Глава 34. Барселона
Понедельник начался с очередного напоминания о том, что интернет ничего не забывает.
Софи прислала видео в командный чат в 08:12.
На видео Кими шёл по коридору Mercedes с самым серьёзным лицом, на которое вообще был способен после Большого шлема в Монако, и спрашивал у каждого встречного:
— Ты видел моё полотенце?
Первым попался механик, который просто поднял руки.
Потом Джордж.
— Джордж, ты видел моё полотенце?
Джордж посмотрел в камеру. Потом на Кими. Потом снова в камеру.
— Нет, — сказал он ровно и ушёл.
Изабель прыснула в кофе так неудачно, что пришлось срочно искать салфетку.
Следом Софи отправила сообщение:
Софи:
исторический контент. не благодарите.
Через минуту пришло от Кими.
Кими:
У меня украли полотенце.
Изабель смотрела на экран и пыталась не улыбаться слишком широко.
Не получалось.
Изабель:
У тебя был Большой шлем.
Кими:
И нет полотенца.
Изабель:
Приоритеты понятны.
Кими:
Спасибо. Наконец-то кто-то понял масштаб трагедии.
Она хотела ответить что-то сухое. Что-то безопасное. Что-то в своём обычном стиле: «трагедии такого уровня передаются в медиа-отдел». Но пальцы зависли над клавиатурой.
После Монако даже переписка стала какой-то другой.
Раньше она могла спрятаться за рабочую иронию и не думать, почему улыбается. Теперь знала. Или почти знала. И именно это мешало.
Потому что в воскресенье у гавани она сказала: не только работа.
Сказала вслух.
И Кими ответил: я знаю.
Будто ждал.
Будто всё это время они оба делали вид только из вежливости к расписанию, радиопереговорам и здравому смыслу.
Изабель закрыла чат, поставила кофе на стол и попыталась открыть файл с анализом деградации шин для Барселоны.
Через пять секунд телефон завибрировал снова.
Леа.
Леа:
Я видела видео.
Изабель не стала спрашивать, какое именно. За последние сутки она видела слишком много видео: Кими с трофеем, Кими в гавани, Кими с полотенцем, Кими без полотенца, Кими рядом с ней, она в его куртке, она мокрая, она смеётся так, будто забыла, что камеры вообще существуют.
Изабель:
Какое из восьмисот?
Леа:
То, где ты в его куртке.
Изабель закрыла глаза.
Изабель:
Я была мокрая.
Леа:
В паддоке много курток.
Изабель:
Леа.
Леа:
И он держал тебя за руку.
Изабель посмотрела на свои пальцы, словно всё ещё помнила его прикосновение. Глупо. Ничего не осталось. Только память, которая почему-то держалась крепче, чем хотелось.
Изабель:
Это был странный день.
Леа не ответила сообщением.
Позвонила.
Изабель посмотрела на экран с таким видом, будто звонок был не от подруги, а от комиссии FIA.
Потом всё-таки приняла.
— Даже не начинай, — сказала она вместо приветствия.
— Я ещё молчу, — голос Леа был бодрый, слишком довольный и абсолютно невозможный. — Это ты уже защищаешься.
— Потому что я знаю тебя.
— Очень плохо знаешь, если думала, что я промолчу после того, как ты в куртке Кими Антонелли держалась с ним за руку после прыжка в воду.
Изабель встала из-за стола и пошла к окну. За стеклом утро было обычным, слишком спокойным для разговора, в котором её сейчас собирались разобрать по кусочкам.
— Мы не держались за руку так, как ты это произносишь.
— А как?
— Нормально.
— Иззи, «нормально» — это когда люди стоят рядом и не выглядят так, словно вокруг больше никого не существует.
Изабель молчала.
Леа тоже на секунду замолчала. И когда заговорила снова, голос стал мягче.
— Слушай, я не издеваюсь. Ну... почти не издеваюсь. Я просто хочу понять, ты сама понимаешь, что происходит?
Изабель провела пальцем по подоконнику. На нём не было пыли, но жест помогал не отвечать сразу.
— Не совсем.
— Это уже лучше, чем «ничего».
— Леа.
— Он тебе нравится?
Вопрос прозвучал слишком просто.
Без всей этой защитной упаковки, которую Изабель обычно строила вокруг вещей: контекст, обстоятельства, работа, команда, давление, Монако, адреналин, гавань, холодная вода, усталость.
Леа просто спросила.
И Изабель впервые не нашла, чем прикрыться.
— Да, — сказала она тихо.
На том конце не было победного крика. И это почему-то помогло.
Леа только выдохнула.
— Хорошо.
— Не «хорошо». Ничего не понятно.
— А должно быть?
— Желательно.
— Это ты сейчас как стратег говоришь.
— Я вообще-то стратег.
— Нет, — Леа усмехнулась. — Сейчас ты человек, которому нравится парень, который выиграл Монако, потерял полотенце и, кажется, смотрит на тебя так, будто ты не просто человек с гарнитурой.
Изабель прикрыла глаза ладонью.
— Господи.
— Я могу сделать презентацию.
— Нет.
— Первый слайд уже есть: «Изабель и очевидные вещи».
— Я сброшу трубку.
— Второй: «Почему "это моя работа" больше не работает».
Изабель не выдержала и рассмеялась. Коротко, устало, но по-настоящему.
— Ты ужасная.
— Зато полезная.
— Мы не... — она запнулась, потому что сама не знала, как закончить. Не вместе. Не пара. Не просто коллеги. Не только работа. Всё звучало либо слишком рано, либо неправильно. — Мы сами не понимаем, что это.
Леа ответила не сразу.
— Тогда не торопись называть. Просто не делай вид, что этого нет.
Изабель посмотрела в окно.
— Это сложнее.
— Знаю.
— Не знаешь. Ты бы уже сказала всё в лицо, устроила скандал, потом помирилась и пошла есть пасту.
— И была бы права.
— Конечно.
Леа рассмеялась, а потом добавила уже легче:
— Теперь я официально могу тебя подкалывать?
— Нет.
— Поздно. Ты призналась.
— Это нечестно.
— В дружбе всё честно.
Изабель покачала головой, но улыбнулась.
После звонка она ещё несколько минут стояла у окна, пока телефон снова не завибрировал.
Отец.
Не звонок. Сообщение.
Отец:
После таких побед сложнее всего следующая пятница.
Изабель посмотрела на экран и почти услышала его голос.
Изабель:
Ты умеешь поддержать.
Ответ пришёл не сразу.
Отец:
Это не поддержка. Это предупреждение.
Она улыбнулась.
Изабель:
Очень в твоём стиле.
Отец:
Зато честно.
Она отложила телефон и наконец открыла файл с Барселоной.
Жара. Длинные повороты. Задние шины. Деградация. Ferrari с обновлениями. McLaren рядом. Red Bull с политикой вокруг ADUO.
Следующая пятница действительно не собиралась быть легче.
Барселона встретила их жарой, от которой воздух казался не воздухом, а чем-то плотным и липким.
Монако было тесным, блестящим, нервным. Барселона — шире, суше, прямее. Здесь не было стен в каждом повороте, но трасса всё равно умела наказывать. Просто делала это иначе: не ударом в барьер, а круг за кругом съедала шины, заставляя машину скользить чуть больше, чем нужно, а пилота — злиться чуть раньше, чем следовало бы.
Изабель почувствовала это уже в четверг, когда вышла из машины у входа в паддок и солнце ударило в лицо так знакомо, что на секунду вспомнился Майами.
Жаркий воздух.
Звенящая усталость.
Собственное упрямство, из-за которого она тогда до последнего делала вид, что всё нормально.
И Кими, который заметил раньше, чем она хотела.
Она поправила пропуск и пошла быстрее, будто от воспоминания можно было уйти шагом.
В Mercedes все тоже были немного не в себе.
Не плохо. Просто после Монако команда двигалась с каким-то странным послевкусием: вроде бы уже работа, уже новый этап, уже новые таблицы, но где-то в углах всё ещё всплывали шутки про полотенце, гавань и Большой шлем.
Софи появилась в комнате для брифинга и сразу подняла телефон.
— Хорошая новость. Интернет всё ещё не отпустил Кими.
Эдриан поднял взгляд от ноутбука.
— Это не новость.
Кими, сидевший на краю стола и крутивший в руках бутылку воды, кивнул.
— Справедливо.
Джордж, проходивший мимо с планшетом, бросил:
— Вы сами их кормите контентом.
— Это работа медиа, — ответила Софи.
— Именно.
Тото вошёл как раз на этом месте. Посмотрел на Софи, на Кими, на Эдриана, на общий уровень подозрительной оживлённости и сразу всё понял.
— Я не против хорошего медиа, — сказал он, ставя папку на стол. — Но если мемы окажутся в стратегическом отчёте, я сделаю вид, что вас всех не знаю.
Кими поднял руку.
— Это дискриминация.
Эдриан кивнул, не меняя лица.
— Заслуженная.
Изабель спрятала улыбку в стакане воды.
Тото посмотрел на неё.
— Изабель, ты хотя бы сохраняешь рабочую дисциплину?
Она поставила стакан.
— Я стараюсь.
— Предатель, — сказал Кими.
— Профессионал, — поправила она.
— Иногда одно и то же.
Эта фраза повисла слишком знакомо.
Кими посмотрел на неё чуть дольше, чем нужно. Изабель отвела взгляд первой — не резко, просто к экрану, где уже были открыты графики по Барселоне.
Софи это заметила.
Конечно.
Изабель почти физически почувствовала, как где-то в другом городе Леа получила бы удовольствие от этой сцены.
Тото начал брифинг без лишней мягкости.
— Монако закончилось. Барселона будет другим тестом. Жара, деградация, длинные повороты. Ferrari привезли обновления. McLaren быстры. Red Bull будет спорить с FIA даже во сне. Нам нужен чистый уик-энд.
Он сделал короткую паузу и посмотрел на Джорджа.
Не долго.
Но все всё равно заметили.
— И нам нужно, чтобы обе машины работали с первого дня.
Джордж кивнул.
Спокойно.
Слишком спокойно, как в Монако.
Изабель поймала себя на том, что хочет посмотреть на него внимательнее, но не стала.
Эдриан переключил слайд.
— Задняя ось будет страдать. Если температура трассы поднимется так, как прогнозируют, длинные отрезки в пятницу будут неприятными.
— Неприятными — это технический термин? — спросил Кими.
— Да. Означает: ты будешь жаловаться, а я буду делать вид, что удивлён.
Кими кивнул.
— Люблю стабильность.
— Тогда не перегревай шины.
— Это уже требование.
— Неожиданно, да?
Изабель слушала их и делала пометки, но часть внимания всё равно уплывала куда-то в сторону: к жаре за стенами моторхоума, к сообщению Леа, к словам отца, к тому, что после Монако Кими сидел в той же комнате, шутил так же, но между ними больше не было прежнего безопасного расстояния.
Ничего не остывало.
Ни город, ни шины, ни она сама.
В первой практике Кими не ехал.
Его машину отдали Фредерику Вести, поэтому на эту сессию Эдриан работал с датчанином как его гоночный инженер, а Изабель оставалась стратегом. Для неё это означало не только следить за программой заездов, но и внимательно фиксировать всё, что пригодится потом самому Кими.
После первых серий кругов стало понятно, что работы хватит.
— Слишком рано перегревает задние, — сказал Эдриан, просматривая данные.
— И теряет время на выходе из девятого, — добавила Изабель, отмечая сектор.
Фредерик вернулся в боксы, и команда сразу начала разбирать с ним сессию.
Без давления. Без лишней критики.
Просто работа.
Ошибки по торможению. Работа с резиной. Несколько неточных входов в поворот. Всё то, что потом пригодится Кими перед FP2.
Именно поэтому Изабель не сразу заметила шум в комнате.
Пока кто-то не сказал:
— Подождите.
Она подняла голову на экран трансляции.
На трибуне сидел человек в маске Человека-паука и толстовке.
Рядом стоял ещё один парень с телефоном, который явно снимал происходящее для соцсетей.
В комнате Mercedes на секунду стало тихо.
Потом Эдриан сказал:
— Нет.
Софи уже доставала телефон.
— Да.
— Это наш пилот?
— Формально он сейчас вообще не здесь, — заметила Изабель, глядя на экран.
Эдриан медленно повернул к ней голову.
— Не помогайте ему.
— Я просто уточняю.
На экране оператор снова показал трибуну. Человек с телефоном что-то говорил Кими, а тот поднял большой палец вверх, будто участие в этой затее было абсолютно разумным решением.
Через минуту он прислал Изабель сообщение.
Кими:
Меня не узнают.
Она посмотрела на экран трансляции, где его уже показывали крупным планом.
Изабель:
Конечно. Идеальная маскировка.
Кими:
Спасибо.
Изабель:
Это не был комплимент.
Кими:
Я выбрал услышать комплимент.
Она не успела ответить, потому что на трассе Джордж начал быстрый круг.
И комната перестала смеяться.
Не резко. Не драматично. Просто внимание собралось. После Монако, после штрафов, после пустых глаз на фоне чужого праздника, после всех разговоров про Макса и место Джорджа в команде — даже обычная первая практика в Барселоне оказалась под куда более пристальным вниманием, чем обычно.
Это было раздражающе несправедливо.
Но так работал этот мир: иногда даже пятничный круг становился заявлением, если до этого тебя слишком долго хоронили.
Джордж пересёк линию.
P1.
На экране появилось 1:16.363.
Изабель не хлопнула. Никто не хлопнул. Это была практика, не квалификация, не гонка, не спасение сезона.
Но воздух изменился.
Джордж вернулся в боксы позже, снял перчатки и какое-то время слушал инженера, не поднимая глаз. Изабель подошла не сразу. Дождалась, когда вокруг станет меньше людей.
— Хороший круг, — сказала она.
Он посмотрел на неё, будто проверял, нет ли там лишнего смысла.
— Это практика.
— Я знаю.
— Не делай из этого красивый момент.
— Не буду.
Он кивнул и снова посмотрел на перчатки в руках.
Изабель выдержала паузу.
— Но круг был хороший.
Джордж усмехнулся почти незаметно.
— Вот так можно.
Она облокотилась бедром на край стола, не садясь.
— Машина лучше ощущалась?
— На одном круге — да. На длинном отрезке посмотрим, — он помолчал, потом добавил уже тише: — Но я хотя бы понял, что она делает.
Это было сказано почти небрежно.
И слишком важно.
Изабель кивнула.
— Уже что-то.
— Не начинай.
— Я только согласилась.
— У тебя иногда согласие звучит как терапия.
— У тебя иногда всё звучит как нападение.
Джордж поднял взгляд. На секунду лицо стало резче — привычная защита, готовая подняться раньше, чем мысль успеет пройти дальше.
Потом он выдохнул.
— Справедливо.
Она не стала улыбаться слишком открыто.
— Запишем как прогресс.
— Только не в отчёт.
— Поздно.
Он покачал головой, но в этот раз в нём было что-то живое. Не радость. Не облегчение до конца. Скорее первый вдох после слишком долгого удержания.
Уже уходя, он сказал:
— Ты уже разобралась с настройками?
Изабель повернулась.
— Какими именно?
— Новыми ограничениями на переднее крыло. Все только об этом и говорят.
— Разобралась настолько, насколько это вообще возможно в пятницу.
— То есть никто пока ничего не понимает?
— Именно.
Джордж тихо усмехнулся.
— Приятно знать, что не только у меня такое ощущение.
— Не переживай. К воскресенью все будут делать вид, что понимали всё с самого начала.
Он почти улыбнулся.
И этого было достаточно для пятницы.
К обеду жара стала невыносимой.
Не такой, как в Майами — там влажность липла к коже, будто город пытался обнять всех против их воли. Барселона сушила иначе: солнце било сверху, асфальт отдавал тепло снизу, воздух над паддоком дрожал, и даже тень казалась временной договорённостью.
Изабель вышла из моторхоума на пять минут.
Пять минут в её жизни редко оставались пятью минутами.
У входа в гостевую зону Haas она увидела Олли.
Он стоял с бутылкой воды, в кепке, с расстёгнутым воротом командной рубашки и выражением человека, который уже успел сказать солнцу всё, что о нём думает.
— У тебя такой вид, словно ты собираешься оспорить погоду официальной жалобой, — сказал он, заметив её.
Изабель остановилась рядом с ним в тени узкого навеса.
— Я бы начала с предупреждения.
— Потом штраф?
— Потом проезд по пит-лейну.
— Жёстко.
— После Монако у нас высокий стандарт хаоса.
Олли усмехнулся, сделал глоток воды и посмотрел в сторону трассы.
— Видел вашего Человека-паука.
— Не нашего.
— Он в форме Mercedes.
— Это ничего не доказывает.
— Конечно. Просто случайный парень в форме Mercedes и маске сидит на трибуне во время практики.
— У нас много странных людей.
— Да, я заметил.
Он сказал это легко, но взгляд задержался на ней чуть дольше. Не давя. Просто отмечая.
Изабель оперлась плечом о прохладную стену. Прохладную — слишком громко сказано. Менее горячую, чем всё вокруг.
— Как машина? — спросила она.
Олли скривился.
— Ты сейчас спрашиваешь осторожно или профессионально?
— А есть разница?
— Есть. Если профессионально, я скажу что-то про баланс и сцепление. Если осторожно — совру, что всё нормально.
— Тогда третий вариант.
— Какой?
— Скажи, как есть.
Он посмотрел на бутылку в руках, покрутил её за горлышко.
— Жарко. Шины сдаются быстрее, чем хотелось бы. Машина не ужасная, но такая... — он поискал слово и махнул рукой. — Капризная.
— Очень технический отчёт.
— Я старался для тебя.
— Чувствуется.
Они замолчали, но молчание вышло не неловким. С Олли так часто бывало: рядом с ним паузы не требовали немедленно заполнять их работой.
Изабель поняла это слишком поздно — почти одновременно с тем, как заметила, что стоит на солнце уже больше, чем собиралась. Тень сместилась, жар ударил в лицо, и она автоматически поправила пропуск, хотя он ни в чём не был виноват.
Олли заметил движение.
— Ты воду пила?
— Пила.
— Кофе не считается.
— Это спорно.
— Нет.
Она посмотрела на него с притворным возмущением.
— Ты теперь тоже?
— Что «тоже»?
— Неожиданно все вокруг решили стать экспертами по вопросам моего здоровья.
Олли открыл рот, чтобы ответить, но не успел.
— Потому что у тебя с ним сложные отношения, — сказал Кими за её спиной.
Изабель обернулась.
Он стоял в двух шагах, уже без маски Человека-паука, с бутылкой холодной воды в одной руке и маленьким складным зонтом Mercedes в другой. Зонт выглядел настолько нелепо в его руках, что Изабель сначала посмотрела на него, потом на воду, потом снова на Кими.
— Что это?
— Вода.
— Я про зонт.
— Тень.
— Я знаю, как работает зонт.
— Тогда пользуйся.
Олли медленно поднял брови.
— У Mercedes теперь отдельная стратегия против солнца?
Кими посмотрел на него. Спокойно. Почти дружелюбно. Но Изабель слишком хорошо уже знала его лицо, чтобы не заметить, как на долю секунды взгляд стал острее.
— Привет, Олли. Только для особо упрямых сотрудников.
— Я здесь, вообще-то, — сказала Изабель.
Кими протянул ей бутылку.
— Именно поэтому говорю аккуратно.
Она взяла воду, и холод пластика ударил по ладони так приятно, что спорить стало сложнее.
— После Майами, — добавил Кими уже тише, не глядя на Олли, — я имею право проверять.
Фраза была простая.
Даже слишком.
Но на секунду между ними всеми что-то изменилось.
Олли чуть отвёл взгляд — не резко, не обиженно. Просто посмотрел в сторону трассы, будто там внезапно появилось что-то важное. Изабель открыла бутылку слишком быстро и сделала глоток, чтобы не отвечать сразу.
Кими держал зонт так, что тень падала на неё, но не на него самого.
— Ты сейчас сам жаришься, — сказала она.
— Я привык.
— Неправда.
— Но звучит героически.
Олли хмыкнул.
— Звучит как плохое решение.
Кими посмотрел на него и наконец улыбнулся.
— В этом у меня опыт.
— Заметно.
Изабель почувствовала, как уголок губ сам тянется вверх, хотя ситуация должна была быть неловкой. И была. Но не неприятной. Просто слишком многослойной для пятницы между практиками.
— Я могу сама держать зонт, — сказала она.
— Можешь, — Кими не отдал.
Олли сделал глоток воды и, кажется, решил не вмешиваться. Но перед тем как уйти, чуть наклонился к Изабель.
— Он хорошо помнит, — сказал он негромко.
Она посмотрела на него.
— Что?
Олли пожал плечом, но улыбка вышла не совсем лёгкой.
— То, что важно.
И ушёл к Haas, оставив её под зонтом Mercedes, с холодной водой в руке и Кими рядом, который сделал вид, что ничего не слышал.
Очень плохо сделал.
— Что? — спросила она.
— Ничего.
— Кими.
— Я молчу.
Он посмотрел на неё сверху вниз, щурясь от солнца.
— Ты выпьешь хотя бы половину?
Она подняла бутылку.
— Да.
— Сейчас.
— Ты невыносим.
— Зато эффективен.
Она сделала ещё несколько глотков. Демонстративно. Почти назло.
Кими улыбнулся.
— Хорошая девочка.
Изабель чуть не поперхнулась.
— Антонелли.
— Что?
— Ещё одна такая фраза, и я вылью это тебе на голову.
Он на секунду замолчал.
Потом медленно отодвинул зонт чуть дальше.
— Учту.
Но улыбался.
И она тоже, хотя очень старалась не делать этого слишком явно.
Вторая практика быстро напомнила, что Барселона не собиралась быть продолжением их личных сцен.
Норрис поставил лучшее время. Джордж оказался в девяти тысячных — так близко, что в гараже Mercedes никто не знал, радоваться этому или раздражаться. Пиастри тоже был рядом. Ferrari с обновлениями выглядели не страшно, но достаточно крепко, чтобы их нельзя было не считать. Кими вернулся в машину и был пятым.
Не провал.
Но после Монако любое «пятый» звучало чуть громче, чем обычно.
Особенно для него.
— Шины уходят слишком быстро, — сказал Кими после длинного отрезка. Голос был спокойный, но не лёгкий. — На первом круге всё нормально, потом задняя начинает плавать. Последний сектор просто убивает.
Эдриан смотрел графики температуры.
— Они не уходят. Они умирают по расписанию.
— Утешил.
— Я не для этого здесь.
Изабель наклонилась ближе к экрану. Деградация была неприятной, но ожидаемой. Жара делала своё, длинные повороты добавляли, задняя ось не прощала лишнего. Всё было логично. От этого не становилось легче.
Она нажала радио.
— Если перегреешь задние в последнем секторе, следующий круг начнётся уже проигранным. Не пытайся компенсировать там то, что потерял раньше.
Пауза.
— Ты сейчас себе говоришь или мне?
Эдриан рядом едва заметно повернул голову.
Изабель смотрела на график. Несколько секунд.
— Обоим, — сказала она.
В радио стало тихо.
Потом Кими ответил уже другим голосом:
— Принял.
Она не знала, понял ли он про Монако.
Про то, что не надо тащить прошлый идеальный круг в каждую следующую пятницу. Про то, что после Большого шлема нельзя требовать от себя каждый раз повторять невозможное. Про то, что она сама тоже пытается не жить в воскресенье у гавани, хотя тело всё ещё помнит холод воды и его пальцы.
Может, понял.
Может, просто услышал.
Пока этого было достаточно.
— Темп на длинном отрезке хуже, чем хотелось, — сказал Эдриан уже в комнате. — Но не катастрофа.
— Обожаю, когда ты выбираешь оптимизм, — сказала Софи, проходя мимо с планшетом.
— Это не оптимизм. Это классификация ущерба.
Джордж, вернувшийся после своего отрезка, сел на стул и стащил балаклаву с таким видом, будто жара лично решила его добить.
— Машина быстрая, — сказал он, глядя на экран. — Но если гонка будет такой же горячей, нам придётся беречь шины с первого круга.
— Спасибо, Джордж, — сказал Эдриан. — Мы как раз думали устроить им праздник.
— Я просто говорю.
— А я просто страдаю.
Изабель посмотрела на Джорджа. FP1 немного вернул ему цвет, но напряжение никуда не ушло. Он был быстрее, ближе, заметнее — и всё равно не свободнее. После Монако ему нужно было не одно хорошее время, а доказательство, что плохая полоса не стала его новой нормой.
Тото появился ближе к концу разбора, выслушал короткий доклад по FP2 и не стал устраивать длинную речь.
— Хорошая пятница у Джорджа, — сказал он, закрывая папку. — Очень нужная.
Джордж опустил взгляд на перчатки, будто эти слова попали слишком прямо.
— Кими, по тебе — спокойно, — продолжил Тото. — Пятое место в пятницу после Монако — это не проблема. Не принимай это близко. У тебя есть темп, просто надо постараться.
Кими, сидевший на столе у стены, поднял руки.
— Я ничего не говорил.
— Лицо сказало.
Кими посмотрел на Изабель.
— Моё лицо снова всё рассказало раньше меня.
— У него плотный график после Монако, — сказала она.
— И после полотенца, — добавила Софи.
Эдриан тихо выдохнул:
— Я уйду.
Тото посмотрел на всех сразу.
— Вот это и есть проблема. У вас слишком хорошее настроение для пятницы с такой деградацией.
— Мы компенсируем тревогу юмором, — сказала Софи.
— Тогда компенсируйте быстрее. Завтра квалификация.
Он ушёл так же быстро, как пришёл, оставив после себя рабочее напряжение и странное ощущение, что всем дали разрешение смеяться, но не расслабляться.
Вечером жара не ушла.
Она просто стала менее давящей.
Барселона подсветилась мягким светом, паддок постепенно редел, но воздух всё ещё держал в себе день: горячий асфальт, резину, пыль, кофе, усталость. Где-то в соседнем моторхоуме кто-то смотрел новости Ле-Мана, и Изабель на секунду увидела на экране ночные боксы, фары, другую гонку, другой ритм.
Двадцать четыре часа.
Она подумала, что Формула-1 иногда тоже ощущается как гонка на сутки. Только без права признать, что ты устал.
Леа прислала голосовое.
Изабель включила его уже на улице, стоя у задней части Mercedes с бутылкой воды в руке.
— Я видела видео с зонтом, — сказала Леа таким тоном, будто это было начало уголовного дела. — Просто хочу прояснить: это всё ещё называется работой или уже включает заботу? А то я начинаю теряться в масштабах ваших профессиональных обязанностей.
Изабель закрыла лицо ладонью.
Голосовое продолжалось.
— И ещё. Олли там был? Потому что на одном кадре он выглядел так, будто смотрит не на зонт, а на целую драму сезона. Я, конечно, не эксперт, но вообще-то эксперт. Перезвони. Или не перезванивай, если будешь снова отрицать очевидное. Всё, целую.
Изабель убрала телефон, сделала глоток воды и попыталась не рассмеяться.
Не получилось.
Сообщение от Олли пришло почти сразу после этого.
Олли:
Солнце оштрафовали?
Изабель:
Пока расследование.
Олли:
Передай, что я готов дать показания.
Она улыбнулась.
Изабель:
Ты сегодня очень юридически настроен.
Олли:
После Монако все немного юристы.
Пауза.
Потом ещё одно:
Олли:
Ты в порядке? Без шуток.
Изабель посмотрела на бутылку в руке.
На секунду подумала ответить привычное «да». Потом почему-то не стала.
Изабель:
Устала. Но нормально.
Олли:
Вот это уже похоже на правду.
Она не успела ответить, потому что телефон снова завибрировал.
Кими.
Кими:
Ты выпила воду?
Изабель посмотрела на бутылку. Почти пустая.
Изабель:
Да.
Кими:
Подозрительно короткий ответ.
Изабель:
Потому что я правда выпила.
Кими:
Горжусь.
Она закатила глаза.
И улыбнулась.
Потом пришло сообщение от отца.
Отец:
Следующая пятница, как я и говорил.
Изабель прислонилась плечом к стене.
Изабель:
Мог бы хотя бы притвориться, что рад оказался неправ.
Отец:
Хорошо, что ты не забываешь пить воду.
Она нахмурилась.
Изабель:
Кто тебе сказал?
Отец:
Никто. Я знаю тебя.
Она долго смотрела на экран.
Отец не стал писать больше. И это было в его стиле: сделать маленький шаг, потом остановиться, чтобы не испугать ни её, ни себя.
Изабель убрала телефон и посмотрела на паддок.
После Монако она думала, что самое трудное — сказать вслух «не только работа».
Барселона быстро объяснила: труднее — не спрятаться обратно, когда кто-то услышал.
Леа услышала и теперь смеялась в голосовых.
Олли услышал не фразу, но паузы вокруг неё.
Кими помнил Майами и приносил воду так, будто это было так же важно, как удержать лидерство после рестарта.
Джордж пытался доказать, что всё ещё здесь.
Отец писал сухие сообщения, в которых становилось больше тепла, чем он хотел показывать.
А Изабель стояла в жаркой Барселоне, с пустеющей бутылкой воды в руке, и впервые не могла честно сказать, что всё под контролем.
Потому что не всё было под контролем.
И, может быть, именно поэтому впервые за долгое время оно казалось живым.