусты, а чашки с ромашковым чаем допиты, бабушка откинулась на спинку стула, её лицо сияло тёплым, довольным светом.
— Ну, вы, молодые, должно быть, устали, — сказала она, с любовью глядя на нас. — Пэйтон, дорогой, ты ведь проделал такой долгий путь. Лилит, — она повернулась ко мне, — проводи нашего гостя наверх. Я, конечно, приготовила для тебя гостевую, но... — она застенчиво улыбнулась, и в её глазах мелькнуло понимание современных нравов, смешанное со старомодным романтизмом, — я думаю, раз уж вы пара... ты можешь устроить его в своей комнате. Там твоя кровать побольше. А я тут ещё на кухне приберусь.
Она произнесла это так естественно, с такой искренней заботой о нашем «комфорте», что у меня в горле встал ком. Она не просто предлагала. Она благословляла. Она отправляла меня на убой с улыбкой и пожеланием спокойной ночи.
— Бабушка, я... — начала я, но мой голос предательски дрогнул.
— О, не смущайся, дитя! — махнула она рукой. — Я же не слепая и не глухая. В вашем возрасте... — она многозначительно подмигнула Пэйтону, который ответил ей скромной, благодарной улыбкой.
Он встал, отодвинув стул. — Спасибо вам огромное, миссис Грейс. Вы невероятно добры. И ужин был восхитительным.
— Пустяки, дорогой, пустяки! Лилит, веди его.
Он подошёл ко мне, его рука легла на мою спину между лопатками — лёгкое, якобы нежное прикосновение, которое на самом деле было властным, направляющим жестом. Его пальцы слегка впились в ткань моего свитера.
— Пойдём, солнышко, — произнёс он тихо, и в его голосе для постороннего уха звучала ласка, а для моего — ледяная команда.
Я, почти на автомате, поднялась и повела его по скрипучей лестнице наверх, в свою маленькую детскую комнату, где на кровати под лоскутным одеялом ещё лежал плюшевый мишка.