3.
* * *
Пэйтон вошел, и его присутствие мгновенно съело пространство крохотной прихожей. Воздух стал тяжелым, пахнущим холодом с улицы, его кожей и агрессией. Он не смотрел на меня. Его взгляд, холодный и оценивающий, медленно скользил по обшарпанным стенам, по дешевому коврику, по открытой дверце шкафа, из которой торчало мое пальто.
Потом он двинулся дальше. Без разрешения. Как хозяин.
Я застыла на месте, прижавшись к косяку, наблюдая, как он расхаживает по моему дому. Его шаги были негромкими, но весомыми, каждый отдавался в скрипучих половицах. Он прошел в совмещенную гостиную-спальню. Его глаза задержались на застеленной кровати, на которой я только что дрожала от страха, на учебниках, сваленных в кучу на полу, на единственном растении на подоконнике, которое уже начало вянуть.
— Уютно, — произнес он наконец, и в его низком голосе не было ни капли насмешки.
Он протянул руку, коснулся пальцами отслоившейся штукатурки у окна, потом провел той же рукой по спинке моего старого кресла. Мне стало стыдно. Стыдно за эту бедность, за эту уязвимость, которую он теперь видел, топтал своими ботинками.
Он подошел к узкой кухонной стойке, открыл холодильник одним движением. Свет изнутри осветил его профиль — твердый, неумолимый. Он заглянул внутрь, увидел полупустые полки, молоко, пару йогуртов. Закрыл дверцу. Звук был громким в тишине.
— Хорошо, что не пошла на вечеринку, — сказал Пэйтон, поворачиваясь ко мне, наконец удостоив меня взглядом. Он оперся о стойку, скрестив руки на груди. — Там было шумно. Грязно. А здесь... тихо. Только ты и я.
Он оттолкнулся и снова зашагал, теперь в сторону узкого коридорчика, где была ванная. Он приоткрыл дверь, заглянул внутрь, и мне захотелось провалиться сквозь землю от мысли, что он видит мои вещи, мое полотенце, мое мыло.
— Зачем ты... всё осматриваешь? — вырвалось у меня, голос хриплый от сдержанных слез.
Он остановился и медленно обернулся. На его губах играла та же усмешка, что и в кофейне — наглая, самоуверенная.
— Просто, — произнес он мягко, смертельно мягко. — Проверяю, где что лежит. Надо же знать, что где в доме у... — он сделал микроскопическую паузу, — у девушки.
Он снова пошел, вернулся в центр комнаты, и его присутствие заполнило каждый угол.
Затем я увидела, как он снял с себя куртку, оставив её на стуле у моего стола, где я обычно сидела за конспектами.
— Зачем ты раздеваешься? — спросила я, разрезая ночную тишину. — Говори, что тебе от меня нужно и уходи, Пэйтон. Я... я не стану наливать тебе чай, — грубо произнесла я, стараясь держаться стойко и ровно, но голос предательски дрогнул в конце, когда он поднял на меня свои мрачные, холодные глаза, заставляя меня словно замертво пригвоздиться к месту чуть поодаль от него.
Он вздохнул, глубоко, хищно, прежде чем медленно повернуться ко мне спиной, прямо к окну.
— Много лишних глаз, да? — наконец заговорил он, подойдя к шторке, которую я как раз забыла задвинуть.
Он резко дернул её и теперь комната погрузилась во тьму, слегка освещаемая настольной лампой. Свет из хорошо освещаемой улицы больше не проникал сюда. Я медленно потянула края кофточки вниз, не переставая нервно и боязливо кусать свои дрожащие губки.
— Как думаешь, Лилит, что мне нужно от тебя? — спросил он, продолжая стоять ко мне спиной.
Я обняла себя за плечи, пожав плечами так, словно он мой увидеть меня.
— Отвечай, — практически прорычал он. Я видела, как напрягались венки на его руках и бесшумно сглотнула.
— Откуда я могу знать, что у тебя в голове?! — спросила наконец я, не отвечая на его вопрос. — Т-ты... ты ведь ненормальный! — выпалила я, сжав ручки теперь уже в кулачки.
Он не ответил. Вместо этого его руки поднялись, скрестились, схватили ткань на груди. Одним мощным, плавным движением он сдернул футболку через голову и отшвырнул ее в сторону. Она бесшумно упала на мои учебники.
Он стоял, все еще полуотвернувшись, и свет лампы теперь падал на его обнаженный торс. Это не было телом культуриста из журнала. Это было тело силы, заработанной не в спортзале, а где-то еще — может, на физической работе, на улицах, в драках. Широкие, рельефные плечи переходили в мощные бицепсы и предплечья, покрытые темными волосками. Каждая мышца на спине и на животе была четко очерчена, но без вычурности, функционально, как у хищника. На боку виднелся бледный шрам, еще одно напоминание о грубой, незнакомой мне жизни. Дыхание слегка приподнимало его грудную клетку, и в этом спокойном движении чувствовалась сдерживаемая, звериная энергия.
Он медленно повернулся.
Мой взгляд скользнул по его торсу, и я почувствовала, как воздух перехватывает. Испуг, до этого дрожащий где-то внутри, вдруг стал физическим, острым, как лезвие. Это была не просто нагота. Это была демонстрация. Демонстрация власти, превосходства, чистой, неоспоримой физической силы, которую он мог обрушить на меня в любой момент. Его тело было ответом на мой вопрос, более красноречивым, чем любые слова.
— Что я хочу? — его голос стал низким, густым, насквозь пропитанным пошлой уверенностью. В нем не было игры. Была голая, неприкрытая физиологичность. — Я хочу развести эти пухлые ножки, которые ты так старательно сжимаешь. Хочу запустить в тебя пальцы так глубоко, чтобы ты забыла, как дышать. Хочу слышать, как ты всхлипываешь, не от боли, а от того, как тебя насквозь пробивает, когда я вхожу в тебя. Хочу видеть, как у тебя на лице смешивается ужас и то, как тебя накрывает против твоей же воли.
Он сделал шаг ближе, и жар от его тела ударил в меня волной.
— Я хочу тебя трахнуть, Лилит, — нагло прошептал он своим низким голосом. — И я собираюсь сделать это прямо сейчас.
Слова еще не отзвучали, а его тело уже пришло в движение. Не шаг, а бросок. Разрыв дистанции был мгновенным и абсолютным. Его руки не обняли, не схватили. Они впились — мощные пальцы, как стальные когти, врезались мне в мягкую плоть бедер, чуть выше колен, с такой силой, что я вскрикнула от пронзительной, оглушающей боли.
Он не стал поднимать меня. Он вздернул, резко и грубо, так что ноги судорожно дернулись, а голова откинулась назад. Весь мой вес повис на его руках, впивающихся в меня, и каждое движение его мышц отдавалось новой волной боли. Меня пронесло по воздуху, как тряпичную куклу. Я увидела мелькающий потолок, а потом его лицо — близкое, искаженное не страстью, а жестокой, сфокусированной решимостью.
Я болталась в его руках, беспомощная, униженная, чувствуя, как ткань моей кофточки задирается, как холодный воздух бьет по обнаженной коже, которую тут же жгло от его пальцев. Скрип половиц под его тяжелыми ботинками звучал как отсчет времени.
Он подошел к кровати и практически швырнул меня на нее. Тело ударилось о матрас с глухим стуком, отбросившее к стене. Боль пронзила спину, в глазах помутнело. А он уже был сверху. Одним движением он встал коленями на край кровати, зажав мои ноги между своих, его огромная тень поглотила весь свет, весь воздух. Он навис, опершись руками по обе стороны от моей головы, его обнаженный торс, покрытый шрамами и напряженными мускулами, был теперь в сантиметрах от меня. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало лицо.
— Вот так, — прошипел он, и в его карих глазах не было ничего, кроме ледяного, неумолимого намерения. — Теперь ты никуда не денешься.
— Нет... пожалуйста, нет... остановись... не делай этого... не надо...
Я молила, глядя в его лицо, ища хоть искру человечности, хоть тень сомнения в этих темных, непроницаемых глазах. Но там была лишь ледяная пустота. Мои слова разбивались о нее, как стекло о камень, не оставляя и царапины. Он даже не усмехнулся. Просто смотрел, как я трепещу, и в его молчании было что-то более жуткое, чем любая брань.
Затем его руки — большие, шершавые, неумолимые — нашли края моего огромного свитера, того самого, в котором я пыталась спрятаться. Пальцы впились в ткань у моей шеи.
Я замерла, чувствуя, как холодный воздух коснулся обнажившейся ключицы.
— Пожалуйста... — выдохнула я в последней, жалкой попытке.
Его губы дрогнули в подобии улыбки, но в ней не было тепла.
Одним резким, мощным движением он рванул свитер вниз и в стороны.
Раздался резкий звук рвущейся шерсти. Пуговицы, если бы они были, отлетели бы, как пули. Тяжелая ткань со свистом соскользнула с моих плеч, рук, груди, обнажая кожу, покрытую мурашками от ужаса и холода. Он не снимал его. Он содрал. Как кожу. Как последнюю, жалкую завесу, отделявшую мою наготу от его взгляда.
Свитер повис на моих запястьях, бесформенной тряпкой, а я лежала перед ним, дрожащая, в одном только тонком лифчике и трусиках, чувствуя себя абсолютно обнаженной, абсолютно беззащитной. Воздух в комнате казался ледяным, прикасаясь к коже, которую секунду назад защищала толстая ткань.
Он отшвырнул свитер с края кровати, его взгляд, тяжелый и оценивающий, медленно прополз по моему обнаженному торсу.
Воздух звенел от напряжения. Его молчание после моих мольб было громче любых слов. Его взгляд, холодный и оценивающий, упал на последнюю хлипкую преграду — лифчик. Но в его глазах горел уже иной огонь — не просто ледяная решимость, а темное, пульсирующее возбуждение. Он видел мой страх, и это его заводило.
Его руки двинулись. Неспешно, с почти театральной жестокостью. Большие пальцы зацепили бретели, и шершавая кожа его пальцев обожгла мою. Он не стал искать застежку. Сосредоточенным, мощным рывком он разорвал тонкие лямки. Звук рвущейся ткани и резинки был коротким, властным, как щелчок взведенного курка.
В этот момент я почувствовала его. По-настоящему.
Через мои трусики и его джинсы в низ живота, прямо в самое мягкое, беззащитное место, сокрушительной тяжестью уперся его член.
Он был огромным, каменным, пульсирующим жаром. Он давил, требовал места, заявлял о намерении войти, раздвинуть, занять.
От этого чудовищного, интимного насилия у меня вырвался сдавленный стон. Тело инстинктивно попыталось сжаться, отпрянуть, но было приковано его весом и этой... этой твердой, угрожающей силой, упиравшейся в меня.
Он почувствовал мое движение, мой ужас. По его лицу пробежала судорога — не улыбка, а гримаса глубокого, животного удовлетворения. Его дыхание, до этого ровное, стало глубже, с хрипотцой. Вид моей наготы, моего страха и это давление его тела на мое — все это работало на него, подпитывало его возбуждение, которое я чувствовала каждой клеткой своей кожи.
Он сбросил клочья лифчика, его взгляд, горячий и тяжелый, скользнул с моего лица на то место, где наши тела встречались в этом грубом, безоговорочном контакте.
— Чувствуешь? — его голос был низким, хриплым от сдерживаемого напряжения. В нем не было вопроса. Был торжествующий факт. — Он тебя уже хочет. До боли.
Его бедра слегка, почти неуловимо, двинулись вперед, усиливая давление. Этот маленький, наглый толчок был обещанием того, что последует.
Он был языком, на котором его тело говорило: «Сейчас».
И его руки, никогда не останавливающиеся, нашли новую цель. Большие, шершавые пальцы скользнули вниз по моим дрожащим бокам, к талии, к тому последнему, жалкому краю ткани — резинке моих трусиков. Он не искал, не снимал. Его пальцы впились в тонкий хлопок и кружево по бокам, сжали их с такой силой, что больно врезались в кожу.
В его глазах, так близко к моим, плясали отблески того самого темного, безудержного возбуждения, которое я чувствовала всем своим существом. В них не было ни сомнения, ни милосердия. Только жажда обладания, доведенная до точки кипения.
— Нет... — успел сорваться с моих губ хриплый шепот, но было уже поздно.
Он порвал их.
Громкий, резкий звук рвущейся ткани и резинки прозвучал, как взрыв. Боль, острая и унизительная, впилась в кожу на бедрах, где его пальцы врезались в плоть вместе с тканью. И затем — леденящий удар воздуха на совершенно обнаженную, уязвимую кожу. Он не просто снял их. Он разорвал на мне, превратив в бесполезные лоскуты, которые тут же потеряли всякий смысл.
В тот же миг из меня вырвалось нечто среднее между стоном и воплем, и тут же, без перехода, нахлынули рыдания. Громкие, сдавленные, полные абсолютной беспомощности и унижения. Слезы хлынули градом, заливая лицо, смешиваясь с предсмертным ужасом.
— Пожалуйста... остановись... прекрати... не надо... — слова вылетали меж рыданий, бессвязные, жалкие, обращенные в пустоту, потому что в его карих глазах не было ничего, кроме всепоглощающего, хищного торжества. Мои мольбы лишь подчеркивали его полную власть, были фоном для его победы. Он добился своего. Я лежала перед ним совершенно голая, содрогающаяся от рыданий, а его тело, его жесткое, требовательное возбуждение, все еще сокрушительно давило на меня, теперь уже без всяких преград.
А потом, сквозь гул в ушах, пробился новый звук. Резкий, металлический, безошибочный.
Звук молнии на его джинсах.
Сердце на мгновение замерло, а потом заколотилось с такой силой, что затмило все остальные ощущения. Я застыла, рыдания застряли в горле, глаза, залитые слезами, широко распахнулись.
Он, не отрывая от меня тяжелого, горящего взгляда, одной рукой отодвинулся, давя мне на бедро, чтобы высвободить пространство. Другая рука потянулась к поясу. Послышался шелест ткани, глухой стук тяжелой ткани о пол. Он скинул джинсы одним движением, и я услышала, как они падают на деревянные доски.
И тогда я увидела.
Его член, который до этого я лишь чувствовала как слепую, угрожающую силу, теперь предстал передо мной во всей своей откровенной, пугающей реальности. Он был огромным, напряженным, неестественно большим и зловещим в тусклом свете комнаты.
Примитивный, животный ужас, сильнее всякого разума, ударил в меня, как ток. Паралич сменился дикой, неконтролируемой паникой.
— НЕТ! — закричала я, и это уже был не стон, а пронзительный, истеричный вопль.
Мое тело взбунтовалось. Ноги, до этого беспомощно раскинутые, судорожно дернулись, пытаясь вырваться из-под его веса, ударить, оттолкнуть. Я забрыкалась, как птица в клетке, чувствуя, как пятки бьют по матрасу, по его голени, куда попало. Руки рванулись, царапая воздух, пытаясь отпихнуть его огромный торс.
— Отстань! Убери это! Не смей! — слова вылетали обрывисто, перемещаясь с новыми рыданиями.
Он даже не дрогнул. Мои удары ногами по его ногам, мои слабые толчки в грудь, казалось, лишь разжигали его. На его лице не появилось ни раздражения, ни гнева. Он просто придавил меня сильнее, одной мощной рукой прижал мои бедра к кровати, обездвижив их, свел на нет мои жалкие попытки вырваться. Его другое предплечье легло мне на грудь, пригвоздив к матрасу.
— Тише, — прошипел он, и его голос был густым, как деготь, от возбуждения и нетерпения. — Ты только портишь момент.
Его взгляд скользнул с моего искаженного ужасом лица вниз, к месту, где наша нагота была разделена лишь сантиметрами воздуха, наэлектризованного его намерением. Он был готов.
Я увидела, как он грубо обмазал слюной свое огромное, пульсирующее возбуждение. Затем он впился коленями в матрас, раздвинул мои бедра так широко, что больно потянулись мышцы, и пристроился между ними с интимной, властной точностью.
— Расслабь киску, глупышка, — прошипел он, его горячее дыхание обожгло ухо. — Всё равно разорву.
И он вошел. Одним сокрушительным, разрывающим ударом. Боль была ослепительной, белой и огненной. Я завизжала, но звук тут же захлебнулся, когда он, не останавливаясь, пронзил меня до самой глубины, разрывая нежные, девственные ткани с грубым хрустом. Он замер, глубоко засев внутри, и я почувствовала, как его член пульсирует во мне, массивный и чужеродный.
И тогда он начал двигаться. Медленный, глубокий толчок, выжимающий из меня стон. И зашептал, его губы прилипли к моей щеке, голос хриплый, пропитанный похотью и презрением.
— Чувствуешь, как он тебя разрывает? Как входит в самую глубь? — он всадил в меня еще глубже, и я вскрикнула. — Молчи, просто принимай. Твоя киска теперь моя. И я буду трахать ее, когда захочу. Глубоко и грубо. Пока не научу ее саму меня просить.
Каждое его слово было грязнее, похабнее предыдущего. Он описывал, что чувствует, что делает со мной, унижая меня не только телом, но и этой отвратительной, животной болтовней.
— Сожми свои бедра, маленькая, — он ускорился, его удары становились все более беспощадными, выбивая из меня короткие, прерывистые всхлипы. — И дай мне насладиться этой тугой девственной киской.
Его движения превратились в яростные, грубые толчки, каждый из которых отзывался огненной болью в разорванном лоне. Его дыхание стало хриплым, прерывистым. Он уже не разговаривал, лишь рычал что-то нечленораздельное, полностью отдавшись темному, животному порыву, превратившему мое тело в объект для его безудержного, грязного использования. А я лежала под ним, разбитая, уничтоженная, с каждым его движением теряя последние остатки себя в этом водовороте боли, стыда и насильственного, оскверняющего проникновения.
Чтобы хоть как-то отделиться, уйти от его лица, от этого дыхания, пропитанного перегаром и похотью, я рванула голову в сторону. Мой взгляд упал на тусклый абажур настольной лампы — знакомый, безобидный, часть моего старого мира. Желтоватый свет казался островком спокойствия в этом аду.
Но покоя не было.
Его рука, та самая, что секунду назад впивалась в мое бедро, молниеносно сорвалась и вцепилась мне в подбородок. Не ладонью, а грубыми, сильными пальцами, сжавшими челюсть с такой силой, что я снова вскрикнула — теперь от новой, резкой боли.
— Куда смотришь? — прорычал он, и в его голосе уже не было шепота, только хриплое, возбужденное раздражение. Его бедра не остановились, продолжая свой жестокий, размеренный ритм, вгоняя в меня его член с каждым толчком, делая этот захват еще более унизительным.
После он вернул мою голову обратно к себе, с силой, от которой хрустнули шейные позвонки. Мои глаза, залитые слезами, снова оказались прикованы к его лицу. К его карим глазам, которые теперь пылали не только темным огнем, но и диким, собственническим гневом. Он не позволял мне даже этого — крошечного бегства в сторону.
— На меня смотри, — приказал он, и его пальцы впились в мои щеки, прижимая кожу к зубам. — Смотри на того, кто тебя трахает, Лилит. Запомни мое лицо. Запомни, чей член рвет тебя изнутри.
Он тряхнул моей головой для пущего акцента, и в глазах поплыли круги. Его движения подо мной стали еще агрессивнее, еще глубже, будто он наказывал меня за попытку отвернуться. Вся моя вселенная снова сузилась до него: до его дикого взгляда, до его перекошенного от наслаждения лица, до хриплого дыхания, бьющего мне в губы, и до нестерпимой, разрывающей боли внизу живота, которая теперь пульсировала в такт его яростным толчкам.
Его ритм сбился, превратившись в хаотичную, яростную долбежку. Он не трахал — он долбил и каждый удар его бедер выбивал из меня придушенный стон. Его член, распухший до неистовой твердости, пульсировал во мне, готовый взорваться.
Вдруг его рука, молниеносная и цепкая, впилась мне в горло. Не просто схватила — охватила, большим пальцем вдавившись в кадык, а остальные сомкнув на задней части шеи в мертвую, душащую хватку. Дыхание перехватило мгновенно. В глазах поплыли черные круги, смешавшись со слезами.
Он пригвоздил меня окончательно — своим телом снизу и железной лапой на горле сверху. Его лицо, искаженное гримасой звериного наслаждения, нависло надо мной.
— Чувствуешь, маленькая? — его голос был хриплым, срывающимся на свист. — Чувствуешь, как он в тебе пульсирует?
Его толчки стали короткими, бешеными, почти судорожными. Каждое движение отдавалось острой болью в сдавленной шее и разрывающей — внизу живота.
— Я оттрахаю тебя, Лилит, — он проговаривал слова, совпадая с яростными ударами. — И буду трахать дальше, пока ты не поймешь...
Его тело затряслось в немом, зверином рыке. Он вогнал себя в меня до предела, и я почувствовала, как горячий, густой поток с силой бьет из него глубоко внутрь, заполняя, обжигая, метя. Его пальцы на моей шее дрогнули, но не ослабли. Он тяжело дышал, а его взгляд, мутный от разряда, всё ещё был прикован к моим глазам, требуя, чтобы я видела, как он метит меня изнутри. Боль, удушье, чувство чужеродной, горячей жидкости внутри — всё слилось в один сплошной, невыносимый акт окончательного осквернения.