4.
* * *
Сознание впивалось в реальность, как нож в рану — медленно, мучительно. Первой пришла боль. Всепроникающая, глухая и острая одновременно. Она горела в самой глубине живота, пульсировала в разбитых мышцах бедер, ныла в сдавленном накануне горле. Каждое микроскопическое движение отзывалось свежим всполохом агонии, напоминая о каждом жестоком толчке, каждом грубом захвате.
Потом пришло ощущение пустоты. Холодного, липкого пространства рядом в постели. Он ушел. Облегчения не наступило. Вместо него приполз холодный, тошнотворный страх. Тишина в комнате была зловещей, нарушаемая лишь гулом в ушах.
И тогда я услышала. Шаги. Тяжелые, неспешные, властные. Скрип половицы под чьим-то весом. Шелест. Стук.
Я медленно, преодолевая боль, повернула голову на подушке.
Он стоял спиной ко мне, посреди моей комнаты. Голый по пояс. Его спина, широкая и испещренная мелкими шрамами, дышала спокойной силой. Он изучал книжную полку, потом взял в руки мою фоторамку — ту самую, с фото меня и бабушки на выпускном. Поставил обратно, не глядя. Его движения были наглыми, расслабленными.
Потом он подошел к комоду. Без тени сомнения открыл верхний ящик, где лежало мое белье. Я замерла, сжавшись под одеялом, стыд сжигал изнутри. Он покопался там, ничего не взяв, и закрыл ящик. Перешел к маленькому холодильнику, открыл дверцу, заглянул внутрь, хмыкнул про себя.
Все мое тело ныло, но боль была не только физической. Это было ощущение полного, абсолютного вторжения. Он не просто изнасиловал меня ночью. Он теперь шатался по моему дому, трогал мои вещи, дышал моим воздухом, стирая границы между нами с наглой, непоколебимой уверенностью.
— Тебе утром писали... твои подруги, — прозвучал вдруг его голос в этой зловещей, напряженной тишине. Он продолжал стоять ко мне спиной, выглядывая в окошко.
Я сглотнула, опускаясь обратно на подушку и тяжело вздыхая.
— Я сказал, что ты больна.
— Ты рылся в моём телефоне? — вопрос прозвучал глупо после всего, что он сделал со мной.
Он наконец медленно повернулся. На его лице не было ни смущения, ни злорадства. Была та же ледяная, уверенная усмешка, что и вчера. В руке он держал мой смартфон, как держал бы свою вещь.
— Рылся? — он фыркнул, как будто я сказала что-то смешное. — Я помог тебе, Лилит. Написал, что ты заболела. Что голова раскалывается и встать не можешь. Чтобы не лезли.
Он подошел к кровати на пару шагов и бросил телефон на одеяло рядом со мной. Он упал с глухим стуком.
— Они поверили, — продолжил он, скрестив руки на груди. Он смотрел на меня сверху вниз, и его голый торс, покрытый утренней прохладой и его собственной наглой аурой, казался еще более массивным. — Послали смайлики и пожелания выздоровления. Заботливые. Тронуло.
Он отрезал меня от единственной возможной ниточки к внешнему миру, к помощи, к спасительному вопросу «Ты в порядке?». Он поддел меня. И заставил моих друзей думать, что все хорошо, пока я лежала здесь, полностью разбитая.
— Отдай, — прошептала я, но в голосе не было силы, только бессильная дрожь. Я даже не потянулась к телефону.
— Зачем? — он поднял бровь. — Чтобы ты набрала 911? Или чтобы твои подружки примчались сюда? — Он сделал паузу, дав воображению нарисовать эту картину. — Думаешь, я их испугаюсь? Или тебе будет не стыдно, когда они увидят тебя вот такой? Увидят, как ты дрожишь при одном моем взгляде? Как от меня пахнет на твоих простынях?
Он снова отвернулся, как будто этот разговор был исчерпан. Он подошел к раковине на кухонном углу и беззастенчиво налил себе стакан моей воды, выпил залпом.
Мой телефон лежал рядом, холодный и молчаливый кусок пластика.
Он допил воду, поставил стакан с глухим стуком, который прозвучал громко в давящей тишине. Потом повернулся, облокотившись о стойку, и его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул к моему комоду.
Он подошел к нему, открыл ящик. Его рука, знающая и бесцеремонная, сразу нашла мою деревянную шкатулку. Он открыл ее, заглянул внутрь на мои жалкие, сложенные в несколько раз купюры и мелочь. Ни тени эмоции на его лице.
Затем он повернулся к своей куртке, достал из внутреннего кармана толстую, плотную пачку денег. Купюры в сто долларов. Он вернулся к шкатулке. Не глядя на меня, он вынул мои сбережения и положил их рядом на комод. Потом начал методично, пачку за пачкой, укладывать свои деньги в мою шкатулку. Зеленые прямоугольники заполняли пространство, вытесняя память о моих крохах, превращая простую коробочку в символ чего-то чужого, тяжелого, опасного.
Я лежала, наблюдая, и что-то во мне, задавленное страхом и болью, вдруг дернулось. Это было не сопротивление, а жалкий, отчаянный рефлекс.
— Не надо, — вырвалось у меня, голос хриплый и слабый. — Забери их. Я не буду их трогать.
Он не ответил. Не обернулся. Он заполнил шкатулку до краев, закрыл крышку с мягким, но отчетливым щелчком и поставил ее обратно в ящик. Только потом он медленно повернул голову в мою сторону.
— Я не спрашивал, что ты будешь с ними делать, — произнес он спокойно, ровным тоном, в котором не было даже намека на обсуждение.
Он сделал паузу, давая словам впитаться.
— А свои старые деньги, — он кивнул в сторону одиноко лежавших на комоде жалких купюр, — можешь выбросить. Они теперь ничего не стоят. Как и твое «не буду».
Он отвернулся, как будто вопрос был исчерпан.
Боль и истощение взяли свое, и я провалилась в забытье, тяжелое и беспокойное.
Меня вырвало оттуда не резко, а медленно. Сначала ощущение — теплое, шершавое прикосновение к щеке. Его ладонь. Она гладила мою кожу, не нежно, а скорее оценивающе, как бы проверяя температуру, констатируя факт моего существования. Я замерла, не открывая глаз, притворяясь спящей, но он почувствовал изменение дыхания.
— Просыпайся, — прозвучал его голос. Низкий, спокойный, без эмоций.
Я медленно открыла глаза. Он сидел на краю моей кровати, уже одетый. Темные джинсы, чистая футболка, та же куртка. Он выглядел собранным, свежим, будто ночь не оставила на нем и следа. А я лежала под ним, разбитая, в грязных простынях, и этот контраст был еще одним унижением.
Он смотрел на меня своим тяжелым, карим взглядом, в котором читалась странная смесь — холодное удовлетворение и та же хищная внимательность, что была в самом начале.
— Мне пора, — сказал он. Просто. Без объяснений, куда и зачем.
Потом он медленно наклонился ко мне. Я застыла, ожидая нового удара, новой боли. Но он лишь прикоснулся губами к моим. Поцелуй был не быстрым. Он был медленным, влажным, развратно-нежным. Его язык провел по моей губе, требуя входа, и я, застывшая в параличе ужаса, разжала их на секунду. Он вошел, глубоко, властно, заявляя права еще раз, но уже без ярости ночи. С холодной, методичной уверенностью.
Он целовал меня так, будто пробовал на вкус, смаковал мою беспомощность, смешанную со слезами и страхом. Это был поцелуй-клеймо, поцелуй-напоминание.
Он оторвался так же медленно, его губы остались влажными. Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде было обещание.
— До встречи, — прошептал он, и его голос был густым от этого поцелуя.
Он встал, поправил куртку, еще раз окинул меня тем же всевидящим, хищным взглядом, и вышел. Дверь за ним закрылась негромко, но этот звук прозвучал громче любого хлопка. Он ушел. Но его присутствие, его запах, его деньги в моей шкатулке, его семя внутри меня и этот последний, оскверняющий поцелуй остались. Он ушел не для того, чтобы исчезнуть. Он ушел, чтобы вернуться.
* * *
Три дня. Семьдесят два часа медленного, болезненного возвращения в тело, которое казалось чужим. Физическая боль притупилась до глухого, постоянного фона. Я механически ходила на пары, отвечала односложно подругам, которые беспокоились о моей «болезни», и возвращалась в свой домик, который теперь пах страхом. Деньги в шкатулке лежали нетронутыми, как змея, свернувшаяся в углу.
В пятницу после последней пары Авани схватила меня за руку, ее глаза сияли решимостью.
— Всё, Лилит, хватит киснуть! Ты выглядишь, как призрак. Мы едем в «Rivertown Crossing». Тебе нужен шопинг, фуд-корт и большая доза нормальной жизни!
Протестовать было бесполезно. Несса и Чарли уже ждали у её машины, старенького джипа с наклейками университета на заднем стекле.
Атмосфера торгового центра «Rivertown Crossing» обрушилась на меня, как стена звука и цвета. Это был не просто магазин — это был город в городе, храм американского консьюмеризма под высокими стеклянными сводами. Повсюду сверкали неоновые вывески известных брендов: «Forever 21», «H&M», «Apple», «Nike». Гул сотен голосов смешивался с зазывной музыкой из динамиков и щелчками кассовых аппаратов.
Повсюду была жизнь, яркая и неугомонная. Подростки толпились у магазина с видеоиграми, семьи с колясками пробирались мимо, парочки держались за руки, пробуя samples в отделе косметики. Воздух был насыщен запахами — свежеиспеченного печенья из «Mrs. Fields», жареной курицы из «Chick-fil-A», дорогого парфюма из «Sephora». Огромная карусель в центре атриума медленно вращалась под восторженные крики детей.
Мы затерялись в этом потоке. Чарли тащила меня в отдел с яркими свитшотами, Миа примеряла солнцезащитные очки, хоть скоро и зима, а Несса фотографировала всё для инстаграма. Я старалась. Улыбалась, кивала, позволила надеть на себя дурацкую панамку. Я старалась не думать. Не думать о грубых руках на своем горле, о звуке рвущейся ткани, о леденящем спокойствии его голоса. Я сосредоточилась на тактильности настоящего: на мягкости новой ткани под пальцами, на холодке смузи, который мы купили, на смехе Нессы.
На какое-то время это почти сработало. Я почти почувствовала себя прежней Лилит — немного наивной, скромной, идущей по торговому центру с подругами. Почти. Но где-то на задворках сознания, как назойливый низкочастотный гул, жило знание. Знание, что в моей шкатулке лежат его деньги. Что в моем теле остались его следы. И что эта яркая, шумная, нормальная жизнь — лишь временная передышка.
— Зайдем в кафе, — устало кинула Несса и мы завернули в сторону уютной кофейни.
Заняв свободный столик, мы удобно расположились и принялись за просмотр меню, ведь были здесь впервые.
— Кстати, — вдруг начала Несса через минут десять после того, как нам наконец принесли наши заказы. — Скоро ведь рождество.
— Скоро? — переспросила Авани, в недоумении подняв бровь.
Несс закатила глаза, прежде чем продолжить.
— Что насчет снять какой нибудь домик в лесу и все вместе его отпраздновать?
Это было самое неожиданное, что я слышала от Нессы. Обычно, на все праздники она уезжала на какие то масштабные вечеринки или в ночные клубы, а тут сама предлагает.
— Хорошая идея, — ответила я. Девочки тут же обратили на меня все свои взоры. Они знали, что я буду за побыть где нибудь вдали от города и уж тем более... вдали от него.
— Я скину вечером варианты домиков, — поддержала Чарли, уже залезая в свой телефон.
Атмосфера в кафе продолжала быть тёплой, почти домашней. Мы делились чизкейком и смеялись над какой-то глупостью Несс, когда к нашему столику подошла тень. Вернее, три тени.
— Эй, дамы, свободно? — раздался уверенный, приятный голос.
Я подняла взгляд и увидела Джейдена.
Рядом с ним — Чейз, коренастый, с хитрой ухмылкой, и Энтони, спокойный, в очках. Джейден смотрел прямо на Нессу, и в его глазах читался явный интерес.
Несса тут же оживилась.
— Конечно, ребята! Присаживайтесь!
Стулья заскрипели. Джейден сел рядом с Несс, их плечи почти соприкоснулись. Чейз и Энтони устроились рядом, оживление за столом возросло. Завязался лёгкий флирт, шутки, обмен новостями кампуса. Я старалась улыбаться, кивать, быть частью этого, но внутри всё сжималось. Их присутствие было неожиданным, но пока что... нормальным. Пока.
И тогда движение на периферии моего зрения заставило меня замереть.
Он подходил не спеша, как всегда. Его чёрная куртка была расстёгнута, под ней — простая серая футболка. Он не смотрел по сторонам, его взгляд был прикован к нашей группе, точнее — ко мне, сквозь толпу и расстояние. Его лицо было спокойным, каменным.
Разговор за столом на секунду стих, когда Пэйтон подошёл. Джейден кивнул ему, жестом приглашая присоединиться.
— Пэйтон, братан. Садись.
Он подошёл к столику. Свободным было только место... рядом со мной. Стул стоял вплотную к моему. Он отодвинул его, сел. Не придвигаясь, но его присутствие, его широкая спина, его запах — холодный воздух, табак, мужская кожа — мгновенно заполнили всё моё пространство, оттеснив запах кофе и чизкейка.
Я застыла, не дыша. Вся моя кожа покрылась мурашками.
— Лилит, это Пэйтон, — сказала Несса через стол, улыбаясь. — Кажется, вы на церемонии рядом сидели?
Я не смогла издать ни звука. Просто кивнула, уставившись в свою чашку.
Он повернул голову ко мне. Медленно. Его карие глаза встретились с моими. В них не было ни узнавания, ни угрозы. Была лишь та же ледяная, всевидящая пустота. Но под столом, скрыто от всех, его нога — тяжелая, твердая в ботинке — мягко, но неоспоримо прижалась к моей, от колена до щиколотки.
— Кажется, сидели, — произнёс он своим низким, ровным голосом, всё ещё глядя на меня. — Приятно снова видеть, Лилит.
Его голос, звучащий мое имя, заставило меня содрогнуться изнутри. Я увидела, как на мгновение его взгляд скользнул по моей шее, где, как мне казалось, до сих пор видны следы его пальцев, потом вернулся к моим глазам. Уголок его рта дрогнул на миллиметр — не в улыбку, а в нечто, что я могла бы назвать знаком «понимания» между нами. Понимания, о котором никто за этим столом не догадывался.
Разговор возобновился. Джейден что-то рассказывал Нессе, смеялся. Чейз шутил с Энтони, пока хмурая Авани тыкала его в бок, злясь от очередной глупой шутки. Но для меня весь мир сузился до точки контакта под столом и до его спокойного, давящего присутствия рядом.
— Как вы планируете праздновать Рождество? — спросил вдруг Джей, заставляя стол мгновенно замолкнуть и включиться в одну единую беседу «друзей».
Мы с девочками переглянулись, но Нессу было уже не остановить. Её интерес к Джейдену был главнее нашего совместного рождества без лишних лиц. Но...
— Мы с девочками будем праздновать его вдали от города. Где нибудь в домике на горе, — робко ответила она, непринужденно доставая из сумочки свою помадку и маленькое зеркало. — А что? Брайс разве не пригласил вас на свою «вау вечеринку»? — с усмешкой и паузами спросила Баррет, едва заметно гадко улыбаясь, как бы понимая намек в тоне Джея.
Энтони и Чейз молча переглянулись, пока Джейден продолжал нагло пялиться на Нессу и следить за тем, как четко и уверенно она подкрашивает свои губки, причмокивая и даже не смотря в его сторону.
— Пригласил, — тихо ответил Чейз, даже слегка растерянно. — Но...
— Вот и отлично. Повеселитесь на вечеринке, — грубо перебила его Несса.
Я сглотнула, почувствовав напряжение и легкую дрожь в ногах.
— Никаких обид, верно? — нарушила неловкое молчание Авани, хотя бы попытавшись.
Все парни молча кивнули, но я услышала тихий шепот Пэйтона, который сидел рядом со мной.
— Никаких, — произнёс он ровным голосом.
Но под столом его нога, до этого просто касавшаяся моей, вдруг изменила давление. Это не было пинком. Это было медленное, властное движение, когда его колено плотно, почти болезненно, прижалось к моему, а его ступня зашла за мою, как бы замыкая мою ногу в ловушку. Жест был скрытым, интимным, абсолютно властным.
— Извините, мне надо... в дамскую комнату, — пробормотала я, вставая. Стул заскрипел. Его нога под столом на мгновение задержала мою, прежде чем отпустить — последнее напоминание.
— Торопись, мы тебя ждем! — крикнула Несс, уже вовлеченная в новый спор с Чейзом.
Я прошла сквозь гул кафе, мимо столиков с людьми, которые казались такими нормальными и счастливыми. Женский туалет был в дальнем конце зала, за поворотом, в более тихой части.
Я зашла внутрь. Прохладная тишина, запах дезинфектора и цветочного освежителя. Я уставилась на свое отражение в зеркале над раковиной: бледное лицо, слишком широко открытые глаза. Я сделала несколько глубоких, дрожащих вдохов, опершись ладонями о холодный фарфор.
Именно в этот момент я услышала, как внешняя дверь туалета тихо открылась и закрылась. Шаги. Не женские. Тяжелые, уверенные, знакомые до мурашек.
Сердце заколотилось где-то в горле. Я резко обернулась.
Он стоял в дверном проеме, загораживая выход. Его массивная фигура казалась еще больше в этом небольшом пространстве. Он не смотрел на меня. Он повернулся и щелкнул замком на двери — маленький, но отчетливый звук, отрезавший нас от внешнего мира.
Только потом он медленно перевел на меня свой карий взгляд. На его лице не было никакого выражения. Он просто смотрел, как зверь в зоопарке смотрит на загнанную в угол добычу, до которой теперь может дотянуться.
— Что... что ты здесь делаешь? Это женский туалет, — выдавила я, отступая назад, пока спина не уперлась в край раковины.
Он сделал шаг вперед, сокращая и без того крошечное расстояние. Воздух стал густым, неподвижным.
— Встань на колени, Лилит, — произнес он властным, низким голосом, в котором не было места для обсуждения.
Я застыла, не в силах пошевелиться, не в силах осознать приказ. В голове пронеслось: «Нет. Здесь нет. Не здесь».
Он сделал один шаг, и его руки поднялись. Большие, сильные ладони легли мне на плечи, прямо на кость. Давление было не грубым, но неумолимым, целенаправленным. Он не толкал. Он направлял.
— Я сказал, на колени, — повторил он, и в его голосе появилась стальная нотка. Его пальцы впились в мои плечи, и под этим давлением, смешанным с животным страхом, мои ноги подкосились. Я опустилась на холодный кафельный пол, чувствуя, как жесткая плитка врезается в колени через тонкую ткань джинсов.
Я смотрела теперь на его ботинки, на темный деним его джинсов. Его руки не убирались с моих плеч, продолжая удерживать меня в этом унизительном, подчиненном положении. От него пахло кофе, холодом с улицы и той же непроницаемой, опасной аурой.
Он наклонился, но не присел. Его лицо оказалось чуть выше уровня моего.
— Ты думаешь, что сможешь спрятаться в рождество, Лилит? — спросил он тихо, и его дыхание коснулось моего лба.
Я не ответила. Слезы подступили к глазам, но я отчаянно моргала, не желая плакать здесь, сейчас, перед ним.
Одна из его рук соскользнула с моего плеча, пальцы обхватили мой подбородок, заставив поднять голову. Я встретилась с его темным, всевидящим взглядом. В его карих глазах не было гнева. Было холодное, методичное намерение, которое пугало больше любой ярости. Его пальцы на моем подбородке были как тиски, но это было не самое страшное.
Пока его взгляд удерживал мой, его свободная рука опустилась. Не к моему лицу, не для нового захвата. К поясу его темных джинсов. Большие, ловкие пальцы нашли металлическую пуговицу, отстегнули ее с одним четким щелчком, который прозвучал в тишине туалета громче хлопка.
Затем — шипение молнии. Медленное, нарочитое, прерывистое шш-ик... шш-ик... шш-ик. Каждый звук впивался в меня, как игла. Мой взгляд, против воли, упал вниз, к его рукам, к тому месту, где расходилась ткань.
Он не сводил с меня глаз, наблюдая, как мое лицо заливается краской стыда и ужаса, как губы начинают дрожать. Он видел, как я понимаю. Что он делает. И для чего.
— Нет... — сорвался с моих губ жалкий, беззвучный шепот. Я попыталась отклониться, но его рука на моем подбородке удерживала меня на месте с железной силой.
— Заткнись, — отрезал он тихо, но так, что мороз пробежал по коже. Его пальцы закончили с молнией.
В тишине, нарушаемой лишь моим прерывистым дыханием и далеким гулом кафе, это звучало как приговор. Затем движение — резкое, уверенное. Он достал его.
Он был огромным, даже в полуэрекции, толстым и угрожающим, с темной кожей и выпуклыми венами. Видеть это так близко, будучи на коленях, было осквернением, от которого в глазах потемнело.
Но он не остановился. Его рука, держащая член, двинулась.
Шлеп.
Тупой, влажный удар горячей, живой плотью пришелся мне по щеке. Я ахнула от шока и унижения, отшатнувшись, но его рука на моем подбородку удерживала.
Шлеп.
Еще один удар, чуть сильнее, с другой стороны. Кожа на щеке горела, не от боли, а от невыразимого стыда и омерзения. Слезы хлынули ручьем.
Шлеп.
Третий раз, медленнее, как бы смакуя, проводя всей длиной по моей коже от скулы до подбородка, оставляя влажный, липкий след.
— Открой рот, — приказал он, его голос был низким и густым от возбуждения, которое я теперь видела и чувствовала на своей коже.
Я трясла головой, беззвучно плача, пытаясь отвернуться, но его хватка была железной.
Тогда он придвинулся. Его свободная рука отпустила его член, и он взял мою голову обеими руками, нежно, почти ласково, но с непреодолимой силой. Его большие пальцы надавили на мои скулы, заставляя челюсть разжаться с болезненным щелчком.
И он прислонил свою горячую, пульсирующую плоть к моим губам. Давил, не входя, просто прижимая к сомкнутым, дрожащим губам, заставляя меня чувствовать каждую прожилку, каждую каплю влаги, исходящую от него. Его запах, мускусный и чужеродный, заполнил все мои чувства.
— Вот так, — прошипел он, глядя сверху вниз, и его карие глаза горели темным, торжествующим огнем. — Вот где твое место. На коленях. С моим членом у рта. Запомни это.
Я замерла, испуганно смотря на него, стараясь заглушить его слова своими мыслями. Но вся голова была забита лишь видом его члена, который опасно упирался в мои губы.
— А теперь... открой наконец свой красивый ротик, Лилит.
Его слова были последним предупреждением, которое я проигнорировала, застыв в немом, жалком отказе. Этого оказалось достаточно.
Терпение в его глазах лопнуло, сменившись вспышкой ледяной, хищной ярости. Он не стал уговаривать.
— Открой свой рот, блядь, — прорычал он, и его голос стал низким, рвущимся. Его рука вцепилась мне в волосы у затылка, другая — с силой вдавила большой палец в щеку, прямо между челюстей, заставляя их разжаться с болезненным хрустом. Я вскрикнула, но звук был поглощен.
В следующее мгновение его член — уже не просто возбужденный, а набухший до чудовищной твердости, с выпуклыми венами и каплей влаги на кончике — с силой, лишенной всякой нежности, ударил меня по губам, а затем рванулся внутрь.
Его толстая, жилистая плоть грубо проломилась сквозь сжатые зубы, ударившись о небо с такой силой, что в глазах потемнело. Он входил глубоко, до самого горла, заполняя собой всё, пока его лобок не ударился мне в нос, а его яйца не прижались к моему подбородку. Воздух перехватило полностью.
Я захлебнулась, мое тело выгнулось в дугу от панического рвотного рефлекса. Слезы и слюна брызнули из глаз и уголков рта. Я пыталась вырваться, но его рука в волосах прижимала меня к нему с нечеловеческой силой, а его бедра начали двигаться.
Не трахая меня в рот — долбя. Короткие, резкие, жестокие толчки, каждый из которых бил по задней стенке глотки, заставляя меня давиться и хрипеть. Он рычал что-то сквозь стиснутые зубы, похабные, грязные слова, которые тонули в хлюпающих, отвратительных звуках:
— Глотай, маленькая, — единственное, что я сумела расслышать.
Он ускорился, его движения стали хаотичными, яростными. Его рука на моей голове направляла ритм, заставляя меня принимать каждый удар на всю глубину. Горло горело, челюсти онемели от боли, а мир сузился до этого удушья, до его хриплого дыхания, до влажных, похабных звуков и невыносимого чувства насильственного, оскверняющего проникновения.
Он довел себя до края с животной яростью.
С последним, сокрушающим толчком, который, казалось, достиг самого желудка, он замер, и я почувствовала, как горячий, густой поток с силой бьет мне прямо в горло, заливая его, перекрывая последние остатки воздуха. Он держал меня так, пока не выплеснул всё до последней капли, его тело судорожно вздрагивало.
Потом он грубо выдернул себя, оставив меня на коленях, задыхающуюся, с разорванными губами, с горькой, противной жидкостью, вытекающей изо рта, смешанной со слезами и слюной.
Я рухнула на пол, давясь, кашляя, пытаясь выплюнуть отвратительную горечь, слезы и слюна текли по подбородку. Я едва могла дышать.
Он стоял надомной, приводя себя в порядок, его дыхание было тяжелым.
— Тебе понравилось? — спросил он спокойно, вытирая рукой рот. — В следующий раз постарайся открыть его сама, маленькая. Иначе... снова будет больно, — объяснял он, словно маленькому ребенку.
Напоследок он угрожающе ласково погладил меня по щеке и вышел, разблокировав дверь.